Бабочки в его глазах

Впервые со времен падения Сянлэ Се Ляня кто-то укладывает в постель. Руки Хуа Чэна невероятно нежные. Исполненные благоговения. Ласкают лицо, заправляют за уши волосы и лишь на пару мгновений замирают на губах. Ненавязчиво проходятся под одеждой, по бедрам, почти щекочут. От легких прикосновений по коже пробегают мурашки, и это все, о чем он может сейчас думать. Тело Се Ляня звенит от нового, непривычного возбуждения. Там, на холме, рядом со своим ветхим домиком, он заметил Сань Лана и застыл, словно увидел взметнувшееся пламя. Се Лянь кинулся ему навстречу, и чем быстрее бежал, тем сильнее оно разгоралось, пока он наконец не утонул в объятиях и не осознал, что Хуа Чэн и был этим пламенем. Жаром, что заливал его лицо, жаром, который пульсировал в его сердце, жаром, в котором теплилась его жизнь. И даже сейчас, лежа под ним на грубых и плотных простынях, он все еще окутан этим бушующим огнем. Хуа Чэн целует его в шею. Мелодичный стон срывается с губ Се Ляня — для Хуа Чэна он как удар хлыстом по лодыжкам. Прохладный язык, распаляя кожу, спускается по ключице к соску. Задыхаясь, Се Лянь вскидывает бедра. Он заключает Хуа Чэна между колен и чувствует, как становится тверже. На этот раз позволяет себе упасть в омут с головой. Без стыда — прошло время таких мыслей — чувствует руки Хуа Чэна на груди, на бедрах. Нежась в ласках, касаниях, они проводят вечность. Разделяют одно дыхание на двоих, запечатлевая поцелуями на коже. Иногда вместо вздохов с губ слетает: «да, здесь», «так приятно», «я люблю тебя». Стук сердца отдается в ушах, и Се Лянь едва не упускает шепот Хуа Чэна между своих разведенных ног. — Можно мне? — Мм? — Се Лянь приподнимает голову. Хотя одежда Хуа Чэна лишь распахнута и все еще держится на предплечьях, его тело достаточно открыто прикосновениям. Умелый язык Хуа Чэна выжидающе замирает над его членом. Увидев это, Се Лянь потрясенно проглатывает стон. — Пожалуйста, прошу тебя, Сань Лан. Рассудок уплывает, словно множество фонарей, которые до сих пор озаряют ночное небо. И стоит только губам Хуа Чэна обхватить его — последняя толика самообладания исчезает окончательно. Се Лянь кладет ладони на его лицо, тянет за волосы, извивается и всхлипывает от новых ощущений. Длинные пальцы спускаются ниже, ко входу, и его ноги с готовностью раздвигаются шире. По спине пробегают разряды тока, когда один из них, скользкий и прохладный, медленно проникает внутрь. Чуть сгибается, поддразнивая. Вскоре его становится слишком мало, и Се Лянь умоляет о большем. И только когда его мягко и чувствительно растягивают три пальца, он награждает Хуа Чэна стонами наслаждения. Он ждал так долго, невозможно долго, Хуа Чэн — еще дольше. Они оба горят желанием. Оба преисполнены огня, который вознесет Се Ляня и больше никогда не позволит упасть. Хуа Чэн скользит в него до изнеможения медленно. Ладони Се Ляня потеряно блуждают. Под ними прохладная грудь любимого, его руки, губы и нос. Пальцы пробегают по повязке, и Хуа Чэн, ни секунды не колеблясь, срывает ее и отбрасывает в сторону. Сердце Се Ляня вспыхивает искрами. Он притягивает Хуа Чэна в объятия, осыпая лицо поцелуями. Они двигаются как единое целое: Хуа Чэн вдавливает его в простыни, Се Лянь подается назад. Если обычно его присутствие сродни пламени, то сейчас будто разверзся ад — опаляющий необузданной страстью, но не способный сжечь дотла. Это огонь трех тысяч фонарей, горящих у него в груди. Мысли на короткий миг возвращаются в прошлое, в ту ночь на Небесах, когда свет этих фонарей озарил его глаза, сердце и весь павильон богов своим сиянием. Сейчас ему так же хорошо, как и в тех воспоминаниях. Всем своим существом он светится от восторга и наслаждения. В уголках глаз выступают слезы — он сбился со счета, в который раз за ночь. — Сань Лан, — всхлипывает он, обнимая крепче. — Ваше Высочество. Се Лянь кивает, не в силах сдержать поток слов: — Сань Лан, я люблю тебя, люблю тебя, я так люблю тебя… Хуа Чэн дарит ему ласковый поцелуй. Се Лянь растворяется в нем, но не перестает восхвалять возлюбленного. — Чудесный, потрясающий, — выдыхает он между поцелуями. — Ваше Высочество… — его голос более слабый, чем прежде. Безжизненный, если подобное было бы возможно. — Люблю тебя, люблю с тобой… — Ваше Высочество, не говорите… — Сань Лан, мне так хорошо, ты такой заботливый, — Се Лянь с трудом переводит дыхание — кульминация уже близко. Хуа Чэн утыкается лицом в изгиб его шеи: — Т-ты… — Ах, Сань Лан! Спасибо, спасибо, спасибо!.. Тяжесть чужого тела в одно мгновение исчезает. Оргазм пронизывает его от макушки до кончиков пальцев. Он выгибается на простынях и больше не чувствует рук Хуа Чэна. Привычная щекотка танцует в непривычных местах, и он кончает, распахнув подернутые дымкой глаза. Бабочки, мириады бабочек ласкают крыльями его щеки, грудь и бедра. Сверкают даже в тусклом полумраке домика. Се Лянь моргает и садится. В голове мутно от вспышек удовольствия. — Сань… Лан? Миг — и накатывает паника, а конечности немеют. Он убил Хуа Чэна сексом? Неужели новой встречи предстоит ждать еще один год? Се Лянь воздерживался всю жизнь, и, конечно, готов остановиться на поцелуях и объятиях, главное, чтобы такое больше не повторялось. В мгновение ока бабочки вспархивают вверх и начинают кружить вокруг головы, а возле уха снова звучит: — …Ваше высочество. В его голосе впервые слышна подобная растерянность. Нет, не растерянность. Крайнее смущение. — И-извини… Я не думал… Просто ты был таким… — судорожный вздох. От пережитого испуга и наслаждения сердце Се Ляня норовит выпрыгнуть из груди, и он, сам того не сознавая, начинает смеяться. — Ваше Высочество, пожалуйста. Я просто… — стонет Хуа Чэн. Се Лянь переворачивается и обнимает колени, заливаясь смехом. — Все хорошо, — выдыхает он, уткнувшись в бедро. Становится так легко, что голова идет кругом. — У нас впереди вся ночь. И завтра. И, наверное, вечность. Наступает молчание, и Хуа Чэн опускает руки на его плечи, лаская обнаженную кожу. Довольно фыркает и вздыхает: — Угу. Вечность.