Удовлетворённое желание

      Аято не шибко любил солнце. В его комнате, в Инадзуме, норэн тёмные, практически не пропускают свет, а помещение освещается слабо работающей лампой. Потому Тома так не любит бывать у него, когда Аято дома. Нормальный свет там бывает только в его отсутствие.       В Фонтейне яркие дни, непривычно светлые шторы и бьющие лучи сквозь окно по утрам. Раздражающий звон будильника в его, по сути, выходной, только усугублял и так ужасное, по его скромному мнению, утро.       Через силу он разлепил глаза, жмурясь от яркого утреннего света солнца. Со вчерашнего дня Аято очень устал, напрочь забыв отключить будильник.       Это, конечно, удобнее, чем просто полагаться на сон Томы в Инадзуме, но для него куда приятнее видеть его добрейшую улыбку по утрам, оповещающую, что пора вставать, чем громкий шум на самое ухо с утра пораньше.       Аято зевнул, приподнимаясь и отключая будильник, после сразу же заваливаясь обратно в кровать, потянувшись за плюшевой игрушкой в виде себя же, натягивая одеяло повыше и поворачиваясь на другой бок. Игрушка у груди приятно ощущалась, напоминая о сестре. Аято не может чувствовать любви, но привязанность, хоть и с трудом, у него может сформироваться. И фантомное ощущение поглаживаний по голове, как делала Аяка, когда он сильно долго засиживался за работой и без сил заваливался спать, скрашивало утро.       Стало спокойнее.       Обычно он ворочался по несколько часов, если до этого спал этой или прошлой ночью, в совсем крайних случаях и в дни, когда Аято не особо устаёт, могло быть и позапрошлой, но при случайном пробуждении засыпает довольно быстро, потому уже практически дремал, ни прошло и пяти минут с того, как сам проснулся по своей же глупости.       Немного побаливала голова, но это было терпимо.       А вот что не было терпимо, это то, что посреди его замечательной и спокойной дрёмы кто-то за дверью постучал, сгоняя и малейшие намёки на сон.        — Господин Камисато, — раздался немолодой, немного уставший, несмотря на раннее утро, голос. Скорее всего человек также недавно проснулся. Приятно осознавать, что не одному приходится плохо вставать по утрам. Только вот у него сегодня, к счастью, выходной день. Жаль, что вдали от Томы и Аяки. — Приношу извинения, если потревожил. Позволите ли войти?       — Что-то важное? — отстранённо поинтересовался Аято, почти сразу выдавая добродушный привычный голос. Будто это не он только что злился на несчастный будильник, который сам же и забыл вчера выключить.       — Нет.       — Подождите за дверью, — Аято выдохнул, сбрасывая с себя одеяло. Игрушку спрятал под подушкой.       Он наспех встал с кровати, поправляя край одеяла, чтобы создать иллюзию заправленности. Выглядело не совсем аккуратно, но Аято и не рассчитывал, что человек за дверью будет придираться. Аято в целом не расчитывал, что тот ступит хотя бы на порог комнаты.       Руки беспорядочно роются в прикроватной тумбочке, а брови сводятся к переносице. Надо было кому-то в столь ранний час приходить к нему? Тем более, когда ещё и нужно отворить дверь, а не отдать распоряжение через неё, не вставая с уютной постели.       «Если что-то неважное...» — недовольно думается ему, хватая расчёску с ящика тумбы и неосторожными движениями проходясь по волосам. Также медленно и натягивает на себя хаори, перекладывая расчёску из одной руки в другую. Зубцы от резких движений приносят боль, но Аято старается не обращать внимания.       Хаори мягко легло на плечи, скрывая за собой смятую от сна юкату.       В зеркало на него теперь смотрел обычный Аято. Опрятный, с малейшими остатками сонливости и, на удивление, без видимых мешков под глазами.       Он фыркнул, заправив выпавшую прядку за ухо, обыграл привычную полуулыбку перед зеркалом, оттянув край губы вверх пальцем. Людей вадило его добродушное лицо. Аято, с тяжёлым вздохом, будет не против и наедине с собой неискренне насмехаться над буквами на бумаге.       — Простите за ожидание, — сказал он, даже прежде, чем открыть дверь, и предстать перед явившимся.       Выйдя в коридор, Аято сделал низкий поклон в знак уважения и извинения, чем, кажется, даже слегка смутил собеседника.       — Не стоит извинений, — мужчина помотал головой, махнув рукой в его сторону и приулыбнувшись. Хотел сказать что-то ещё, но Аято перебил его:       — Что вы хотели? — его взгляд уцепился за конверт в руках напротив, между примерно соприкасающихся пальцев, из-за чего письмо свисало между указательной и большой фалангами.       Светские беседы Аято не любил.       — Вам передали приглашение в оперный театр на представление иллюзиониста Лини, — конверт протянули к нему в руки. Аято вскинул брови, с лёгким лётом удивления рассматривая его. Он совсем забыл про него и про то, что обещал встретиться в свободное время в Фонтейне.       — Спасибо, — Аято кивнул, спрятав конверт за ворот хаори. Разбираться со своей забывчивостью довольно важных моментов будет точно не при посторонних. — Можете идти.       — Хорошего дня вам, — утренний собеседник мешать не стал, поклонившись также, как Аято при выходе из номера.       И Аято, конечно же, умолчит, что поклонился тот абсолютно невежливо, недостаточно низко, выразив только неуважение к комиссару. В душе совсем на секунду вспыхнула толика наслаждения от чужого незнания, но пропала она также быстро, как человек скрылся за толстыми белыми стенами коридора.       Аято забыл на время про Лини. Заваленный работой, он не всегда находит время ответить и на письма Томы и Аяки в Фонтейне, а в Инадзуме у него дел и подавно больше. Слишком редко выдаётся минутка вспомнить про то, что он, так-то, вступил в отношения со случайным, хоть и довольно известным пареньком из другого региона, и отписать ему пару строчек в письме. А тот, видать, даже так помнит о нём.       Поморщился. Дома бы его точно отчитали за бесчувственность.       Но Аято успокоился слишком быстро, возвращаясь в свою комнату и скидывая хаори обратно на кровать, сам заваливаясь поверх него и раскрывая конверт. Бумага лёгким движением приземлилась на пушистое одеяло под ним, а голове стало легче на мягкой поверхности.       Пред глазами Аято предстал красочный билет-приглашение. Он быстро прошёлся глазами по тексту. Половину понял с большим трудом, потому что в фонтейнском не силён, а если и берёт книги из Фонтейна, то пытается найти на известном ему языке.       Некоторую часть всё же понял. Например то, что нужно приходить к семи вечера.       «Девять утра», — Аято оглянулся на часы, недовольно смотря. А мог доспать.       Он думал вновь отказаться.       Фокусы его скорее интересуют с точки зрения самого фокусника, а не зрителя, потому на подобных представлениях бывает нечасто. Ему, как правило, такое просто неинтересно и скучно.       Другое дело, что в данном случае важнее к кому это приглашение и, возможно, от кого. Аято готов поспорить на собственный сон, коего ему и так недостаточно, что конверт пришёл от самого Лини. Только вот как тот прознал, где именно Аято находится?       В ходе недолгих размышлений, решил, что при встрече и узнает. Главное не убить, если всплывёт что-то, что Аято будет не по душе. Лини с ним на редкость откровенен, и вряд ли даст себе соврать. От чего-то он уверен, что Лини может побояться, но всё же скажет ему правду, что, возможно, его правда сильно разозлит.       Он лениво перевернулся на другой бок, зацепившись взглядом за шкаф. Всё равно ведь не уснёт уже? Можно и прогуляться по городу.       Устало поднимается с кровати, зевнув. Аято ещё раз краем глаза глянул на билет. Будет ли вежливо отказаться, когда ему уже раз сотый точно бесплатно, в качестве подарка, желая сделать приятно, преподнесли билет на собственное представление? Или, может, пойти, и устроить для Лини своё представление? Тот давно его привлекал не только своей принадлежностью к фатуи.

***

      — С Камисато Аято?! — раздался крик практически на всю улицу от Паймон, а Лини поспешно постарался закрыть ей рот. Итэр рядом с ней начал тихо хихикать в ладонь от такой реакции спутницы.       — Тише! — Лини растерянно посмотрел на неё, потом и на Итэра.       — Паймон, — Итэр усмехается, наигранно-недовольно, но и с улыбкой, смотря на названную.       Паймон и сама быстро закрыла рот руками, помотав головой и осматриваясь по сторонам, чтобы убедиться, что люди вокруг лишь мимолётно обратили на них внимание. К счастью, в Фонтейне не особо много людей знают, кто такой Аято. Если и знают, то это люди у власти.       Лини облегчённо выдохнул, приложив ладонь к своей груди. Его даже слишком смутила подобная реакция на новость о том, что он начал встречаться с Аято. Тот даже удивился, что Итэр и Паймон знакомы с ним, причём, более того, лично. С другой стороны, тут нечему удивляться. Они побывали много где, а Аято где-то там, за морем, достаточно известен. Возможно, наоборот было бы странно, если бы путешественник не был знаком со знатной личностью Инадзумы?       — У Паймон просто так много эмоций! — она помахала своими маленькими ручками, в попытках выпустить часть удивления. — Лини и Аято вместе?       — Давайте отойдём в более тихое место, — он неловко почесал затылок. Не было особого желания распространяться об этом на всю улицу.       О Аято тут практически никто не знает, но Лини предстаёт перед публикой, а если прознают, что он в отношениях, причём ещё и в однополых, то будет плохо.       Одной судимости с головой хватало.       Итэр на его предложение лишь кивнул, проходя вперёд Лини и махая рукой, чтобы они шли за ним. Удивительно, как тот совсем недавно явился в Фонтейн, но город уже знает чересчур хорошо.       — Только рот закрой, когда лететь будешь, — наконец подал голос и путешественник, усмехаясь и оглядываясь на Паймон. — Вдруг ещё о чём-то проболтаешься, пока идти будем?       — Эй! — Паймон недовольно посмотрела на него, подлетев и легонечко ударив по затылку. Явно так, чтобы особо не навредить ему, но показать то, что ей не понравились слова Итэра. Тот на это лишь залился заразительным смехом. Лини тоже рассмешило. Только менее заметно, чтобы уже ему не прилетело от Паймон.       Итэр рванул вперёд, прикрикнув, чтоб догоняли. Скорее всего, в очередной раз хотело подразнить спутницу, но Лини в догонку побежал за ними.       Погода стояла на редкость хорошая с утра. В Фонтейне часто бывают солнечные дни, но сегодня он будто был особенным. Рано утром не бывает дождей и город, обычно, не уродует слякоть и режущий, противный запах мокрого асфальта, пронизывающий весь город.       Лини надеется, что если дождь сегодня и будет, то грибной и несильный, дополняющий мягко оседающую на коже лёгкую духоту.       Но сейчас солнце было некстати. Под палящими лучами усталость накатывала быстрее.       Паймон паралельно что-то кричала путешественнику, но Лини особо не выслушивался. Не мог вслушаться. Как выяснилось, за путешественником ему не поспеть. Икры ног начала нанизывать тупая боль ещё на полпути.       Бежа по городу, он немного выдохся. Выносливости у него меньше, чем у Итэра, хотя бы потому, что ему не приходится извечно бегать по разным уголкам Тейвата. Забежав за какой-то угол, в и вправду тихое место, Лини выгнулся, схватившись за колени и несильно сжимая их с тяжёлой отдышкой. Горло жёг воздух, а ноги сильно болели. Он опёрся о стену сзади него, съезжая на холодный асфальт под ним и прислоняясь согнутыми пальцами ко лбу. Нужно отдохнуть.       Краем глаза заметил движение с правой стороны, повернув голову. Ничего не было.       — Ага, ты в тупике! — обозначила факт Паймон, дотрагиваясь ручкой до плеча Итэра и довольно улыбаясь. — Паймон поймала тебя!       — Да-да, — саркастично произнёс Итэр, сложив руки на груди, будто совсем не устал столько бегать. Они же, можно сказать, только что пробежали с два километра, может, чуть больше или меньше?.. — Выдохся? — тот обратил наконец внимание на Лини, немного взволнованно смотря на него и подходя сзади, поставил руку к нему на плечо. — Прости, — он неловко улыбнулся. Было немного стыдно, что случайно заставил за собой бежать такое расстояние.       Лини помотал головой, мол: «Ничего страшного», — выдавливая из себя улыбку, всё также пытаясь восстановить дыхание.       Итэр протянул ему руку, помогая встать на ноги и придерживая его за плечо.       Икры покалывало, и Лини был даже не уверен, что сможет нормально ходить ближайшие пару часов.       «Ладно, — думает. — Попрошу помощи дойти, а потом сам разберусь».       Его чуть пошатывало в сторону, но Итэру хватало сил удержать его. Прижимая к себе и тяжело выдыхая, он сочувственно посмотрел. Было время, когда также уставал, и Лини отчасти сейчас напомнил Итэру себя в прошлом.       — Лини устал? — Паймон подлетела к ним, с непониманием смотря на него. Ну, ей всё-таки тоже не привыкать летать по таким расстояниям, потому единственным, кто устал, был Лини.       — Немного... — Лини кивнул, выпрямляясь, конечно, не без помощи Итэра, и посмотрев назад.       — Пойдём сядем, — улица в целом тут была не особо людная, поэтому им необязательно тут толпится.       Лини поспешно согласился на предложение, радуясь, что даже просить не пришлось сквозь неловкость. Итэр потянул его назад, ведя до скамейки, а Паймон закружилась вокруг них, прикрывая глаза от солнца ладонью и смотря по сторонам.       Даже с помощью Итэра было немного трудно идти. В какой-то момент он и вовсе чуть не упал, но его схватили, сразу же усадив на скамейку. Лини хотел извиниться, но не успел. Паймон слишком разговорчивая, и хотелось всё же узнать подробностей недавно выяснившейся информации:       — Ты встречаешься с Аято? — начала она, вопросительно смотря.       Тот замялся. Было неловко говорить об этом и уже раз сто успел обвинить себя в безрассудности, когда проговорился путешественнику о том, что находится в отношениях. Более того, проговорился, с кем именно, абсолютно забыв, какая спутница у него любопытная. А по опыту общения с этими двумя знает, что если прилипает кто-то один, то не отлипают потом вместе.       — Ну... — даже не знал с чего начать. Что сказать? Может, попробовать оправдаться, что не так выразился? Или уже не стоит скрывать правду, чтобы снова не подрывать их доверие, как тогда, в суде?       — Ну? — подначивал беззлобно Итэр на ответ, также с интересом смотря. Он не столь разговорчив, как Паймон, но было видно, что ему тоже интересно.       — Вы не так поняли... — решил всё-таки оправдаться Лини, разводя руками в сторону и улыбаясь. Теперь бы отговорку какую-то придумать. — Я же пошутил просто, — он отвёл взгляд в сторону, краем глаза заметив, что за колонной неподалёку кто-то находился.       Только вот кто именно рассмотреть возможности не было. Его отвлёк чужой голос.       — Всё мы так поняли! — Паймон помотала головой, недовольно посмотрев на него и складывая руки на груди, дуя щёчки на то, что тот попытался их обмануть. Причём слишком уж явно.       — И хотим подробностей, — Итэр кивнул, взяв его руку в свою и приулыбнувшись. — Мы не давим, просто интересно. Тебе же не может быть известно из неоткуда его имя, так?       — Неудобно об этом говорить... — с добротой Итэра решил, что всё же отговорится. Причём у него ещё и был весомый повод не говорить.       Лини сжал руку Итэра, коснувшись пальцем до его плеча и кивнув в сторону, откуда за ними предположительно сейчас следили.       Тот сначала не понял, выглянув из-за Лини и пытаясь хоть что-нибудь рассмотреть в той стороне, куда указал Лини, но ничего не увидел. В частности из-за того, что сам же Лини прикрыл ему лицо ладонью. Если следят, то так явно указывать на то, что слежка замечена, не стоит       Даже Паймон притихла, спрятавшись за Итэром. Она также пыталась что-то рассмотреть, но лишь куст шелохнулся, оповещая о том, что оттуда только что кто-то быстро ретировался неизвестно куда.       — Кто это? — поинтересовалась она, посмотрев на Лини, будто он должен был знать, кто только что был за колонной неподалёку.       Лини на её вопрос пожал плечами, немного напрягаясь. Кому вдруг понадобилось подслушивать его? И если это какой-то самый обычный житель, то на Лини ведь могут подать в суд, услышав о однополых отношениях, и не факт, что путешественник снова будет помогать ему.       А могут и не подать в суд, а просто разнести слухи по Фонтейну. Но это ведь тоже прямая дорога на порог зала суда.       Он приложил палец к губам, показывая, чтобы те не проболтали лишнего. Если увязался хвост, то было бы славно избавиться от него поскорее. Или, хотя бы, проучить. Только вот как, если у него больные ноги, после случайно вышедшей пробежки по городу?       Итэр кивнул, внезапно вставая со скамейки.       — Не хочешь фонты? — с долей лжи — Лини за все свои годы научился различать, особенно если она не очень умело отыграна — произнёс Итэр. Врать язык у него подвешен не был. Путешественник уж очень искренний в своих намерениях.       Тем не менее, Лини понимает, что тот хочет сделать, потому кивает:       — Не откажусь, — но что-то ему подсказывает, что следящий не слишком глупый для подобной обманки. Но попытка не пытка ведь? Лини мало что может сделать сейчас без возможности ходить.       — Хей! — восклицает Паймон, с непониманием смотря то на Итэра, то на Лини. Кажется, она совсем ничего не понимала. — Разве мы можем оставлять Лини одного? — шёпотом уточняет у путешественника.       Он, к сожалению для Лини, отвечает ей что-то на другом языке, после чего она моментально принимает более весёлый вид, закивав.       Оба отходят от него, оповещая, что скоро вернутся и просят, чтобы Лини не скучал.       Вообще-то, он и не собирался. Если забыть, что только что застал неизвестного, что явно выслеживал его, то тут было довольно спокойно и тихо, чуть ли не делая это место неплохим уголком для отдыха от суеты. И почему он раньше не замечал, что в Фонтейне бывают такие тихие улочки?       Лини откинулся на скамейку, закидывая руки на спинку прикрывая глаза. Правда, после всё равно открыл. В его-то ситуации опасно отвлекаться от происходящего вокруг него.       Но усталость от бега даёт о себе знать, и он откидывает ещё и голову, смотря в небо. Мысли испаряются, со временем не оставляя и места всему тому, что не связано с человеком, из-за которого он и попал сейчас в такую ситуацию. Вернее, не совсем из-за него, да и вообще он лишь совсем косвенно связан с неумением Лини держать язык за зубами в присутствии людей, которым тот доверяет. Итэр и Паймон изначально даже догадываться не должны были о его отношениях с Аято. Теперь же к нему много вопросов и, возможно, очередной порции недоверия, если те заметят, что Лини вновь что-то недоговаривает.       Забавно, но Аято первый человек в его жизни, которому Лини просто доверял. Камисато был для него слегка странноватым: не всегда угадывались эмоции, не каждый раз Лини мог вызвать у него удивление фокусами, которых, тот был уверен, Аято никогда не видел. Самое главное, тот даже не в курсе, как именно он к нему относится.       Аято говорил, и не раз, как сильно любит Лини, и тот ему верит. А поводов сомневаться в этом не было, ведь Аято каждую их встречу выражал любовь и в действиях. Объятия, как бы невзначай, поцелуи (Лини вообще заметил, что тому целоваться больно уж нравится), да и в целом он готов был заплатить за любую хотелку Лини. Но сам Лини этим никогда не пользовался, отговариваясь, что у него есть деньги на расходы. Иногда это было смущающе, ибо Камисато в некоторые дни был и порядком настойчив, и даже, как Лини думал, по незнанию иногда слишком давил на него. Мол, на свои деньги он может купить что-нибудь Фремине с Линетт и сэкономить на встрече с ним, ведь Аято всегда хватит моры заплатить за него.       Были и другие причины, почему платить должен был именно Аято. И Лини всегда ломался под ярмо этих слов, но никогда не винил его.       Суть не в любви, а что Камисато просто будто был другим по сравнению со всем его окружением. Лини доверял Аято, позволил себе с ним поделиться некоторыми моментами из детства. Не всеми, но некоторыми сокровенными точно. В лице Аято читалось лёгкое сочувствие в тот момент, но жалеть его не стали. Более того, он наоборот хвалил Лини за то, каким тот был молодцом, что пережил то время.       Но вот со стороны самого Аято были вопросы. Тот проявлял заботу, любовь, волнение, был рядом, если то потребуется, но Лини так и не понял, есть ли у него какое-то доверие вообще к Лини. Он будто просто был. Проявлял интерес к Лини, но, к примеру, о своём прошлом рассказывал не слишком подробно, ограничиваясь тем, что у него было всё хорошо, а детство ничем не отличалось от прошлого других людей знатного рода. Как ему сказали, с какой-то больно загадочной и ехидной ухмылкой: «Скучное и не о чем рассказывать, особенно тебе». Тогда Лини даже не знал, как реагировать на это. Что вообще Аято подразумевал под этой фразой? Что-то обидное? Просто считал, что Лини будет неинтересно слушать про детство богатенького ребёнка, коему просто повезло родиться в обеспеченной семье? И стеснялся ведь сказать, что ему наоборот хотелось бы послушать.       Лини сильно не задумывался. С души Аято перешёл на его красоту. Нравились ему эти шрамики на лице, которые Аято старательно скрывал. Родинка под губой, в которую Лини его тоже целовать любил. И глаза, которые становятся то синими, то фиолетовыми для него, а на прямой вопрос, какой у Аято, собственно, цвет глаз, ответили уклончивым: «А ты какой видишь?». После этого Лини предпочёл думать, что он дальтоник, а у Аято вообще какой-нибудь голубой цвет, хотя и намёка на голубой не было. Не считая того, что Аято с ним встречается, а ещё у него волосы, по крайней мере со слов самого Аято, от природы имеют голубой цвет.       Из внешних признаков Лини нравился больше всего голос Аято. У него он почти всегда спокойный, негромкий, да и за годы правления в Инадзуме выработалась поставленная речь, от чего его было только интереснее слушать. В голове невольно проигралась фраза. Так, как обычно говорит только Камисато:       — А фонта-то, вроде, в противоположной стороне продаётся? — после чего последовал смешок.       Лини даже не сразу осознал, что это было далеко не в его мыслях. Что о фонте он и не собирался думать, и фраза пришла не из закоулков разума, а с левой стороны от него.       Тот вздрогнул, резко обернувшись и удивлённо смотря на с ниоткуда взявшегося Камисато пред собой. Он-то что вообще тут делает? Не верит, что мог настолько отключиться от реальности, чтобы не услышать, как к нему приближаются чужие шаги.       Аято складывает руки на груди, ехидно смотря на него. Лини понемногу расслабляется — Аято ему незачем бояться.       Тот обходит скамейку, приземляясь на неё и закидывая руки на спинку. Игривые огоньки всё также играли в лавандовых глазах, а в руке, находящейся позади Лини, покоился стаканчик чая с молоком, зажатый меж всеми пятью пальцами у крышки. Аято немного потрясывает его со скуки и повисшего неловкого молчания, смотрит на белобрысую макушку. Внимательно так, с нежнейшей улыбкой, что любая тревога отпускает.       — Что ты тут делаешь? — чуть успокаивается Лини, прильнув к нему в объятия и упираясь щекой в его грудь. Совсем миленько устроился у него под боком, чуть ли не под сердцем, слыша, как оно размеренно стучит.       — Мимо прогуливался, — кидает Аято, запрокидывая локоть ему на плечо, чеша Лини за ушком. С его лица так и не сходит улыбка. — Так, фонта же за тем углом? — кивает в сторону, откуда предположительно пришёл. В глазах Аято плещется ещё и лёгкое сомнение. Вряд ли путешественник не знает вдоль и поперёк весь город.       — Да, — Лини кивнул, даже не смотря, куда тот показал. Он уже спрашивал, в правильном ли направлении пошли Итэр с Паймон, и был прав.       В ответ больше не услышал ничего, кроме неразборчивого бурчания и чувства, как его прижали к себе сильнее, целуя в лоб. Аято больше ничего не говорил, замолчав, вплетая свои пальцы меж его волос, ногтями осторожно проходясь по коже.       Стаканчик остался покоиться рядом с ними, и всё вокруг почему-то совсем затихло, прерываясь только тихим ветром.       Присутствие Аято было приятным, хоть и ничего особенно сильно сейчас не изменилось. Лини всё также сидел в тишине, скучающе прикрывая глаза. Только жался теперь к прохладному телу, ластясь о руку на голове. Может, и не зря Аято его один раз сравнил с котиком. Милым таким, тёплым и красивым.       Лини поднял голову вверх, рассматривая лицо напротив. Аято, кажется, о чём-то задумался. А после повернулся, отозвавшись на знакомый удивлённый детский голос:       — Аято? — позади наконец вновь объявились Итэр и Паймон. Первый вертел в руке какую-то вытянутую светлую палочку.       Лини от такой внезапности вздрогнул, тоже оборачиваясь, с облегчением выдыхая, когда увидел знакомые лица. Его внимание сразу же привлёк предмет в руках Итэра, но при попытках рассмотреть, тот сокрыл его в кулаке, крепко сжимая и упирая руку в бок.       — И вам привет, — тот даже не испугался резкого появления, привычно приветливо, с ноткой хитрости, изгибая губы в улыбке. Чужая рука пропала с плеча, оставляя неприятный осадок от пропажи объятий. Но новые заводить он не стал, да и Аято не в курсе, что Лини случайно умудрился проболтаться об их отношениях.       Итэр привычно промолчал, помахав рукой. Зачастую, как и сейчас, тот давал говорить вместо него Паймон. Либо не давал, а она просто начинала говорить, не давая произнести и слова. Лини, вообще, хотелось послушать и Итэра, но он так ничего и не сказал в качестве приветствия, также обходя скамейку и садясь по левую сторону от Аято.       — Было что-то вокруг? — на всякий поинтересовался Лини, переходя на местный фонтейнский язык. Он более чем доверяет Аято, но даже ему, наверное, лучше не знать о том, что кто-то следил.       — Совсем ничего, — Паймон немного расстроилась, заводя руки за спину.       — Вообще, было, — сразу же опроверг слова спутницы Итэр, мотнув головой. Он раскрыл руку, выставив её перед собой. Там красовалась трубочка, явно совсем недавно побывавшая в какой-то жидкости.       — Но это ни о чём не говорит, — она выдохнула, подлетая к Итэру и складывая руки на груди. Паймон и изначально, придя сюда, была не в лучшем расположении духа. Вероятно, Итэр и она уже убедились, что упустили преследователя.       Лини подцепил трубочку меж пальцами, вертя по сторонам, потом и обратил внимание на Аято. По его взгляду трудно было сказать, о чём он сейчас думает, но взгляд явно также был прикован к найденному предмету. Но его интерес можно было списать просто на то, что он не понимал, о чём идёт речь. Аято ему не раз говорил, что не понимает здешнего языка и никогда не пытался учить его из ненадобности.       Итэр, сидевший рядом с Аято, обращал внимание скорее на стаканчик около него, чем на самого Аято. Незаметно, даже не спрашивая разрешения, он взял его, покачав в руке. Тот был наполовину полон.       Лини будто внезапно озарило, и он повернул голову к Аято, подставляя трубочку к ближе его лицу:       — Это не твоё?       — Моё, — послышался смешок, а после у него резко выдернули эту самую трубочку, сгибая её у середины большим пальцем.       — Твоё?! — наменее спокойно всех остальных тут отреагировала Паймон, от удивления вскрикнув и приложив ручки к груди, отклонившись назад. — Почему ты сразу не сказал?! — она надулась, упирая руки в бока. От такой реакции и Итэр разразился смехом, но поспешил прикрыть рот, чтобы не обидеть.       — Ты следил за нами? — Лини также стал слегка недовольным, сводя брови к переносице. Неприятно. В груди кольнуло от кивка, ещё и с такой самодовольной улыбкой.       Он доверял Аято, поэтому так тяжело осознавать, что тот почему-то выслеживал их, особенно при невозможности подобрать хотя бы один возможный вариант, почему он мог это сделать.       Кажется, всей этой ситуацией не был возмущён один лишь Итэр. Ему было скорее интересно, но он до сих пор отмалчивался.       — За тобой, — поправил Аято, а Лини немного удивлённо посмотрел на него. Злость вмиг отпустила. — Ждал, когда ты один останешься, чтоб подойти и не мешать, — и по-доброму так улыбнулся, что даже Паймон поумерила свой пыл.       Лини и сам улыбнулся, неловко отводя взгляд. Было стыдно теперь, что так по незнанию обвинил Аято в слежке ради чего-то. Итэр вздохнул.       — Ну, мы пойдём, наверное...       — Куда? — Паймон удивилась, посмотрев на него. Слишком резко он решил прервать их встречу.       Аято с Лини тоже обратили внимание. Особенно когда Итэр начал активно жестикулировать и говорить Паймон что-то тихо, на явно непонятном никому тут языке кроме его компаньона. Спустя пару секунд она быстро закивала, счастливо и заговорщически улыбаясь.       Оба не хотели мешать этим двоим, особенно, когда только по дороге назад завидели их вместе. Но тогда отвлечь пришлось, потому что хотелось выяснить, откуда появился Аято, да и убедиться, что они не оставляют Лини в опасности, тоже следовало. И Итэр заметил, как Лини расстроился, когда Аято перестал его обнимать.       — Да, пойдём! — Паймон привычно оживилась, упирая ладони в бока и задирая носик.       Итэр издал тихий смешок, подходя к ней и трепая по голове.       — Встретимся сегодня вечером, — адресовано было им двоим, хоть Итэр и не был уверен, что Аято также придёт.       Со слов Томы с Аякой, он вечно занятой. Даже если не учитывать их слова, то Аято они видят довольно редко и в большинстве случаев он занят, хоть и почти всегда не против завести непринуждённый диалог с ними хоть о внезапно начавшемся дожде во время фестиваля, при всей нелюбви Аято к светским беседам.       Аято, на удивление, кивнул, обозначая, что также будет присутствовать в оперном театре.       — Хорошего дня вам! — прикрикнул Лини удаляющимся фигурам Итэра и Паймон вдалеке, помахав рукой, радостным взглядом провожая их.       Повисло молчание, но оно было даже не неловким. Скорее некое приятное опустошение после активной беседы. На его плечо опять легла рука, прижимая к себе. Носом уткнулись к Лини в макушку, оставляя лёгкий поцелуй на его волосах.       Он и сам обнял его в ответ, закрывая глаза. Приятно было и помолчать, но всё же, тишину разрушил внезапный вопрос:       — Это от тебя? — перед глазами теперь красовался билет на иллюзионное шоу, который Аято получил ещё сегодня утром. Сначала Лини и не понял про что он. Потребовалось несколько секунд, чтобы понять, о чём конкретно его спрашивают.       Осознание настигло не сразу, но после этого он хитренько так улыбнулся, щуря глазки:       — А с чего ты взял, что это именно от меня? — он вопросительно посмотрел на Аято с явной насмешкой. — А вдруг это какая-то твоя тайная поклонница, которая хотела бы с тобой прийти на шоу твоего парня?       — Я не против выступить с тобой на сцене, но вряд ли я буду там сильно полезным, — Аято хмыкнул, поглаживая его по щеке. — Мало что смыслю в фокусах.       — Могу быть твоим наставником.       — Откажусь, — Аято также расплылся в улыбке, быстро чмокнув его в губы. Может, научиться было бы интересно, но у него есть важные дела вроде работы, а Лини сейчас просто повезло, что Аято этот выходной тратит именно на отдых, а не воспринимает как возможность успеть сделать то, к чему по сути сроки и не поджимают, но по его мнению, позже он этого не сделает. — Так признаешься всё же, ты или не ты мне его отправил?       — Я, — Лини кивнул, фыркая. — Не думал, что ты так быстро догадаешься.       — А ты, то есть, анонимно мне приглашение оставил? — утром-то не умудрился спросить, от кого приглашение. Слишком хотелось спать, мозг не варил и не довелось спросить. А оказывается, вероятно, даже вопрос ему бы мало что дал.       — Типа... — тот, кажется, немного смутился, опустив голову вниз, сразу же почему-то растеряв уверенность. — Я на днях видел просто, как ты в отель заходил, и оставил там записку вместе с билетом на ресепшене. Сам не показывался.       Аято подобному даже умилился, почесав Лини за ушком. Слежку за ним не вели, значит, ничего страшного нет.       К Аято снова прижались, успокаивая собственное смущение его поглаживаниями по плечу.       — Я приду, — после ещё и обрадовался. Были случаи, когда Аято отказывался в угоду работе. По памяти Лини, тот бывал там только раза два. Даже полтора, потому что один раз не досидел и ему из-за чего-то пришлось срочно покинуть театр. — Как у тебя глазки загорелись, — Аято опустил голову, целуя Лини в обе щеки.       Он решил умолчать о мыслях о том, что Аято не придёт. Тем более когда тот так искренне ему это говорит, с такой нежностью, что Лини в его объятиях готов поплыть, обнять и никогда не отпускать, и вечно говорить как сильно любит.       До него самым ожидаемым гостем там всегда был путешественник, но сейчас, наверное, больше всего ожидает там именно Аято. Он не авторитетное мнение, более того, с фокусами никак не связан. Как и Итэр вместе с Паймон, но между ними есть отличие: Аято очень редко испытывает удивление, чего бы Лини в обычное время не показывал ему. Может, это и было тем, что очаровало в нём изначально?       Аято он всё равно любит любым. И весёлым, и серьёзным, и заботливым, и полусонным (хотя он, вообще-то, постоянно говорит ему, что спит нормально и волноваться не о чем).       — Пройдёмся? — молчание вновь нарушилось вопросом. Аято тряс ногой, кажется, правда хотел немного развеяться. Слегка наскучило сидеть без дела. Редко ему выдаётся момент, когда он сможет провести время с Лини с чистой совестью.       — Я не против, но у меня ноги болят, — малейшее напряжение, когда Лини попытался встать, оперевшись локтями о спинку скамейки сзади и давя на ногу, и под кожей пробило болью, заставив свалиться обратно. — Икры...       Без слов Аято почти сразу же оказался перед ним на коленях, чем слегка его смутил. Сверху вниз, отчасти, кажется его лицо красивее, чем есть на самом деле. К щекам прилила кровь, когда тот немного ближе двинул головой к его паху, всматриваясь в глаза напротив. Перчатки оказались на коленях у Лини.       Холодные руки обхватили одну из ног, осторожно давя на икру и внимательно из-под ресниц смотря наверх, чтобы выловить малейшую эмоцию на собственные действия.       — Тут болит? — Аято и не смущал румянец на его щеках, вызванный явно их положением сейчас. Скорее, тот волновался, ощупывая голень и немного надавливая пальцами. Не до сильной боли, но чтобы некомфортные действия точно заставили поморщиться.       — Да... — почти отрезал Лини дрогнувшим голосом, поморщившись. Холод рук на коже почти обезболил.       Он прикрыл рот рукой, чуть ли не застонав, когда вокруг ноги сомкнулись две ладони, медленно проходящие вниз и надавливающие пальцами на мышцу под кожей. Лини шумно задышал, глубоко вобрав воздуха в лёгкие.       — Блять, Аято... — пробубнил Лини на фонтейновском, накрывая рукой его макушку и жмуря глаза. Синие волосы сжали в кулаке, не встречая никакого сопротивления.       Лини, говоря про боль в ногах, и не думал, что Аято будет готов посреди улицы встать перед ним на колени, пачкая собственные штаны, которые спасло только то, что в этот раз они были не белыми. Но и ничего против он и не имел: было сладостно, изредка перебиваясь лёгкой болью, но и та отдавалась до дрожи на пальцах и ресницах чем-то приятным.       Аято прислонился губами к его чулку, оставляя невесомые поцелуи на его коленке, глазами также неотрывно смотря на лицо Лини. Тот откинул голову назад, взглотнув, накрыв запястьем свои глаза.       — Тебе лучше? — совершенно невинный вопрос задаёт Аято, будто не видит, насколько Лини расслабился под его движения на голени.       — Тебе необязательно было... — несмотря на свои слова, он слабо кивнул, вызывая улыбку у Аято.       — Хочешь, чтобы я прекратил, лунышко? — по тону слышно, Аято не сдержал издевательских садистских ноток. Его лица он не видит, но готов поклясться, что он как специально смотрит на него абсолютно спокойно. Провоцирует, зная, какой Лини застенчивый до того, чтобы просить продолжить.       — Я... — и Лини правда покраснел. Более чем не против, чтобы Аято продолжил, но ему так стыдно просить его об этом напрямую. — Как хочешь...       На минуту повисло молчание, в ходе которого он и вернул себе прежнее спокойствие. Аято будто бы задумался над его словами, но массировать ногу не прекращал.       А потом чужая голова легла к нему на колени, самодовольно улыбаясь и прикрывая глаза. Глаза Лини сразу же расширились, брови вскинулись, а сам он ошарашенно глядел на Аято.       — А ты как хочешь? — продолжил подначивать его на более прямой ответ.       Ситуация казалась безумно странной. Совсем смущал факт, насколько Аято близко к его паху, что лишь с новой силой давало щёчкам рдеть, а руке совсем неуверенно ослабить хватку на его волосах, вплетая меж прядями пальцы.       По правде, были случаи, когда он задумывался о их первом разе. Конечно, в любом случае Лини бы оказался под Аято. Тот слишком напористый, инициативный, да и крупнее него, несмотря на свою почти больную худощавость. Только вот в реальности его подобные близкие жесты смущали.       Может, скорее потому, что сейчас они на улице и любой прохожий может случайно увидеть их. Хотя, Аято всё равно ещё с первого знакомства до глубины души нравилось его вечно смущать.       — А ты? — спустя недолгое время подал голос Лини вновь.       — Так, как хочешь ты, — Аято всё ещё избегал прямого ответа, что порядком уже начало слабо раздражать. Но в пределах разумного. — А я полагаю, ты не... —       — Просто помоги мне добраться до оперного театра, — перебил его тот, тяжко вздыхая. Кажется, такой ответ Аято вполне удовлетворил.       Вставать с земли он, по крайней мере, не спешил, всё также продолжая массировать ему голени. Ничего не стоило просто взять Лини на руки, но Аято никогда не любил лишнего внимания к себе со стороны прохожих. Особенно в неродном ему регионе.       Лини всё равно был бы и не против ютиться у него на руках, но взгляды Аято разделял. Никому не будет хорошо, если их заподозрят. А случай с путешественником ведь ничего страшного, так? Вряд ли ему нужно будет подавать на него в суд.       Он и не заметил, как Аято наконец встал с земли, а боль в ногах стала куда тише и терпимее, да и на ногах больше не покоилась любимая голубая макушка. Его рука предстала пред глазами, предлагая помощь. Лини, конечно, принял, хотя как бы ему не хотелось признавать этого, предпочёл бы и дальше так сидеть.       Совсем редко говорит про это, но с Аято порой так приятно просто молчать. Какого-то умиротворения от простых посиделок рядом в тишине он слишком давно не чувствовал от кого-то кроме Линетт.       Аято затянул его к себе в объятия, и Лини невольно снова прижался к нему.       — Стоять не больно? — он по-доброму усмехнулся на подобную, почти машинальную, реакцию на объятия, но при этом явно волновался. Или просто так казалось.       — Если только совсем немного... — Лини кивнул, медленно выпуская Аято из объятий, с разочарованием чувствуя, как холодные руки сходят с его тела, а их же обладатель отходит на шаг назад от него, просто чтобы взять его за руку и повести в сторону станции до Элизиума.       Перчатки, иронично, остались у Лини, но вместо того, чтобы отдать их Аято, припрятал у себя. Позже вернёт, но сейчас хотелось хоть по его личным вещам вспоминать мороз ладоней. Аято на репетицию Лини взять не может. Если и наплевать на своё личное негласное правило, что он не берёт никого кроме сестры и, изредка, Фремине на репетиции, дабы никто не узнал о секретах его фокусов, Лини просто искренне хочет увидеть на лице Аято хоть намёк на удивление. А до этого и никогда не думал, что, помимо реакции большинства публики, ему будут важны и эмоции какого-то определённого человека от его выступлений.       Лини сжал свою руку в его покрепче, поднимая взгляд на Аято. Шли они в тишине. Заводить неловкую беседу ни о чём не хотелось, уж тем более зная, что Камисато не любит диалоги о случайном, несильно важном.       Невольно пришлось засмотреться на черты лица Аято. Ранним утром он был особенно красив, когда на него падали лучи солнца. Зачастую его глаза доводилось видеть только в тёмное время суток. Тогда он был свободен от работы, и мог увидеться с Лини вечером, погулять по ночному Фонтейну, быть может, куда-то зайти, если кто-то из них решался организовать столь романтические встречи.       Но, наверное, утром он видел Аято только при их самых первых встречах. Обычно случайно пересекались, когда кто-то из них спешил по своим делам.       В таких случайных встречах трудно обращать внимание на внешний вид друг друга, когда вы малознакомые люди. Зато сейчас они никуда не спешат. А Лини узнал, насколько необычайно красивы глаза Аято в утреннем свете, что чуть ли не светятся.       У него тоже фиолетовые глаза, но он не уверен, что его светлый оттенок глаз будет отражаться также красиво.       — Чего ты такой красный? — диалог завёл, на удивление, сам Аято. Оно и ясно, Лини от собственных мыслей сдержать рдеющих щёк не мог.       — Задумался кое о чём... — Лини отвернулся от него, лишь бы тот не видел смущённого личика.       Каждый раз, когда ему неловко, то Аято смотрит так по-странному, с каким-то немым желанием чего-то в глазах. И как бы Лини не пытался понять, что тот от него хочет, но каждый раз не мог.       Холодные пальцы поддели подбородок, разворачивая к себе. Светло-фиалковые глаза раскрылись в замешательстве, а губы слегка разомкнулись, оставляя небольшое расстояние между друг-другом.       — Не отворачивайся от меня, лунышко, — его лицо изобразило дружелюбную усмешку. — Мне нравится твоё смущённое личико.       Удивление усилилось, а Лини закраснелся только больше, в этот раз не отворачиваясь.       Аято одобрительно хмыкнул, осторожно касаясь его щеки и поглаживая.       Кажется, Лини его заботливыми, слегка прищуренными глазами, восхищён куда больше обычного. Аято скрыл за своей головой свет солнца, закрыв его. И всё равно он теряется под этим тёмным, внимательным взглядом.       Холод от его щеки отстаёт, как только Камисато, метнувшись взглядом в сторону, замечает странные взгляды прохожих. Несмотря на это, руки всё также крепко переплетены в замок.       Это тоже может вызвать слухи, но Лини бы соврал, если бы сказал, что хочет, чтобы Аято отпустил его руку из своей.       Ладонь Аято грубая, больше, чем его собственная, потому ему так нравится держать его за руку. Она совсем другая. Не такая, как у Лини: тёплая, небольшая, но неожиданно мягкая.       Слов в слух Аято никогда произносить не боялся, потому он и в курсе, что тому нравятся его ладони. Только не в курсе, что Лини его не меньше. А, быть может, даже больше.       К его сожалению, Аято всё-таки расцепляет хватку друг за друга, стоит им подойти к лифту. Тут более людно, чем в местах, где они были до этого, потому тот не смеет жаловаться. Обоим важна репутация, никто не готов рискнуть ей ради большой любви.       И всё равно, в этом молчании он засматривается на черты лица Аято.       «Красивый», — расплывается в глупой улыбке от мыслей, пока Аято старательно делает вид, что не видит этого.       Возможно, Лини и не стоит знать, что скрывается за этой привычной, дежурной полуулыбкой, в которой он неизменно держит свои губы.       Тот и не думает. Только смотрит и больше влюбляется, делая шаг ближе.       Аято только думается, что же будет с их отношениями после выступления в оперном театре?

***

      В гримёрке темно, и светит только одна тусклая, догорающая лампа, размазывая свет кривыми толстыми фигурами по стенам.       От Лини слетает глухой выдох в кулак, а после и зевок. Реквизит осторожно складывается в коробку, а мозг находится почти в полусонном состоянии.       Неудивительно. Представление было сегодня как нельзя утомительным. Аято правда пришёл, и Лини был рад этому даже больше, чем видеть Итэра и Паймон в первых рядах зала. Просто они-то ходят сюда почти каждое представление, а Аято — как повезёт. Лини искренне был рад, что в этот раз повезло.       После представления хотел через гримёрку выйти в зал, как в прошлый раз, подойти, расспросить его, обнять, зацеловать. Сказать, как рад его видеть этим вечером, но, оглядывая зал после конца, Аято нигде не было видно. Но Лини клянётся, что видел его, когда прощался со зрителями. Остаётся тешиться только тем, что был тот от начала и до конца, что несомненно льстит и заставляет по-дурацки улыбаться.       Когда он думал о Аято в свободное время, то часто на его лице сверкала влюблённая улыбка. Часто на него за это странно косилась Линетт, спрашивая в довольно грубой форме, в порядке ли всё. Даже Фремине это замечал, задавая точно такой же вопрос, только старался смягчить углы в выражениях, что улыбка его становилась не глупой, а «вызванной из неоткуда».       Никому он не говорил о своих отношениях с Аято. Линетт с Фремине ничего бы не сказали о однополых отношениях. Кому, как не Лини об этом знать? Просто для него их отношения что-то нечто личное, интимное. Общий секрет, который они, даже не обговаривая, держат между собой. Лишь «Отец» знает, хотя это приносит, честно, неудобства. Она не очень довольна тем, что у него мысли забиты до ужаса красивым комиссаром, а не его прямыми обязанностями.       Дверь в гримёрку скрипит, издавая малоприятный слуху звук. Лини вздрагивает, оборачиваясь, но сразу же беспокойство сходит с него как потоком воды, стоит в силуэте узнать Аято.       Чёрт знает, как он сюда прошёл. Сюда стоит охрана, но его и не волнует это. Лини встаёт на ноги, чуть ли не бросаясь Аято на шею, из-за чего тот отшатывается на шаг назад, но обнимает в ответ, задорно смеясь.       Лини некоторое время только молчит, смотря на весёлого Аято. Да, быть может, он очарован им. И сегодня было трудно репетировать, вспоминая, насколько красивы были глаза Аято на свету солнца, и как яркие блики от лампы светятся в фиолетовых зеницах.       — Не так уж давно мы и не виделись, — паяснячает Аято, на что приходит очередь Лини тихо-тихо смеяться к нему в одежду, прижимаясь к холодному телу.       — Я всегда скучаю, — отвечает он.       И не врёт. Часто думает о нём, мечтает, вспоминает, как бережно касается его Аято, как нашёптывает какую-то незамысловатую инадзумскую мелодию, откинувшись спиной на дерево. А Лини прикрывает глаза и сопит у него на коленках, пока Аято не шатает его за плечо и не говорит, что пора бы домой. В отличие от него, за Лини есть кому переживать.       Каждое такое приятное расставание сопровождается обволакивающей печалью, что так не может быть чаще. Аято не бросит свою работу ради него — это очевидно. Если судить по его словам, он вообще мало ради кого бросает её. В основном ради, так и оставшейся для него неизвестной, Дионы, о которой он только и слышал, что та — единственная причина отвлечь его от тонн исписанной бумаги на столе.       Лини хотелось бы также, но каждый раз мотает головой при таких мыслях. Кто знает, что за Диона, и почему ради неё он готов отвлечься от столь важного для себя — да и не только себя — дела? Вдруг, на это есть другие причины? Да и сам статус Аято и говорит, что времени у него должно быть по минимуму. И с осознанием последнего внезапно становится легче, и вдруг больше начинаешь ценить каждую проведённую минуту вместе.       — Я знаю, — Аято сгибается, смотрит бесконечно сердечно на него, что Лини под его взором готов плыть от жары в студёных объятиях. — Я по тебе тоже, — выпаливает с придыханием он, касаясь его губ своими.       Лини растерянно раскрывает глаза, но почти через секунду успокаивается, отвечая на поцелуй. До сердца разливается теплота, и он притягивает Аято за шею ниже к себе, рукой вплетается в волосы на затылке, грубой хваткой сжимая их.       Аято расплывается в своей привычной улыбке от таких действий, опускает руки на его талию, стискивая в своих руках не менее страстно, любовно. Будто правда скучал.       Ему верят, что тот скучал. Тяжело не поверить, когда твои бока чуть ли не до ломанных костей сдавалиют родные руки, желая дать всю любовь, что только могут.       Мнёт губы своими, гладя свободной рукой Аято по спине, по чистой случайности вспомнив, как Камисато ему жаловался на боли в спине. Тогда он и узнал его возраст, но роли это не играло.       Да, восемнадцать и двадцать шесть звучит не очень. Лини плевать, потому что с Аято почему-то восемь лет разницы не чувствуется. Его не принимают за слишком маленького, не отпускают шуток по этому поводу. Вообще ничего не делают с этой информацией, всё также жалея его и говоря, что тот заслужил отдых после стольких лет стараний, нисколько не сбавляют любовные ухаживания, принимая возраст Лини как данное. Как что-то, что он не в состоянии изменить, но может наплевать на это и забыть, стирая из своей памяти как вещь несильно нужную и недостаточно интересную.       В такие моменты только и думается, что знай он чуть больше, то мог бы говорить Аято то же самое. Камисато не зря работает большую часть своей жизни на Инадзуму, уж точно не из неоткуда у него появилась черта в виде трудоголизма.       Лини находит свой отдых в Аято, совсем немного расстраиваясь, когда поцелуй прервали. Он будет скучать по Аято даже если они не виделись всего десять минут. Аято, как ему думается, заслуживает, чтобы по нему скучали. Иногда говорит, что лучше бы Лини его не вспоминал. В случае любого другого человека, можно было бы списать на обычную неловкость, но тут, кажется, была далеко не она. Говоря: «Не забивай себе голову мной», — ни красных щёчек, ни смущённого его словами говором. Только спокойная, струящаяся ручейком речь, и вновь его улыбка.       Полуулыбка — его повседневное выражение лица, но Лини находит в ней что-то очаровательное. Что-то, что заставляет сердце биться чаще при виде неё.       — Тебе понравилось выступление? — решает начать диалог Лини, спрашивая это всё с больно счастливым лицом.       — Могло не понравиться? — Аято хихикает, утягивая Лини за собой куда-то вглубь гримёрки, и тот безвольной, влюблённой куклой идёт за ним. — Очень, — наконец говорит более ясно, усаживаясь вместе с Лини на какую-то шаткую скамеечку. — Вы безумно постарались. Заслуживает похвалы.       У Лини от его слов чуть ли сердце не выпрыгивает из груди, и он, от переизбытка чувств, вновь сжимает Аято в объятиях. Аято и не против, но в ответ не обнимает.       — Приятно слышать, — мурлычет под боком Лини. — Я так боялся, что ты не придёшь...       — У меня есть причины не приходить? — Аято удивлённо смотрит на него. У Аято, разумеется, они на самом деле есть, но преследование самоудовлетворения своих потребностей превыше их. Тем более, у него вполне заслуженный выходной.       — Работа, — поясняет Лини, почему это Аято, собственно, мог не прийти.       И, в общем-то, попал бы, если бы Аято не посетила странноватая мысль ещё этим утром. Хотя, куда там, странноватая? Они в отношениях уже месяц почти, и стоит сказать спасибо, что тот не изменил ему с первым встречным или встречной, что для личности Аято, бывшей абсолютно на контрасте с его рабочим образом неправильной, вполне обычное занятие — найти в одном человеке то, что не мог бы дать другой, насколько бы близки они ни были.       Аято на его предположение молчит, поглаживая Лини по волосам. Морально успокаивает, как говорит, что ничего страшного в объятиях Аято не произойдёт. Лини, будучи слишком доверчивым к Аято, такому верит, расслабленно закрывая глаза.       — Устал? — спрашивает он, смотря на сонливого Лини, точно котика, что так жмётся к нему. Из притворной для себя же жалости обвивает его тело руками, на что чужие губы трогает более широкая улыбка.       — Да, — кивает. — А ты удобный.       — Да ты что? — уже правда недоверчиво косится на него Аято. Близкие люди говорят ему несколько другое, потому не верит. Аято в принципе мерит себя по словам Томы с Аякой. — Серьёзно?       — Я слышу иронию в твоём голосе, — недовольно подмечает Лини, приоткрывая глазки и поднимая голову вверх. — Ты правда удобный.       Аято усмехается. Лини, судя по всему, говорит чистую правду. И возмущается на его насмешку не иронично. Неужели для кого-то в Тейвате он правда удобный?       В любом случае, он тут скорее для того, чтобы помочь Лини расслабиться. Себе, конечно, тоже. Делает он это в первую очередь для себя, а не чтобы его возлюбленный отдохнул от суматохи после выступления.       Но Аято с событиями медлит. Может, просто показывает, втирается в доверие, что это будет их обычной, приятной посиделкой.       Лини зевает, трясь щёчкой о его бок. Точно кот, но Аято больно неприятно его сравнивать с кошачьими. Противно, даже мерзко.       — Я тебя люблю... — бубнит сквозь полусон Лини, и Аято находит в этом что-то донельзя милое. Миниатюрный, беззащитный и милый полусонный мальчик в его объятиях. Стоит ли себя сдерживать ещё хоть немного?       — И я тебя, — усмехается он. — Не спи, — пошатывает его Аято, и тот открывает уставшие глазки. Смотрит своими в его и зевает, прикрывая рот рукой. Старается не спать, но с любимым человеком, что вокруг тебя паутиной вьёт такую неестественно спокойную атмосферу, не спать получается с трудом. — До Дома Очага я тебя не потащу.       — Почему? — будто правда удивляется Лини. — Ты же меня любишь.       — Справедливо, — Аято вновь издаёт смешок. — Но это не повод засыпать на мне.       — Предложи вариант расслабиться по-другому, — хмыкает Лини, также улыбаясь. По выражению лица видно, что тот не ждёт правда каких-то альтернативных вариантов отдыха, лишь из вредности сказал.       Стоит ли ему знать, что после его слов Аято перестанет держаться, медленно заползая руками до ремней на бодике?       — А если предложу? — ухмыляется, а сзади звякают пряжки. Лини ощутимо напрягается, но не предпринимает попыток убежать. Вера, что Аято не сделает ему больно, куда сильнее, чем страх перед его внезапными странными действиями с недвусмысленным подтекстом. — Что ты скажешь?       — Ты же несерьёзно сейчас?.. — Лини нервозно оглядывается назад. Сзади бодик уже перестал так давить на тело, а сам Аято слегка навалился на него, целуя в шею. У Лини слегка участилось дыхание. Из объятий его он не выпускал даже так.       — Более чем серьёзно, — мотает головой Аято. — Я всё выступление безумно тебя хотел, знаешь? — и до него тоже, но возьмёт это на тот случай, если сейчас не получится убедить одним лишь небольшим промежутком времени. — Терпел, — специально выделяет это слово, чтобы Лини было более стыдно и он не смел отказаться. Аято ведь ждал этого, будет он сопротивляться этому частому тёплому дыханию в шею и обжигающим поцелуям? — И, в прочем-то, надеялся, что ты будешь не против отдохнуть таким образом. Неужели ты мне откажешь? — Аято погрустнел, отстраняясь от его шеи и поглаживая его по щеке.       Лини будет до одури стыдно отказаться и расстраивать его ещё больше, но и согласиться ему тяжело. Он доверяет ему и верит, но только вот сомневается, что Аято выступит в пассивной роли, а это значит, что в таковой будет он. Липкий страх кутает будто в плед, и тот вздрагивает от подобной мысли. Ему не по себе.       Вреда ему намеренно никто не причинит — это единственное, в чём Лини может быть уверенным в такой ситуации. А если причинят ненамеренно?       — Что ж ты побледнел? — прерывает его мысли мягкий смех Аято. Аято, который тут же правда вдребезги рушит слабую, но надежду на собственную активность в половом акте. — Я сделаю приятно нам обоим, не беспокойся ты так сильно, — он выпутывается из объятий Лини, утаскивая его со скамейки и таща до старого стола. — Всё будет хорошо. Ты девственник? — последнее уточняется будто невзначай, как разговор о погоде. Его это сначала напрягает, но в голове всплывает то, как Аято говорил, что до Лини у него была довольно разнообразная сексуальная жизнь, и кого-кого, но его такой вопрос смущать не будет.       Лини-то девственник, кстати говоря, во всех сексуальных смыслах, анально уж тем более. Иначе, наверное, он бы так сильно не боялся.       На вопрос Аято делает неуверенный кивок, пугаясь ещё больше, когда его припечатывают к столу. Сверху доносится понимающее хмыканье.       — Не бойся, — а в следующую секунду чужой голос садится разгорячённым воздухом на мочку уха. — Я не причиню тебе вреда, лунышко.       Лини вздрагивает под его голосом, но судорожно и неосознанно кивает, обрекая себя на согласие. Щёки рдеют почти как тогда, когда он видел Аято в лучах солнца, но на этот раз его любимого освещает лишь блеклый свет от лампы. Быть может, Аято и сам себе и луна, и солнце?       Он бы мог назвать его затмением, но ласкового прозвища от этого слова в голову не лезло.       А Аято осторожно очерчивает прохладными пальцами его бока, бёдра, доходя ими до верёвок на бодике, что медленно и мучительно развязываются, ослабляя хватку на теле. И с каждой верёвкой Лини клянётся, что ощущается, будто его душа открывается перед Аято всё больше. За месяц их отношений он не думал, что рано или поздно и вправду дойдут до этого. Мысли действительно раньше были, но всё в скором времени вдребезги разбивалось о возраст. Аято, не показывая того, что его хоть в какой-то степени волнует то, что партнёру всего восемнадцать, вероятно, тоже не должен был думать об этом. Зачем ему, будучи на восемь лет старше, пытаться переспать с кем-то малолетним?       Оказывается, Камисато правда просто настолько плевать на возраст.       Честно, Лини предпочёл бы больше сладких нашёптываний на ушко, что он молодец и изрядно постарался, а сейчас может наконец отдохнуть и ни за что не бояться, чем это всё, но вспоминает, что для Аято это, по всей видимости, важно. Скорее всего, для него — это такая же обычная форма отдыха прежде.       Что-то тёплое разливается в груди. Если Аято настолько сильно его хотел, то тот правда не изменял, и волноваться уж точно больше не за что в их отношениях?       Тот жадно целует ему плечи, а бодик совсем осторожно, как издевательски, сползает с его тела. Лини утыкается в собственные запястья и жмурится. Аято не чужой ему человек, но всё это слишком смущает.       Лини не видит, но спиной чувствует, как Камисато упивается его эмоциями с самодовольной садистской ухмылкой, которую Лини видел-то от силы пару раз, но та намертво отпечаталась в памяти.       Подозрения о садистских замашках Аято имелись. Тяжело было не заметить, как у того оживляются глаза интересом, когда перед ним кто-то страдает. А Лини сейчас не иначе, как морально умирает от бесконечной застенчивости, особенно когда поднимает ноги, чтобы Аято мог стянуть бодик с него до конца, оставляя полностью обнажённым.       По телу проходит дрожь. Голой спиной куда больше чувствуется холод от рук Аято. Лини бы поплыл от жара, но лишь удаётся дрожать, чувствуя, как морозят ладони по бокам, как ловкие длинные пальцы расстёгивают линию из пуговиц на рубашке.       Мороз оседает на живот. Лини тоже худощавый, но не до явной нездоровости. Аято любит его худобу. Тому нравилось уткнуться носиком чуть ниже солнечного сплетения под ворошащее голову тепло от уже его рук, блаженно прикрывая глаза. Нравилось расцеловывать каждый миллиметр кожи, и сейчас нравится наконец трогать, ощущать не под одеждой. Его обвивает чувство полной принадлежности и открытости Лини под ним.       Самому Лини страшно, но всё также не делает ничего против действий Аято, но последний уверен, что мог бы. Неужели столь сильной может быть привязанность к другому человеку?       Аято убеждён, что сам бы в такой ситуации нескрытно гневался, пытался сделать так больно, как только мог бы, вырывался, а после мстил. Долго, мучительно, главное — не физически, а морально, пока обидчика не терзали бы муки совести. Его слабая привязанность к людям не позволит им делать с собой всё, что заблагорассудится, потому его так удивляет, что Лини покорно лежит на столе перед ним.       Мягко нащупывает под только что раскрывшейся рубашкой сердце, жмётся, чувствуя усиленное биение внутри. Убеждается, что ему страшно.       — Ты боишься? — уточняет Аято, зная, что какой бы ему не дали ответ, но правда кроется на поверхности. Лини не скрывает своего страха.       — Да... — совсем не скрывает. — Это... Мой первый раз ведь... — зачем-то повторяет уже известную вещь ему, всё также надеясь, что сейчас всё прекратится.       — Я уже сказал, что всё будет хорошо, — старается успокоить, переворачивает на спину и мягкими поцелуями усыпает его шею, слыша над макушкой рваный выдох, и как руки замыкаются в замок меж его лопаток. — Доверься. Я не сделаю больно.       Лини, сам не поняв почему, кивает.       И не успевает сообразить, как нет больше перед ним голубой макушки, леденящего чувства на талии и внимательных фиолетовых глаз. Хотя, когда в такой темноте заглядываешь к тому в омуты, видишь, что там не привычные фиолетовые огоньки, а спокойное, как перед сильным штормом, ночное море.       О его глазах он не успевает думать больше. С трудом приходит осознание, что его возлюбленный прямо сейчас стоит перед ним на коленях, прислонившись губами к основанию члена, а рукой ведёт по всей оставшейся длине. Языком старательно очерчивает венки, проходится по головке и прижимается им прямо к уретре, вызывая у Лини совсем тихий стон.       — Аято... — шепчет Лини, боязно касаясь его волос на голове. Ещё утром он был куда увереннее в своих действиях, но тогда ему просто давали возможность ходить. Теперь же некуда деться, только жаться до боли поясницей к краю стола, часто вдыхая спёртый воздух в помещении.       Аято никак не реагирует, придвигается ближе, стараясь так помочь держаться на ватных ногах и не слететь с опустевшим разумом, когда тонкие губы вбирают в рот головку члена, проходясь вокруг уретры кончиком языка.       Губы жмутся всё сильнее к его члену. Лини смущается, но мысленно наслаждается тем, какой Аято красивый сейчас. Рука на его макушке слегка сжимает копну голубых волос, и всё это ему до боли напоминает то, что происходило этим утром.       — Блять, Аято... — точно также рвано повторяет он, сжимая локоны в кулаке. Аято не против, поэтому при резком рывке берёт глубже в рот, проходя руками по его голени, скрытой под чулками.       Лини вздрагивает, а в голове проносятся воспоминания сегодняшнего утра. Рука точно также ослабляется на его макушке, но в этот раз осторожно поглаживает его по голове, слегка приулыбнувшись, заметив, как Аято совсем на секунду растерялся от такого.       Губы вновь плотно сомкнулись вокруг члена, вырывая тихий стон. Уверенность Аято вернулась также быстро, как и ушла, потому насладиться намёком на удивление он толком не успел.       Но в памяти отпечатались синеватые, широко раскрытые в тусклом свете глаза.       Аято заглатывает почти до конца и Лини с непривычки не выдерживает, хватается за края стола и до побеления костяшек сжимает его. Громко стонет, стоит Аято поддаться назад и обвести губами головку, а пальцами пройтись по мошонке.       По гримёрке вновь со стоном доносится имя Камисато, которому только в радость, что в Фонтейне обычно хорошая звукоизоляция. Лини же наоборот кусает губы, стараясь хоть как-нибудь сдержать стоны. Ему неловко от всего этого, ещё больше смущает, что Аято искренне наслаждается всем.       Лини бы выгнулся, но только неприятно и до больного вжимается больше в край стола.       Аято будто ведёт себя как обычно. Свободной рукой нежно очерчивает кожу, мягко-мягко смотрит почти слезящимися глазами на него и улыбается так явно, насколько может.       До невозможности тому нравился вид растрёпанного Лини, что уже, в отличие от него, на приятные действия со стороны Аято реагировал громко, несмотря на все попытки подавить звуки.       — Аято!..       Он и не рассчитывал, что Лини хватит надолго, потому нисколько не удивляется, когда тот уже через секунду обмякает, легко подрагивая. В гримёрке стало непривычно, но до спокойного тихо.       Губы уже не двигались по члену, а расплывались в улыбке, разглядывая алые щёчки; приоткрытые губы, хватающие как можно больше воздуха, чтобы восстановить привычное дыхание. Сердце у него бьётся быстро, и Аято может это утверждать, лишь сидя на коленях обвивая руки вокруг его голеней.       — Ты молодец, — тихо хвалит его Аято, потеревшись носом о бедро.       Лини наклоняется, приобняв его в ответ и неслышно угукает. Слабость проходится по телу, хоть и соображать мог. У Аято от такого уголки губ расходятся в стороны. Он поддаётся выше, целуя его подбородок и поднимая руку чуть ниже центра между лопаток.       Гладит успокаивающе по спине, и Лини правда становится спокойно. Обнимает уже более уверенно, но на пол не садится от того, что Аято его с явным намёком вжимает больше в край стола, не давая опуститься, чтобы удобней прижаться к нему.       Лини без разницы, в каком положении его обнимать. Руки снова холодят, а не обжигают тело, что ему только на радость. Аято холодный и языком, но его действия бросали лишь в жар.       — Всё хорошо, — почти шепчет Аято, поднимаясь с коленей и поваливая Лини спиной на стол. Лини кивает, обнимая его вокруг шеи и потянув вниз на себя.       Аято поддаётся, опускается до его губ и тяжело выдыхает в них прежде, чем вновь поцеловать его.       Что-то меняется и в поцелуе. Лини чувствует, как Аято стал более напористым, как мнёт его губы, а бёдра сжимает, подняв одну из ног на стол. Проходится рукой по его животу, языком находя на губах еле видные, но ощутимые ранки от укусов. И его это, судя по ухмылке, цветущей кривой линией по его лицу, только больше заводит и подначивает на дальнейшее. На обочине разума мелькает мысль, что Аято, судя по привкусу, видимо, семя-то проглотил, но задержаться на этой мысли ни времени, ни банальной потребности сейчас не было.       Лини уже правда не против. Нет сил возражать, как и желания. Обращение Аято с ним было чем-то за гранью: касается аккуратно, будто боится, что такой хрупкий мальчик под ним посыпется, но в то же время, после таких касаний, небрежно жмёт кожу к своим ладоням.       И думается, как же повезло Лини, что Аято к нему не привязался. До чего же собственнические сейчас были движения человеку, про которого в свободное время он забывает напрочь.       Лини сам отстраняется от поцелуя, томно дыша в губы напротив. Обходит языком по устам Аято, гладит по голове и нежно-нежно улыбается. В этот раз Аято ничему не удивился.       — Отдашься мне? — Аято усмехается, заводя руку к внутренней стороне бедра и поглаживая. Член Лини снова стал полу-твёрдым. Тяжело не возбудиться, когда рядом с тобой столь прекрасная самодовольная и похотливая ухмылка, и не твои руки ходят по телу, запоминают каждый сантиметр, где только могла соприкоснуться бледная кожа чужой ладони и его тела.       Лини смущённо кивает, снова вплетает руки к нему в волосы и тянет вниз на себя для очередного поцелуя, но в губы не попадает, и Аято оставляет его с совсем невинным на фоне всего, что происходило до этого, поцелуем на краешке губ.       Ногу закидывают к себе на плечо.       Аято жесток, но не по отношению к Лини. Как можно дольше тянет время, чтобы тот отошёл от недавней эрекции, а его садистская сторона вполне удовлетворяется и тем, как тот легко морщится от ногтей, слегка вдавливающихся в кожу.       Лини уже правда вновь тает. Под нежными поцелуями от шеи до ключицы, мягко постанывает и смыкает руки у Аято на лопатках, а ноги заводит ему за спину.       — Почему ты томишь?.. — Лини приоткрывает один глаз, затуманенно смотря вниз, на довольное лицо Аято, как тот трётся носом ему о шею, слегка прикусывает в переходе на плечо.       — Не хочу делать тебе больно, — поясняет Аято, приподнимается и быстро целует его в губы. — Потерпи немного.       Он кивает, улыбается. Внутри от его слов разливается тепло, которое не способен перекрыть даже мороз от очередного чувства ладоней на талии. Слова Аято зачастую перекрывают любой холод, даже его собственный.       А как может быть не тепло, когда за тебя волнуется любимый человек? Когда ты сам проявлял опасения, но по итогу за тебя волнуется больше тот, кто это начал?       Мысленно Аято всё-таки позволяет себе сравнить Лини с котом. Тот широко и довольно улыбается с прикрытыми глазами, почти мурчит от ласки и нежностей, адресованных ему. Аято не сравнивает его с кошачьими в негативном ключе. Слишком велико возбуждение от Лини для колких слов.       Медлит ещё некоторое время, после пролезая рукой в хаори. Ткань рукава падает на живот, еле ощутимо щекочет и, на удивление, отчасти теплит физически. Хоть и не вслух, но Лини подмечает, что даже одежда Аято теплее его самого.       Только вот всё замещает желание. Он нетерпеливо ухватывается за его рукав, дёргает вниз и жалобно смотрит. Ёрзает на поверхности стола, прижимает Аято ногами к себе больше, лишь бы тот побыстрее что-то сделал. У Аято на это всё почти не хватает самообладания, но он берёт себя в руки, а пелену желания размывает волнами главное утверждение за это вечер, что он не будет делать ему больно.       Он довольно редко держит обещания, но это обязательно исполнит.       Самовыдержки ему хватает и тогда, когда Лини ягодицами самостоятельно упирается через штаны во вставший член Аято. Тот спокойно укладывает его обратно, чуть подальше от себя, раскрывая бутылёк со смазкой.       — Мой мальчик, потерпи ещё немного, — шепчет Аято ему в губы, мягко целуя их который раз, чтобы как-то отвлечь Лини от безрезультатных попыток заставить Аято делать всё быстрее.       Лини отвечает на поцелуй и вздрагивает, когда ещё более холодные пальцы от смазки прикасаются к его входу. С его губ в поцелуй вырывается удивлённых вздох, а глаза широко раскрываются. Фаланга внутри чувствовалась и ощущалась непривычно, и тот от этого постоянно сжимался вокруг его пальца, густо краснея и пытаясь уткнуть Аято к себе.       Аято поддаётся. Ложится поверх Лини, утыкается к нему в шею и размеренно дышит в противоположность к сбитому дыханию под собой, часто поднимающейся груди, и тихом быстром стуке сердца.       Его опять встряхивает, и он тихонько стонет Аято на ухо, одну из рук поднимая к нему за затылок и сильно вжимая в свою шею носом, чтобы не смел отстраняться.       Аято отстраняться и не думал, потому податливо жмётся к его коже больше, немного всасывая её. Палец внутри дошёл почти до упора, прибавляя и второй. Сквозь возбуждение наконец просвечивается и лёгкий страх. Правда ли всё пройдёт так гладко?       На шее легко колется и лёгко жжёт, а после губ Аято там расцветает небольшое светло-красное пятнышко. Лини вздрагивает и тихо стонет, на секунду чувствуя, как проходится удовольствие по телу от совсем лёгкой боли. Сжимается снизу вокруг пальцев, а Аято проходится по недавно оставленному засосу языком.       — Я так тебя люблю... — Лини улыбается, проходит ногтями по его спине и поворачивает голову набок, больше открывая Аято шею.       Тот хмыкает, больше никак не реагирует. Сгибает пальцы внутри него, будто что-то выискивая. Лини теряется с всё той же непривычки, потерянно и с красными щёчками смотрит на него, когда снизу отдаётся чем-то еле-еле, но приятным.       — Всё в порядке? — уточняет Аято, хотя и видит, что Лини ни на что и не жалуется. А Лини бы обязательно ему сказал, если бы было что-то не так. И сейчас он кивает головой.       — Да... — говорит для большего подтверждения, но почти неслышно, и это «да» тонет в очередном нежном стоне, когда Аято совсем слегка вновь впивается ногтями к нему в кожу.       В какой-то момент его подбрасывает, сердце начинает биться чаще, а брови поднимаются вверх в изумлении. Снизу, от паха, по всему телу прошлось сладостное чувство; воздух в лёгких спёрся, откуда вышел очередной громкий звонкий стон.       Аято от такой неожиданности на момент встряхнуло. Громкий звук был неожиданным, и он остановился, гладя его по макушке и целуя в лоб. Лини улыбается, крепко смыкает руки на лопатках, сам насаживается на пальцы, надеясь повторить тот же момент. Но не выходит, и они скользят внутрь под другим углом, вызывая лишь немного чего-то приятного, но уж точно не того, что Лини чувствовал ранее.       Уже более тихий стон срывается с губ. Аято двигает пальцами назад, после точно также толкаясь внутрь него, в попытках вырвать больше звуков. Ему удаётся.       Подушечки пальцев касаются мягких стенок, Лини выгибается под ним, кажется, вновь хочет насадиться, чтобы что-то почувствовать в уже третий раз.       — Не двигайся так много, — просит Аято. — Я боюсь, что могу случайно тебе сделать больно. Мы же оба этого не хотим, так?       Слова Аято на него влияют. Лини становится менее активным, только сильнее сжимает в объятиях, пытаясь куда-то деть постоянно нарастающее возбуждение, и расплывается от заботы, что вкладывают в каждое движение всё больше и больше.       Аято это забавляет, но он ничего не делает. Ощупывает каждый его миллиметр внутри, стараясь найти то самое место, и в какой-то момент наконец-то уже точно чувствует выступ под пальцами.       А тот хнычет, хочет больше, резче, но по просьбе Аято не двигается. Он давит пальцами внутри, следит за смущённым лицом Лини, что дерёт ногтями ткань его хаори на спине. Старается держаться и не просить большего. Тем более, так ведь будет ему лучше? Аято лишь заботится о нём.       — Почему ты в одежде?.. — мягко шепчет Лини, а одна из рук непроизвольно тянется к его вороту, осторожно тянет на себя, кончиком пальца касаясь пуговицы, но без разрешения Аято на дальнейшие действия не решается.       — А что такое? — Аято ехидно улыбается, передавливает одним пальцем простату, на что ноги на его пояснице резко ударяются о него же. Он никак не реагирует, разве что морщится. И молчит, что боль ему тоже отчасти приятна, но разум у Аято сам по себе болен.       — Тебе не будет жарко?..       — Нет, — он мотает головой, опускаясь к нему ниже и давя то одним, то вторым пальцем внутри. Совсем немного, стараясь не навредить, и водит круговыми движениями.       Лини приятно. Настолько, что когда Аято пытается попасть губами в губы напротив, то натыкается поцелуем лишь на подбородок. Лини откидывает голову, утыкает Аято к себе в ключицу и жмурится.       Почти силится назвать Аято жестоким, но вместо этого говорит совсем жалобное: «Прекрати тянуть, пожалуйста».       Аято правда прекращает. Лини дрожит, внутри него становится шире: добавили третий палец и ему, кажется, только лучше от этого. По его губам ведут холодными фалангами, и он старается не обращать на это внимания. Движения внутри кажутся размашистыми. И Лини пробивает на слишком громкий стон, когда он слышит нежный шёпот, что совсем скоро ему станет лучше.       Лини тяжело даётся осознать его слова. Он не ставит их под сомнения, но краями разума не понимает, как может стать ещё лучше, когда он уже трясётся под ним, растекается в лужицу и беспорядочно просит не прекращать?       Аято оставляет такие же смазанные поцелуи на его лице, под которые лишь активно подставляются, нарочно каждый раз пытаясь сделать новый поцелуй всё ближе и ближе к его губам.       Намёк остаётся понятым, но самого желанного поцелуя он не получает. С хныканьем сжимается внутри, жмёт обе ноги ближе друг к другу, совсем не горя желанием выпускать пальцы из себя.       — Расслабься, — шепчет Аято, поглаживая его по щёчке. Лини отрицательно мотает головой. Не будут же его лишать такого удовольствия? — Не смотри так жалобно, — заботливо ворчит. — Я же сказал, что сделаю тебе только приятнее. Расслабься, — повторяет, и Лини правда расслабляется, с хлюпаньем выпуская его из себя.       Внутри становится непривычно пусто, а движениям слишком свободно. Аято выпрямляется, тянется к собственной ширинке, еле сдерживаясь, чтобы не порвать одежду на себе. Лини слишком разгорячённый, слишком хочет его. Аято хочет не меньше, но держится, помня о обещании, что не навредит.       Правда не вредит. Даже когда высвобождает собственный член, то отвлекает внимание Лини поцелуем от собственного размера. Пальцы входят внутрь теперь с целью смазать его больше, но Лини всё равно пытается насаживаться. Чтобы Аято ему до этого не говорил, но боли он ещё не почувствовал, а этим пытается заполнить минутную пустоту внутри.       Аято прилагает многие усилия, чтобы Лини не смотрел вниз. Мальчик под ним — прежде совсем был невинным, и его может это спугнуть. Аято слишком долго ждал, чтобы взять его хоть где, и потому старается сделать всё возможное, чтобы это не перетекло в изнасилование.       Хотя, кажется, чтобы уже перетекло в резкое нежелание Лини, то нужно что-то куда весомее размера. Манипуляции Аято всё равно работают, и он вместо того, чтобы смотреть вниз, задирает голову и зычно простанывает на всю гримёрку о том, как сильно его любит.       В его бредни Аято мало вслушивается. Он сам не умеет любить и доверять, а сейчас им движет похоть и моральные нормы, что заложили в него Тома с Аякой. Быть может, всё его окружение должно быть этим двоим бесконечно благодарно.       Пока над его ухом раздаются многочисленные признания в любви, он с равнодушием вытаскивает пальцы, обзор вниз заграждая голубой макушкой, целующей Лини в шею.       Лини прогибается в спине, пытаясь поддаться на встречу к поцелую, чтобы губы Аято прижались к нему сильнее.       Он знал, что у Аято он не первый. Ни в отношениях, ни уж тем более он не отдаёт свою девственность Лини. Всё равно, время от времени так до забавного по-детски видится, как Аято тянется целоваться сам. Может, дай ему волю, на Лини бы живого места от его поцелуев бы и не осталось. Только вот сам он воротится от них, потому Лини поспешно дёргает свою руку от его волос, больше не тепля у себя в голове мысль притянуть Аято к себе и поцеловать в губы.       Изъявит желание поцеловать его самостоятельно потом, а сейчас стоит дать распорядиться ему его телом так, как заблагорассудится.       — Скажешь мне ведь, если будет больно? — шепчет Аято на ухо, а Лини удивлённо распахивает глаза. Под пеленой приятной неги всё прошло слишком быстро. Не успел понять, как головка члена прислоняется к его входу, а Аято теперь лишь уже с полминуты ожидает ответ.       — Ты ведь мне не сделаешь больно... — утверждает вяло Лини спустя некоторое время. — Так?.. Зачем спрашиваешь?..       — Я волнуюсь, — врёт он, может, даже слишком явно, но пьяный ласками мозг и чистое враньё принимает за разменную монету, кивая и глупо улыбаясь. — Поэтому, надеюсь, ты мне скажешь, — дальше его привычные актёрские навыки возвращаются. В интонации правда можно услышать нотки волнения, а брови сводятся к переносице.       У Лини колет сердце. Он снова кивает, тянется ладонью к его лицу и больше расплывается в улыбке. И приходит радость, что его партнёр это не кто угодно, а именно Аято. Стал бы кто-то другой так волноваться за него?       «Вряд ли», — сам для себя отвечает Лини в мыслях, вновь обвивая руки вокруг его шеи. Под кожей чувствуются рубцы от шрамов. Что-то снова ёкает внутри, стоит туману сойти с глаз и засмотреться на его шею: шрамы уходят от шеи и ниже, под одежду, выходят из-под рукавов и обрамляют обе руки, до самых кончиков пальцев.       Раньше он не предавал всему этому особого значения — Аято довольно важное должностное лицо, и мало ли нападков на него могут совершать в угоду политическим целям. Но разве может быть нападений настолько много?       Он невольно тянется к его локтю, проводит пальцем по одному из шрамов. Аято мог бы сделать хоть что-нибудь, но не двигается, наблюдая, как Лини водит по его коже.       Шрамам-то, вероятно, как минимум несколько месяцев. Кажется, они были ещё тогда, когда Аято случайно попал на уличное представление фокусов, но тогда он особо не обращал на это внимания. А стало ли их больше с того времени?       — Отвлекаешься? — спрашивает Аято, наблюдая, какой внезапный интерес уделён его руке.       — Никогда раньше не замечал, как много у тебя шрамов... — говорит Лини, сжимая в несильной хватке его запястье. Шрамы чувствовались и так.       — Пустяки, — Аято отмахнулся. — Ничего важного. Только моя глупость прошлого и не более, — тонко намекает он, что появилось это всё от одного какого-то события. В Лини порождается интерес, но тот его тушит почти сразу же. Сейчас не подходящий момент расспрашивать, что же когда-то с ним произошло. Ни себе, ни Аято настроение портить желания не было.       Лини снова улыбается, тянет Аято ниже к себе, и последний, наконец, поддаётся новому поцелую, одновременно с этим осторожно толкаясь внутрь него.       От неожиданности он мыкнул в поцелуй, изумлённо раскрывая глаза и смотря в такие же — фиолетовые — напротив. Только те были полны заразным спокойствием и поглаживаниями по голове, фантомными фразами о том, что всё будет хорошо и Аято не сделает ему больно намеренно.       Лини верит и успокаивается, чувствуя, как его обнимают в ответ.       Аккуратно движется внутрь, но в этот раз Лини не решается рискнуть насадиться. Это не пальцы, и растягивает его сейчас что-то куда шире, куда больше, и оттого-то страшно шевелиться. Аято ведь ему не навредит, а он сам себе — вполне.       Ноги прогибаются в колени, а пятки устраиваются чуть ниже поясницы. Аято на такое положение дел ничего не имеет против, помня, что у Лини сейчас первый раз. Реагировать он будет ярко почти на всё.       И сейчас ярко реагирует, глухо постанывая лишь от того, что в него входят почти до упора. На всю длину не решается, — вдруг повредит что-то?       Лини правда выглядит слишком хрупким. Аято так и не понял почему: от юношества, худобы или этому беспрекословному доверию в глазах. Понимать и не хотел, потому что нет желания забивать голову лишними мыслями. Разве не главнее лишь факт, что Аято в принципе старается кого-то беречь из-за пары словечек?       Для Аято это было бы похвально, но похвала его сейчас лишь в Лини, так отчаянно просящем, чтобы его наконец взяли. Аято снова не слушает и тянет, видит, как последний готов чуть ли не зарыдать.       Член ведь уже внутри него, почему же он снова медлит?       — Садист, — в шутку, совсем тихо шепчет Лини, ёрзая по столу. Аято на его утверждение точно также тихо смеётся: Лини прав, он садист. И по-садистки сверкают его глаза в тусклом свете, в которые Лини не удаётся заглянуть.       В нём начинают двигаться. Лини дёргается. Произошло всё вновь резко и без слов, но возражать не смеет. Обнаружившаяся садистская натура Аято может внезапно прекратить, поиздеваться. Поэтому он относится ко всему с осторожностью, и на такую внезапность не рискует отругать.       Аято видит, как Лини всё же на что-то не решился. Видит и молчит, потому что правда будет не против подобрать любой удобный момент, чтобы выплюнуть издевательство и, судя по всему, Лини это понял. Потому Аято предпочёл молчать.       Лини не уверен, должен ли стонать он один, но если бы в унисон с ним это делал Аято, то был бы явно заглушён чужим голосом и шкрябаньем стола под ним, отчаянными мольбами ускориться, которые, на удивление, выполняют.       — Сводишь меня с ума... — сквозь рваный смешок, глушённый стоном, произносит Аято. А Лини знает, ведь приятно ему сейчас не меньше.       Аято и рад, что всё же не снял одежду. Ногти рук у него на спине впиваются до боли и царапают, ведут низко, чуть выше поясницы. Поднимаются выше, отдают боль по новой. Ткань совсем немного, но смягчает боль. Главнее то, что, вероятно, может защищать его от случайных видимых последствий соития.       Мазохистских ноток Лини в нём уже не уловит. Да и садистских тоже, ведь над ним уже не издеваются, а двигаются внутри в нормальном темпе, причиняя много сладости по телу.       Боли так и не почувствовал. К добру ли, или предзнамение чего-то несчастливого?       Лини лучше будет думать о первом варианте. А может, и даст себе возможность добавить третий, что это к доверию. Лини действительно был счастлив в отношениях с Аято. Может, он правда всю жизнь просто ищет других людей.       Других — тех, чьего удивления будет добиться не просто. Кому можно обнажить израненную душу по ключицы, и он уже там не будет смеяться, а с лаской прижмёт к себе, шепча пресловутое, но желанное: «Ты заслужил счастья».       «Я из дома Очага», — когда-то бубнил он себе под нос, опуская голову вниз и боясь, что сейчас его оттолкнут, посмотрят с презрением и скажут, что не желают его больше видеть пред собой. Иметь в принципе какие-то близкие отношения.       Но вместо тысячи осуждений получал заинтересованное хмыканье и вопросы о проживании там. Лини с радостью отвечал и рассказывал, как проходят его дни. Не вдавался в важные подробности, излагал о рутине. И млел от восхищения, когда вместо осуждения встречал взгляд, что с любопытством слушал его.       Аято совсем другой.       Он полон заботы. И сейчас, даже когда вбивается в него по-собственнически, нагло разгуливает руками по всему телу — во всём чувствовалось волнение, как бы не навредить.       Лини стонет громче обычного, и Аято поспешно прикрывает ему пальцем уретру, руководствуясь мыслью, что не к добру он стал чувствительнее, чем был до этого, когда Аято лишь наблюдал за ним и ничего не делал.       — Больно!.. — прикрикиввет Лини, гнёт ноги в коленях сильнее, а на краешках глаз выступают слезинки. — Аято, больно!..       — Потерпи, — просит Аято, опускается к нему и быстро целует его в губы, в края губ, в их ямочки. — Если я дам тебе кончить, то тебе будет ещё больнее, чем сейчас, понимаешь? — вопросительно смотрит на него. Ответом служит краткий кивок.       Лини правда верит, что ему хотят как лучше. Потому, почти молча, ожидает, пока отпустят его член и ничего не говорит. Совсем.       И сейчас ощущается какой Аято другой. Ему не становится дискомфортно от затихшего помещения, а Лини ведь самому не по себе от отсутствия своих же стонов.       Аято резко толкается вглубь. Лини вскрикивает от резкой вспышки удовольствия, а потом и чувствует, как глубоко внутри расползается, мажется что-то горячее, а сам Аято наконец отпускает его член, позволяя вновь ему обмякнуть в его руках.       Лини бы теперь уже точно упал, если бы не Аято за спиной, от чего он безмерно благодарен. Ноги не держат совершенно, и Лини вспоминает, что ему нужно будет как-то доковылять до дома Очага.       Эти мысли свеивает приятной дымкой. Наслаждением, затишьем после бури, тяжёлое дыхание их обоих и снова вовсе не неловкое молчание. Да и, если попросить Лини, то ему трудно будет вспомнить моменты в их отношениях, когда молчание было по-настоящему неловким. Хотя Аято, может быть, вспомнил бы и такое, припасённое в его памяти на какой-нибудь особенно издевательский день напоминание.       Лини пытается привести мысли в порядок, Аято же — всего лишь приводит в более собранный вид собственное дыхание.       Он закрывает глаза прям там. Заснуть также будет не против, но ему стучат по щекам холодные руки. Большие пальцы касаются век, чуть надавливая, чтобы Лини точно проснулся.       — Устал... — констатирует факт Лини, зевая.       — Я вижу, — слышится хмыканье. — Идти-то сможешь?       — Сомневаюсь...       Мало в чём будешь уверенным, когда у тебя не получается составить ответ из более, чем одного слова. Но на проблемы с ногами и ходьбой были бы неудивительны: ситуация ещё утром, подвижность на сцене и, в конце концов, весь процесс его очень вымотал.       Он снова закрывает глаза. В этот раз Аято его не старается разбудить.       — Я донесу тебя, — негромко говорит Аято, заправляя выпавшую прядку Лини ему за ухо. — Отдыхай, — и Лини не видит, но последнее явно произнесено с тёплой улыбкой, что дарили точно одному ему во всём Фонтейне. Быть может, в целом на основном материке.       Лини не хватает на согласие, но он выдавливает из себя угуканье, проваливаясь в сон, тихо, шутливым тоном, говоря ему хороших снов. Аято это забавляет.       — Хороших снов, — отвечает той же фразой Аято, прижимаясь губами к его затылку.       И Лини надеется, что ему правда будут сниться лишь хорошие сны.