Утопленница

- Да что он там все возит? – досадливо потряс головой Смолокуров, глядя на спину старика, опять катившего тачку от дома в лодочный сарай. - Да мало ли. – философски пожал плечами Перетрухин. – Они ж не одними утоплениями живут. Просто живут люди, что-то по хозяйству делают, работают. Филимон замолчал, заметив недовольный взгляд пристава. Тому сейчас было не до обычной жизни лодочника и его жены. Темнело. Но Смолокурову казалось, что темнота наступает медленно и неохотно. Ожидание тянулось мучительно долго. В каких только засадах он не сидел, но такой еще не бывало в его жизни. Чего только не успел представить себе пристав. - Пора бы, наверно, Тарас Петрович. – кашлянул Ухов. - Пора. – согласился пристав. Но это было всего лишь пора двигаться ближе к дому. А впереди было еще ожидание. И, возможно, весьма длительное. Старик еще несколько раз выходил на улицу и словно всматривался в темноту вокруг себя. Потом ненадолго уходил в лодочный сарай и снова возвращался в дом. - Неужели что-то почуял? – удивился Ухов. - Знать бы, что там, в этом сарае... - вслух буркнул Смолокуров. Про себя он повторял это уже неоднократно. И не только это. Он клял себя всеми известными словами, что вообще отпустил Анастасию туда. И божился, что в другой раз такого никогда не повторится. Впрочем, до этого другого раза надо было еще дожить. Другой-то раз был в каком-то неопределенном будущем, а в опасности Анастасия была прямо сейчас. - А вдруг ночи будут ждать? – зачем-то вслух предположил Перетрухин, за что получил чувствительный тычок локтем под ребра от своего напарника. - Значит, и мы будем ночи ждать. – недовольно рыкнул Смолокуров. – Знать бы только, что с Настей все в порядке. Стемнело уже достаточно давно. И засада медленно придвинулась ближе к дому. Теперь им было видно и само крыльцо. Однако, сути ожидания это не меняло. Старик еще пару раз ходил на склады и в сарай. Один раз с тачкой, один раз без. А жена его вовсе не выходила пока из дому. В комнате давно горел свет, но окна были занавешены и не было никакой возможности узнать, что происходит там внутри. В какой-то момент Смолокурову ужасно захотелось на все наплевать и ворваться внутрь. Но здравый смысл все же подсказал, что толку от этого не будет никакого. Приходилось ждать. Смолокуров уже сбился со счета, сколько раз он проклял этот план и сколько раз клятвенно пообещал себе и господу, что больше никогда и ни при каких обстоятельствах не отпустит Настю одну, не разрешит ей такие вот предприятия. В его голове снова и снова по кругу крутились одни и те же мысли. - Опять один пошел. – буркнул Ухов, кивком головы показывая на старика, снова шагающего к лодочному сараю. - Что-то он там долго. Не лодку ли на воду спускает? – предположил пристав, не дождавшись, чтобы старик вернулся домой. – Всем быть начеку. На случай чего-то непредвиденного Смолокуров подстраховался. И, откровенно говоря, весьма недурно, по его мнению, подстраховался. Сейчас под ближайшими мостами с двух сторон от парка дежурили несколько лодок с полицейскими. Они должны были в случае чего перехватывать подозреваемых на воде. Как ни странно, но даже на такую меру Лисичкина уговаривать не пришлось. Он выслушал план, который ему обрисовал Смолокуров, выслушал все пожелания по поводу количества и распределения дополнительных людей. И, не торгуясь, согласился сразу на всё. Видимо, Виноградов успел весьма доходчиво донести до него, на какой уровень вышла проблема. И что за этим могло последовать. Сейчас же Смолокурова беспокоило то, что все эти меры должны были, несомненно, дать результат в виде поимки преступников. А вот безопасность Анастасии они гарантировать никоим образом не могли. По прошествии еще некоторого времени дверь дома наконец открылась. На пороге появилась повитуха. - Одна. – удивленно выдохнул Ухов. Женщина прошла в лодочный сарай, быстро затворив за собой дверь. Слишком быстро, чтобы можно было разглядеть хоть что-то внутри. - Ухов! А ну! Быстро в дом! – скомандовал Смолокуров. – Только тихо и незаметно. Он почему-то был уверен, что Анастасии в доме уже не было. Не с проста старик ходил к дому с тачкой. Анастасия вполне могла в ней уместиться. - Смотри-ка, не спит уже. – кивнула повитуха на Анастасию, лежащую в спущенной на воду лодке. – Глазенки-то, правда, еще осоловевшие. Ну, от такой дозы быстро не отходят. Зато дослушает меня. Хоть, может, и не поймет еще ничего. Старик недовольно усмехнулся: - Заканчивала бы ты со своими рассказами. Господь, он все ведает. И обе души к себе примет. Хоть бы одна еще даже нерожденная и некрещеная. А ей рассказывать, что о ее благе печемся, грех на свою душу берем... - он махнул рукой, давая понять, что дело это бесполезное. – Давай, помоги-ка мне, да залезай в лодку. Вдвоем они оттолкнуть от берега небольшую весельную лодку. - Никого, Тарас Петрович. – доложил Ухов, вернувшись из дома лодочника. - Понятно. – недобро кивнул Смолокуров. – Выходит, что Настя уже в лодке. За мной! – скомандовал он. - В какую сторону нынче пойдем? – праздно поинтересовалась повитуха. - Да я думаю... - старик начал было движение рукой, но в этот момент с берега донеслась заливистая треть полицейского свистка. Это полиция, едва завидев лодку, отчалившую от берега, подавала знак тем, кто прятался под мостами. Полицейские в своих лодках налегли на весла, пытаясь высмотреть хоть что-то в кромешной ноябрьский темноте. - Может, не до нас? – неуверенно предположила повитуха. - А может до нас. – буркнул старик, налегая на весла, поскорее выводя лодку на самую середину. – Тут глубоко. Скидывай. – приказал он. – Ежели не про нас, то и ладно. А ежели про нас – нет у нас в лодке никого. И никто не видел. Мало ли куда плывем. Глухой всплеск донесся до Смолокурова, стоящего на берегу. - Вон там! – указал кто-то остроглазый. - Скинули. – всполошился пристав, стягивая шинель, скидывая форменную шапку. Смолокуров бросился в ледяную воду не раздумывая. И даже не почувствовал пронизывающего холода. Точнее – почувствовал, но это ощущение было где-то на втором плане. На первом плане судорожно пульсировала мысль об Анастасии. Он не столько видел место, где ее сбросили в воду, сколько чувствовал это каким-то звериным чутье. Что-то первобытное, основанное на инстинктах, сейчас управляло его действиями. Он нырнул, тут же задел рукой, ухватил конвульсивно дергающееся тело любимой, тщетно пытающейся всплыть. Рванул ее вверх, выталкивая на поверхность раньше себя. Услышал судорожный вдох, перемежавшийся кашлем. Увидел широко распахнутые глаза, с отражавшимся в них ужасом близкой смерти. «Успел.» - подумал пристав и только теперь в полной мере ощутил сковывающий холод реки. Несколько пар рук дружно вытащили их на берег. - Шинель! – не своим голосом закричал Смолокуров, ни на мгновенье не отпускавший Анастасию. То ли от холода, то ли от страха, а скорее – и от того, и от другого она дрожала, как осиновый лист на ветру. Он завернул ее в чью-то теплую, только снятую с плеча, шинель. Накинутая поверх мокрого холодного платья, она сейчас, конечно, особо не согреет. Но хотя-бы защитит от ветра. – Пролетку! Живо! Поднявшись на ноги, он краем глаза заметил, что лодку старика и его жены уже зажали с двух сторон, вынырнувшие из-под моста полицейские лодки. - Никуда не денутся. – буркнул он, подхватывая Анастасию на руки. Кто-то заботливо накинул еще одну теплую шинель уже ему на плечи. – Ухов, Филимонова! Как говорил! Выполнять! – коротко приказал он, залезая со своей драгоценной ношей в пролетку. – Гони! Кто-то успел сунуть рядом с ними на сиденье еще одну шинель. Смолокуров, не раздумывая, принялся разувать Анастасию. Окоченевшие пальцы слушались плохо, но он видел, что руки Анастасии и вовсе почти ее не слушались, мертвой хваткой, сомкнувшись на шинели, накинутой на ее плечи. - К дверям! Открывай! – рявкнул он на полицейского, правившего пролеткой, едва та остановилась возле дома Семагиных. Сам же он подхватил на руки Анастасию, закутанную в две шинели, и поспешил к знакомому особняку. В доме моментально случился переполох. Вера Павловна ахала, хватаясь за сердце. Михаил Львович, качая головой, сжимал ее руку и негромко, но крайне неодобрительно что-то говорил. Клара, Володенька и Арина суетились вокруг. И только Андрей Константинович молча забрал дочь из рук Смолокурова, одарив его таким взглядом, что проще было сразу застрелиться. Когда Ардашников унес Анастасию, а Клара и Арина бросились следом, пристав смущенно кашлянул, стараясь скрыть крупную дрожь, что пробирала его до костей: - Ну, я пойду. - Куда?! – одновременно воскликнули оба Семагиных - У вас вон в сапогах хлопает, Тарас Петрович. – укоризненно покачал головой Семагин-старший. - Вам надо согреться, обсохнуть. Пойдемте. – Володенька увлек пристава в свою комнату. Закутанные в пушистые пледы поверх теплой домашней одежды (в случае Смолокурова это была одежда Семагина-младшего), Анастасия и Тарас сидели рядышком на диване в гостиной. В руках были зажаты кружки, в которых давно закончился горячий чай с липовым цветом, заваренный лично Верой Павловной. Остальные домочадцы разошлись. Михаил Львович и Вера Павловна, потрясенные и взволнованные, ушли спать. Володенька ушел проводить Клару домой. Арина занималась просушиванием одежды пристава. Ардашников… где был Ардашников, пристав точно не знал. Анастасия растерянно заглянула в опустевшую чашку. Ее взгляд снова обрел ясность и осмысленность. Она пошарила глазами вокруг себя и, не найдя более подходящего места, поставила чашку на пол. Смолокуров последовал ее примеру. - Я так испугалась. – тихо-тихо призналась вдруг Анастасия, опуская глаза. Это были едва ли не первые ее слова, обращенные к Тарасу. - А я-то как испугался. – едва заметно усмехнувшись, отозвался Смолокуров. Он невольно залюбовался волной волос, заботливо высушенных и расчесанных Ариной. Завернутая в этот плед, Анастасия выглядела такой маленькой и беззащитной, что захотелось прижать ее к себе покрепче и больше не отпускать никогда. - Прости меня. – вздохнула Анастасия. – Я была неправа. Нельзя было вот так лезть туда, не обдумав все как следует. Понимаешь… - она повернулась наконец к Смолокурову. – Мне казалось, что других вариантов нет. И что все будет именно так, как я запланировала. - Человек предполагает, а Бог располагает. – как ни странно, такое простое извинение его вполне устроило. Не было никакого желания ни упрекать, ни отчитывать ее. Тарас легко коснулся пальцами ее щеки. – Какая же ты до сих пор холодная. Он распахнул свой плед, придвинулся ближе. Обнял Анастасию, прижал к себе, согревая и еще одним пледом, и своим теплом. В какой-то момент в голове мелькнула мысль, что вот именно сейчас и должен войти Ардашников. Впрочем, после того взгляда, которым он одарил пристава, забирая из его рук дочь, хуже уже вряд ли могло быть. Разве что рассерженный отец мог попросту указать на дверь и запретить приходить в этот дом, хоть он тут и не хозяин. Интересно, а может он запретить Анастасии вовсе с ним видеться? Представить это было, честно говоря, крайне сложно. Все это мелькнуло в голове за доли секунды и уступило место другим мыслям и чувствам. Потому что рядом была Настя. Она прижалась к нему под теплым пледом. - Ты на меня не сердишься? – она вытащила руку из-под своего пледа, погладила его плечо. - Я больше никогда тебя одну никуда не пущу. – ответил Смолокуров, давая понять, что не только не сердится, но и отчасти разделяет ее вину. - Я согласна. Больше никуда. - Что-то с трудом верится. – усмехнулся Тарас. Анастасия тихонько засмеялась, уткнувшись ему в плечо. - Меня вот больше другой вопрос беспокоит. – признался Смолокуров, прижимаясь щекой к ее волосам. – Виноградов обещал тебе назначение. Как ты думаешь… мы сможем дальше работать вместе и не забывать о нас? - А разве мы забывали? – Анастасия оторвала голову от его плеча, подняв Тараса изумленный взгляд. - Ну, мне показалось, что ты в какой-то момент забыла. – честно признался Смолокуров. – Да и я, наверно, тоже. Просто расследование заслонило собой всё. И всё было так… словно нас и нет совсем. - Мы не забыли. – уверенно успокоила его Анастасия, глядя прямо в глаза. – Просто дело было такое… щекотливое. И наши… личные… наши проявления чувств казались мне на фоне всего этого какими-то неуместными. Но мы не забывали. Как я могу забыть, что люблю тебя? - И я люблю тебя. – он провел ладонью по ее щеке. Наклонился. Легко коснулся ее губ своими. Почувствовал, как она подалась ему навстречу. Прижал к себе еще сильнее и поцеловал по-настоящему. И в голове больше не возникала мысль о том, что в комнату может войти Ардашников. Потому что это было совершенно неважно по сравнению с тем, что они сейчас были вместе, что они любили друг друга. Впрочем, этой сцене нашлись все-таки свидетели. Арина хотела спросить, не нужно ли им чего, не налить ли еще чаю, но застыла в дверях. Она чуть смущенно усмехнулась, прикрыв рот кулачком. И тихонько попятилась назад, краем глаза, заметив, что одна из приоткрытых дверей очень аккуратно и бесшумно закрылась. За этой дверью, как легко было догадаться, стоял все это время Андрей Константинович Ардашников. Было похоже, что он был свидетелем всей сцены от начала и до конца. Суровые складки на его лбу разгладились. На губах появилась даже легкая улыбка. Арестованная Филимонова рыдала в три ручья. Она клялась и божилась, что знать ничего не знала о совершаемых преступлениях. От ее самоуверенности и гордой осанки не осталось и следа - Она же много лет так работала. – Екатерина Сергеевна, размазывая слезы по щекам, рассказывала о своей связи с Марией Лукиничной. – Условное место, условное время. Я и знать не знала, что там у нее делается. Правда, она уезжала из Петербурга. На север. На богомолье. У нее беда какая-то случилась – дочь, говорили, умерла. Она тогда снялась чуть не в один день с места и уехала. И не было ее больше года. А потом вдруг вернулась в Петербург. Пришла обратно в больницу устраиваться. Она же – повитуха от Бога. Стольких детишек приняла, стольким роженицам помогла. Ее и взяли обратно сразу же с удовольствием. А ко мне как-то знакомая одна пришла. Хотела… аборт сделать. Я и спросила у Марии Лукинишны. Дескать, все ли по-старому. Как-то странно она на меня посмотрела и вроде как согласилась. - То есть знакомых вы к ней направляли? – не столько спросил, сколько констатировал Смолокуров. – А что с ними происходило, потом не выясняли? - А что мне выяснять-то? – Филимонова шмыгнула носом. – У меня знакомых таких… я ж в больнице работаю, и идут вот все мало-мальски знакомые с поклоном… разве за всеми углядишь. Да и про Марию Лукинишну только хорошее всегда говорили. Кто ж знал-то… - Ну, а муж ее? – пристав скрестил руки на груди. - А про мужа я вовсе никогда не слышала до ее возвращения. – призналась медсестра. – Она вроде вдовой была. А когда с севера вот с ним вернулась. Говорили, что на богомолье с ним повстречалась-познакомилась. И вот как-то… Кто он такой – знать не знаю. Да и видела-то его один раз только. - Но дело же шито белыми нитками! – оторвавшись от записей, воскликнул Володенька. Про арест Филимоновой, а также лодочника и его жены, Смолокуров рассказывал одно временно всем – Анастасии, Кларе, Володеньке и остальным обитателям особняка Семагиных. Послушать хотелось всем. Анастасии же хотелось узнать завершающие подробности больше всех. «Купание» не прошло для нее бесследно – она свалилась с тяжелой простудой. Но все обошлось и через несколько дней, когда дело было окончательно закрыто, она пошла на поправку. - Ну да! – согласилась Клара, которая тоже что-то бегло записывала. – Направляла она несчастных девушек к этой Марье Лукинишне, а потом и думать про них не думала. Как-то странно это. - Не странно. – покачала головой Анастасия. – Филимонова – такой человек… как бы это сказать… она на всех свысока смотрит. Есть, наверно, у нее в жизни люди, о которых она заботится, о которых она переживает. А остальные… просто люди вокруг. Ей нет до них никакого дела. Я, честно говоря, не очень понимаю, как с таким подходом можно в больнице работать. Но тут уж не нам с вами судить. Все понимающе закивали. - Ну, а пара эта? – поинтересовался Михаил Львович. – Они-то что говорят? Зачем девиц топили? - А тут вот еще сложнее и запутаннее. – развел руками Смолокуров. – Они, видите ли, брали грех на душу, чтобы не совершалось два других греха. Один женщины, которая решилась на аборт. Второй – повитухи, которая этот аборт сделать согласилась. И так вроде вместо множества грешниц получались только они – два грешника, утопляющие жертв. И невинные убиенные души. Я даже точнее это и описать не смогу. Так они все это объясняли, да на какие-то священные писания ссылались. Аж оторопь брала. Ей-богу, хотелось перекреститься и священника в участок пригласить что ли… Мария Лукинишка, повитуха, познакомилась с этим лодочником на севере, на богомолье. Он когда-то тоже туда приехал на богомолье, да так жить и остался при монастыре каком-то. По какой причине он на богомолье поехал в свое время дознаться удалось без труда. Он на корабле ходил на торговом, дома подолгу не бывал. А вот как-то раз вернулся домой, а жена беременная. Не от него, ясное дело. Ну, он ее и утопил. Уж не знаю, что такое у него в голове после всего произошло, но только это он такие мысли Марии Лукинишне внушил. И что за те ее грехи, за аборты, что она делала, ей и было наказание в виде смерти дочери. А теперь она должна других девиц от этой участи спасать. И если его глазами посмотреть, то получается вроде как, что дочь-то ее правильнее всех поступила – не захотела ни в одном грехе жить. Ни аборт делать, ни незаконного ребенка рожать от насильника. Но самоубийство же – тоже грех. Потому надо не на самоубийство толкать, а просто помогать таким заблудшим душам отправляться на тот свет. – Смолокуров замолчал, потряс головой, как бы отгоняя наваждение. - Но это же ересь… мракобесие какое-то! – возмутилась Клара. – Здесь же никакой логики. Один грех, два греха. Невинные души. - А вот когда они говорили, то все эдак гладко выходило. – покачал головой пристав. – Можно было прям заслушаться. Особенно когда сам лодочник говорить начинал. Фанатик, одно слово. - Кто им вообще дал такое право – решать, кому жить с грехом, а кому нет? Кто им дал право решать хоть что-то за этих несчастных женщин? – Клара была крайне возбуждена и возмущена. - Это люди такие. – пожал плечами Ардашников. Он больше не смотрел на Смолокурова с неодобрением. Наоборот, даже радушно приветствовал его дома. – Решают что-то для себя и начинают других под это подстраивать. – Это же абсурд. – не сдавала Клара. – Я считаю, что аборты вообще давно должны быть легализованы. У современной женщины есть право… - Дорогая моя. – Вера Павловна, сидящая рядом, мягко положила руку Кларе на плечо. – Давай не будем углубляться в эту тему. С твоей точки зрения оно так, с чьей-то другой оно эдак. Главное же, что преступники пойманы. И что Настя у нас все же особо не пострадала и отделалась только простудой. - А вот это точно! – согласился Михаил Львович. - Ужин готов. – объявила Арина, заглядывая в дверь. - Вот и отлично. – улыбнулся Семагин-старший. – Тарас Петрович, извольте отужинать с нами. – пригласил он тут же пристава. - С удовольствием. – коротко кивнул Тарас. Все засуетились, перемещаясь в столовую. Смолокуров придержал Анастасию за руку, позволяя всем остальным выйти первыми и на минуту оставить их наедине. - Как ты себя чувствуешь? – он коснулся губами ее пальцев. - Все уже хорошо. – улыбнулась в ответ Анастасия, сильнее сжимая его руку. - Настя… - позвал появившийся в дверях Володенька и тут же понял, что нарушил момент уединения. – Прошу прощения, но пойдемте все же ужинать. – душевно улыбнулся он и лукаво добавил: - Когда же вы уже в конце концов поженитесь?