Ходьба во сне

      «Довольна?»       Это утверждение, оформленное как вопрос и брошенное как оскорбление. Яд срывается с языка, который это произносит, и впитывается в её шею, просачиваясь в кровь через укусы, оставленные за несколько минут до этого.       Фурина может только стонать, а многословные ответы уходят в прошлое. Раньше они перебрасывались колкостями, препирались, пока их отношения стремительно приближались к неизбежному итогу, но теперь они стали односторонними, как и их поступки. Арлекино — скотина, а не любительница дразниться, и это различие очень важно. Она тянет и щипает кожу, как дикий зверь, но при этом сохраняет выдержку, способную одурачить даже самого короля.       И у неё получается обмануть.       Он не знает. Нёвиллетт старше, мудрее и чуть наивнее. Их брак — это брак по расчёту, но она знает, что в глубине души он всё ещё любит её. Даже если эта любовь была сильнее всего к женщине до неё, она знает, что ему не всё равно. Именно это и делает этот роман еще более пьянящим, это чувство вины, которое терзает её сердце и грозит вырвать его из груди каждый раз, когда они повторяют этот танец. Это прилив крови к голове, который борется с приливом жара к животу, который сворачивается и скручивается, когда Арлекино управляет ею.       Поначалу это был лишь праздный флирт, колкие замечания, которые Арлекино отпускала без особого внимания, зная, какое влияние они оказывают на молодую королеву. Нёвиллетт, как и подобает достойному королю, пригласил в свою обитель ценного дипломата из другой страны, позволил ей общаться с королевой, ужинать с королевской четой за одним обеденным столом, обмениваться с её величеством взглядами, кричащих о её истинных намерениях. Он впустил печально известную лису в курятник и оказался не при делах.       Каждый палец, раздвигающий Фурину, вводит её в шок и оживляет одновременно, а третий встречает гортанным стоном и дрожью, переходящей в слабые толчки, отвечающие ритму её разрушительницы. Она не в состоянии совладать с собой, слишком одержима и отчаянна, чтобы сделать хоть что-то, кроме как насаживаться на пальцы Арлекино, которые толкаются внутри неё в тщательно продуманной, греховной манере. Она не может дышать, не может думать, не может делать ничего, кроме как поддаваться своим слабостям, своим самым главным желаниям. Это не подобает королеве, но, возможно, она давно утратила право на этот титул.       «А он трахает тебя так?»       Нет, никогда. Он слишком нежный. Его манера более утончённая, а её… порочная. Она слышит ухмылку в голосе Арлекино, но в общении с дипломатами никогда не демонстрирует более чем снисходительную ухмылку. Она — холодный воздух в тёплых водах, а Фурина чувствует холод в своих костях, страх быть обнаруженной борется с нестерпимым жаром между ног.       «Представляешь, какое у него было бы выражение лица?»       Она представляет. Он будет таким же, как всегда, — сдержанным, спокойным. Но она увидит в его глазах тонкую разницу, мимолётный отблеск разочарования. Отголоски предательства, звенящие в его ушах, напоминающие о том, что он уже потерял. Она не может этого вынести, не может смириться с тем, что является виновницей этого. Она плотно зажмурится, это слишком.       «Посмотри на меня». Приказ. Свободная рука Арлекино поднимается, чтобы взять Фурину за подбородок, но её глаза открываются раньше, чем она касается. Арлекино ухмыляется. «Хорошая девочка».       Арлекино не убирает руку, а покорный вид на лице Фурины, даёт понять, что нужно продолжать, а не останавливаться. Они не могли бы остановиться, даже если бы захотели. Арлекино подчеркивает это, проводя большим пальцем в перчатке по губам Фурины, которые так легко раскрываются. Он проводит им по нижнему ряду зубов, проталкивая его ещё глубже, пока хныканье Фурины не превращается в гортанные хрипы, заставляющие слёзы проступить в уголках глаз.       «Ты гораздо больше подходишь для этого», — говорит Арлекино, регулируя темп движения пальцев и наблюдая, как Фурина становится бесхребетной, а затем снова вводит их глубоко, вызывая вопль, который, о, несомненно, насторожит слуг. Они должны знать. О боги, он должен знать. «Королева — это царственная должность, несущая за собой ответственность, трудности, — Арлекино наклонилась, покусывая мочку уха женщины и понижая тон своего голоса, — преданность. Для тебя это слишком тяжело, не так ли, милая?»       Фурина хочет возразить. Она всегда с изяществом выполняла свои обязанности. Она любима своим народом. Любима…       «Такая выскочка, как ты, просто играет свою роль», — рычит Арлекино, проводя большим пальцем по набухшему клитору Фурины, отчего по всему ее телу пробегают мурашки. «От напыщенности этой страны меня тошнит. Ты ведь это понимаешь, да? Вот почему ты это делаешь. Жить во лжи слишком тяжело».       «Н-нет», — задыхается Фурина, хватаясь руками за воздух, не в силах устоять на ногах. Арлекино наблюдает за ней своими красными глазами, терпеливо ожидая, пока молодая королева объяснится, и снова улыбается, видя, что Фурина не в состоянии сделать этого.       «Нет?» — Она вгрызается в нежную кожу, словно нож, кровь тянется по клыкам, проколы на шее превращаются в следы. Сколько раз Фурине приходилось пудриться? Ее главная горничная заметила, что за последние два месяца у нее необычно много косметики. «Тогда зачем ты это делаешь?»       «Я…»       «Потому что тебе это нравится», — заканчивает за неё Арлекино. Рука сжимает горло королевы, и легкое давление заставляет её мысли сбиваться с ритма. Змея, которой является Арлекино, обвивается вокруг неё, как жар в её нутре. «Я — легкий выход. А ты жаждешь лишь легкой жизни, разврата и секса на роскошном ложе с тем, кто понимает тебя такой, какая ты есть». Арлекино сильнее надавливает большим пальцем, и Фурина в который уже раз достигает предела. 8? 9? Горничной нужно заменить простыни.       Она рухнула на кровать. Арлекино не сняла с себя ни одного предмета одежды, даже перчатки остались на ней, испачканные доказательствами. Она с недоумением наблюдает за ней со стороны кровати Нёвиллетта: руки наконец-то оторвались от истерзанного тела Фурины, когти хищника оторвались от своей добычи. Король вернется домой через несколько дней — этого времени едва хватит, чтобы раны затянулись. Они становятся все более рискованными. Через неделю, она уверена, Арлекино овладеет её телом, когда между ней и королем едва ли будет дверь. Хочет ли она, чтобы о ней узнали? Нет, нет, ей невыносимо видеть его таким. Но она…       Арлекино права. Всё это слишком: её статус, знатность, её положение. Этим должна была заниматься её сестра. Это титул королевы Фокалорс, а не Фурины. Это не её место. Она знает, почему лжёт обо всём этом так, как лжет: Арлекино может дать ей разрядку, возбуждение. Всё, что открывает стены этого замка, что не дает сомкнуться цепи долга. Она — скорее облако смога, чем глоток свежего воздуха, но Фурину привлекает этот яд, её опиум в виде этой женщины, которая видит в ней скорее сувенир, чем что-то романтическое.       Лучше сувенир, чем замена.       Арлекино легонько целует особенно болезненное место у основания ключицы, и прикосновение слегка успокаивает боль. Фурина задыхается, и дыра в её груди открывается еще шире. Она наслаждается этим. «Я пошлю за служанкой,» — мурлычет Арлекино, вставая с кровати и поправляя одежду, меняя перчатки на другую пару и бросив мокрые на обнаженную Фурину. «Не забудьте одеться к её приходу, ваше величество. Мы не хотели бы поднимать переполох».       Как жестоко. Кости Фурины превратились в желе, как и её разум. Подняться с этой кровати, не говоря уже о том, чтобы надеть одежду, особенно такую, которая могла бы скрыть нанесенный ущерб, будет очень непростой задачей.       Арлекино идёт к двери. С момента их первой встречи её волосы стали короче: болтающаяся коса сменилась аккуратной стрижкой у основания шеи. Фурина как-то сказала, что ей нравятся короткие волосы, считая их привлекательными. Во время одной из их многочисленных встреч Арлекино предположила, что если бы Нёвиллетт просто подстригся покороче, то с ним никогда бы такого не случилось. И что самое ужасное?       Фурина рассмеялась.       «Увидимся через несколько дней, ваше величество». Арлекино закрывает дверь, не издав ни звука, как и подобает её особе.       Несколько дней, да? Это похоже на извращенную вечность, на дни, отделяющие её от экстаза, в который она погрузилась. Она не может поверить, что прожила целых пять лет без него. Она не может поверить, что разрушила эти пять лет всего за два месяца.       Из следа от укуса на её шее, словно слеза, вытекает кровь, останавливаясь на груди, покрытой синяками и красными пятнами. Кого она обманывает? Она может поверить во всё это. В конце концов, это был её выбор. Не предрешенный её семьёй, не для жителей Фонтейна, не для… него. Все они были сделаны ради неё, ради её собственного удовольствия.       Возможно, быть эгоистом — это естественно.