Сказка без доброго молодца

Зимнее солнце отсвечивает последние светлые часы тяжко и медленно, словно усталый рабочий дорабатывает конец смены. Низкие серые тучи обещают снег к ночи, но Лена, и не глядя на небо, знает, что снег пойдёт – левую руку после давнего перелома всегда нещадно "крутит". Две таблетки анальгина не унимают, а так, припудривают боль. И на том спасибо. – Здравствуйте, Елена Сергеевна! – громко и звонко здороваются с ней мальчики лет восьми-девяти. Лена с улыбкой отвечает на приветствие, вспоминает, что вела у них несколько уроков, пока подменяла заболевшую коллегу. Их брат восьмиклассник здоровается после младших, и не с таким энтузиазмом. Шапка скрывает его бритую голову, а кодекс улицы не велит рассыпаться в любезностях и проявлять тёплые чувства, даже если они и есть. Лена помнит его в таком же возрасте, в каком сейчас его братья. Знакомая матери привела его к ним с жалобами:«Тупой, как валенок, весь в отца! Учительница жалуется, что он ни бэ, ни мэ!» И Лена, тогда ещё студентка педагогического, помогала ему освоить выразительное чтение, и он освоил, и потом так же улыбался и звонко здоровался при встречах, и всё спрашивал, когда она придёт учить их класс вместо нынешней учительницы. Они разминаются, девушка сворачивает во двор, минуя знакомую красную машину. Та сверкает намытыми боками и свежим тонким ледком на стёклах – Кащей озаботился чистотой своего автомобиля, кого-то припряг. Ясно, снова освобождается очередной "уважаемый человек", которого надо "как полагается" встретить, в иных случаях Кащей не заморачивается. Значит, в ближайшем времени они снова не будут видеться. Лена не знает, рада она этому или нет. Дверь подъезда со сломанным замком гостеприимно подперта кирпичом, заходи - не бойся, уходи - не плачь. Уходя в первый раз, Лена действительно плакала. Потом уже нет. Кнопка дверного звонка, пожелтелая от времени, напоминает старую кость. Нажимать её нужно под определённым углом, чуть сдвигая, тогда звонок срабатывает. Квартира Кащея бывает заперта, только когда хозяина нет дома, без приглашения к нему приходить желающих нет. Он не любит, когда она звонит, "ну чё ты как почтальон!", но Лена временами это делает по накрепко усвоенному этикету, забывая, что здесь это не приветствуется. Обычно из-за двери доносится либо недовольный пригласительный возглас, либо молчание. Лена входит в обоих случаях, но молчание хуже. Оно означает, что Кащей не в настроении, выговаривать ей за её звонок не будет. Поставит раком в прямом и переносном смысле, и будет больно и унизительно. Такое бывало уже, и после каждого раза она обещала себе больше не приходить. Сегодня за дверью тихо. Лена медлит. Трогает пальцами ручку двери, словно та может обжечь. И рывком открывает, переступает порог. Вот оно, Кащеево царство. Потемневшие обои на стенах, пропитанные сигаретным дымом, разговорами "за жизнь" с "уважаемыми людьми", планами "делюг". Старая ковровая дорожка, ведёт в кухню из крохотной прихожей. Лена снимает сапоги, напряжённо вслушиваясь в тишину, идёт по этой дорожке, как по мосту над огненной речкой. В кухне Кащея нет. И это тоже недобрый знак. Значит, не будет предварительных разговоров ни о чём за кружкой крепкого чая и сигаретами. Значит, Кащей в спальне, лежит на кровати, закинув руки за голову и буравя тяжёлым взглядом потолок. Потом этот взгляд переведётся на неё, стоящую на пороге, и эмоций в нём останется ровно столько же, сколько доставалось потолку. Уйти ещё можно. Но упрямства и характера хватает только на то, чтобы толкнуть дверь спальни. А лучше б хватало на то, чтобы не приходить. "Не утерпел Иван-царевич, охота – пуще неволи! Отпер дверь, а там, за железными запорами висит на цепях Кощей Бессмертный..." Маленькая Лена слушает сказку на ночь и удивляется – зачем же идти туда, куда не надо? И как может быть охота пуще неволи?.. Взрослая Лена познаёт это сполна. В спальне никого нет. Пока Лена смотрит на пустую кровать, за спиной громко хлопает входная дверь. Девушка вздрагивает, моргает, осознаёт, что Кащей просто куда-то выходил и они разминулись, что тишина была просто тишиной, а не его молчанием. Тело от пережитого напряжения реагирует новым приступом ломоты в руке. Лена сжимает зубы и оборачивается. – Ааа, Елена Прекрасная пришла! – приветствует её Кащей, с улыбкой снимая кожаную куртку. – А я ждал-ждал, решил выскочить по-быстрому, там момент один был... Лена слушает его, автоматически кивает. В голове одно – сегодня он в хорошем настроении. Он, договаривая, смотрит на неё, замолкает, подходит ближе. – Случилось что?.. Тёмные глаза цепко всматриваются в её лицо. Лена качает головой. Улыбнуться пока не получается. – А чего на измене? – Да нет, я просто... – Знаешь, – перебивает Кащей. – Когда кто-то говорит "да нет", сразу ясно, что это какая-то лажа. Мне, конечно, было б приятно, если б ты такая стояла из-за того, что меня нет, а ты сильно соскучилась, но ведь это ж не потому, правильно?.. – Да. – Тогда что? – Замёрзла, пока шла. Он, разумеется, не верит. Но терять время на выяснения не хочет. В углах рта вновь расцветает нарочито-весёлая улыбка, никак не отражающаяся в глазах. – Замёрзла – согреем! Пошли! Кащей берёт её за талию, направляя к кухне. Они пьют чай, от "покрепче" Лена, как обычно, отказывается. Он не настаивает, кажется, ему это даже нравится. – Чё там в школе? – прищурившись и выдохнув дым, внезапно спрашивает Кащей. – Напрягать больше некому? Лена собирается сказать, что всё хорошо, что завуч ушёл на больничный и теперь аж дышать легче стало, как внезапно осознаёт. Больше. Некому. В голове всплывает многозначительная фраза всезнающей географички, брошенная кому-то из учителей в столовой: – Да не грипп у него, там посерьёзнее… Завуч Анатолий Михайлович был сыном директора и большим ценителем прекрасного пола. Те, которые отвечали на его ухаживания, получали премии, отгулы и всяческое покровительство. Главным правилом было "во всём идти навстречу". Лена навстречу не шла, Анатолий Михайлович, или, как называли его между собой коллеги, Анатоль, становился всё настойчивее. Каждое совещание превращалось в пытку. Раззадоренный сдержанным сопротивлением молодой учительницы, Анатоль не давал ей проходу, комментировал на совещаниях малейшие её действия, превращая их в нечто полное скрытых смыслов и умыслов. – Вы так томно вздохнули, Леночка. Сочувствуете отстающим? – Волкова смотрит на меня так задумчиво, что я сбился с мысли! – Что вы смотрите на часы, Елена Сергеевна? Спешите куда-то?.. Лена надеялась, что, если не реагировать, Анатоль со временем переключится на более сговорчивую добычу, но не тут-то было. На прошлой неделе она получила откровенно незаслуженный разнос за открытый урок и вынуждена была остаться в кабинете с Анатолем наедине, тоскливо глядя в окно, где дети спешили домой, весёлые и вольные, как пташки. – Ну что, Волкова... – менторски произнёс Анатоль, артистичным жестом поправляя очки заграничного производства. – Ваше отсутствующее выражение лица на совещаниях подтвердило, что интереса к работе у вас нет. – Разве я учу некачественно? – То есть, по-вашему, я некомпетентен в вопросе оценки преподавания? – изогнул бровь Анатоль. – Нет, но... Архипов занял первое место на городском конкурсе чтецов… Отстающих в моём классе нет. Дисциплина на уроках есть. Вы же сами видели, дети ответили на все вопросы… – Вы, - с нажимом произнёс Анатоль. – Вы на мой главный вопрос так и не ответили. И это, знаете ли, оскорбительно. Лена вынужденно поинтересовалась: – На какой, Анатолий Михайлович? Тот поднялся из-за стола, вальяжно подошёл. Сел на стул рядом, наклонился и негромко проговорил: – Почему вы не идёте мне навстречу?.. Лена уткнулась взглядом в стол. От удушливого тяжёлого парфюма завуча, от его липкого взгляда и требовательного полушёпота замутило. – Я вас не понимаю. – Вы не хотите меня понимать. Пальцы Анатоля быстро прошлись по её напряжённой спине, будто паук пробежал. – Что же вы молчите, Леночка?.. Это невежливо, в конце концов. Да и на пользу не идёт... Хотите, встретимся с вами сегодня вечером, в неформальной обстановке, обсудим рабочие моменты, обменяемся опытом… – Я проведу повторный урок, если нужно, – выдавила Лена и поднялась, собирая в сумку тетради. Руки мелко дрожали от гнева и отвращения. И от ощущения, что её загнали в угол окончательно. – Так, значит... – протянул Анатоль с оскорблённым, каменным лицом, тоже поднимаясь. – Ну, как угодно. Вы у нас единственная, кто провалил открытый урок. Теперь его уже будет оценивать комиссия… – Хорошо, спасибо за информацию. Её сдержанный тон вывел завуча из себя окончательно. – Да что ты из себя строишь, шалава?.. – свистящим полушёпотом выплюнул он. Лицо исказилось, словно сползла маска. Перед Леной стоял не прежний импозантный вальяжный мужчина, а озлобленное существо с красными пятнами на щеках. – Думаешь, я не знаю, что ты даёшь, как дышишь? А мне изображаешь тут Снежную Королеву! Вылетишь с работы, это я обещаю! Давалки в образовании не нужны, учитель – звание высокое! – А те, кто давали вам за ваше покровительство, соответствуют этому званию? Слова вырвались сами. Тем же сдержанным, малоэмоциональным тоном, никак не отражающим внутреннее состояние Лены. Анатолий Михайлович опешил, молчал пару мгновений, тараща на неё глаза. – Ну ты и дрянь... – протянул он, наконец. – В тихом омуте... Ладно, – он выпрямился, медленно овладевая собой, проговорил уже почти спокойно. – Я пока ничего никому не скажу и делать не буду. Пожалею тебя. Дам шанс извиниться... В класс заглянула чья-то голова, и завуч вновь перешёл на официальный тон: – Ещё встретимся с вами, Волкова. Свободны. Лена накинула сумку на плечо и вышла. Заставить себя попрощаться она не смогла. – Дура ты, Ленка, – сказала ей подружка Маринка, пока они ждали автобус на остановке. – Так и вылетишь с работы, и не съедешь от матери с отчимом никогда. И в старых девах засидишься. А Анатоль мужик видный, небедный, при связях. Поможет, где надо. Ну что тебе стоит, не ты первая, не ты последняя! Такая жирная рыба к тебе в руки плывёт, а ты носом крутишь и бегаешь... к этому своему. Лена молчала. Не хотелось спорить и ругаться. К тому же, в словах Маринки какая-то своя правда была. За исключением того, что Кащей был её. Тем вечером она пришла к Кащею сама. Без обычного звонка и приглашения с его стороны. Хотелось перекрыть мерзкие впечатления от разговора с завучем, избыть чувство надвигающейся катастрофы. Идея была так себе, из огня да в полымя, что говорится, но Лена тогда, как раненое животное, мало руководствовалась здравым смыслом. Из квартиры Кащея доносились громкая музыка и пьяные разговоры. Лена секунду постояла у двери, собралась уходить, но тут дверь открылась, выпуская наружу клубы дыма и мрачного парнишку с подбитым глазом. Паренёк волчонком зыркнул на неё из-под шапки, буркнул: – На дороге не стойте, мадам. – Кто там, Маратка? – донёсся из квартиры знакомый голос, и Лена шепнула: – Не говори ничего, я уже ухожу. Парнишка снова взглянул на неё, что-то взвесил в уме и крикнул через плечо: – Какая-то дама. Уже уходит, говорит. – Какая дама? – судя по звуку, хозяин квартиры направился к двери. – И почему уходит? Дамам у нас вход свободный... Игривая фраза Кащея сопроводилась одобрительным ржанием его невидимых гостей. Лена побежала вниз по лестнице. Она слышала окрики, но не остановилась. Кащей догнал её возле подъезда. Рывком развернул за руку к себе. Навис, как грозовая туча. – Я что, звал тебя тихо?.. Или бегать за тобой должен?.. Тёмные глаза блестели от злости и алкоголя. Из подъездной двери показался тот самый парнишка, бегло окинул их взглядом и по-кошачьи растворился в полутёмном дворе. – У тебя гости. Я не хотела мешать. – А когда являлась без приглашения, думала, что у меня могут быть гости?.. Дела свои?.. – Не думала. – Воот, а ещё за этикеты рассказываешь!.. Она смотрела на него, не чувствуя, почему-то, ни злости, ни оскорблённости. Стоять с Кащеем было лучше, чем сидеть дома, слушая очередной ор отчима на мать. И рывок за руку от него был приятнее вкрадчивого поглаживания от Анатоля. – Короче, больше так приходить не надо, поняла? Жди, когда позвоню. Лена молча рассматривала его лицо. Снизу и под фонарным светом были особенно заметны длинные, загибающиеся, будто завитые нагретым пинцетом, ресницы Кащея. Такие ресницы были бы любой девушке за счастье. – Красивые. – Кто? – мрачно поинтересовался Кащей. – Ресницы твои, Дим. Она впервые и как-то естественно назвала его по имени. И осознала, что впервые нашла в нём черту, которую посчитала красивой. Красиво – и Кащей – не вязалось ни в чём и никак. Он, видимо, тоже не ожидал услышать от неё чего-то подобного. Восхвалённые только что Леной ресницы дрогнули, глаза подозрительно сузились. – Ты пьяная?.. Она пожала плечами. – Нет. – А чё примчалась тогда, комплименты мне делаешь? – Просто так. – Просто так ничего не бывает. – У тебя, может, и не бывает. Он дёрнул углом рта. – Ну, ты мне ещё расскажи, что да как! – Я пойду. Лена попыталась высвободиться от его руки, всё ещё державшей её чуть ниже локтя. Кащей не пустил. – Зайдём в подъезд, Лен. Холодно тут стоять. – он ухмыльнулся. – Хоть и приятно. В подъезде, может, тоже что хорошее мне скажешь. В квартиру позвать не могу, сама понимаешь. И стоять долго с тобой тоже, там люди ждут. Но пока не скажешь, не отпущу. Чёрт его знает, что толкнуло её, такую сдержанную обычно, не жаловавшуюся ни на кого и ни на что с шести лет, как отец умер, рассказать ему тогда о своих проблемах на работе. Наверное, то же необъяснимое, что толкало хорошую девочку, молодого специалиста Волкову Лену на все эти встречи с ним. А ещё она впервые почувствовала что-то похожее на ревность, что его у неё отбирали эти самые "уважаемые люди". Дурость, конечно. Она ясно осознавала, что Кащей не её и не с ней, да и ей самой не нужно это было, кто б развязал эту их по всем фронтам неправильную, порочную связь. Но в тот момент всё то ли было, то ли воспринималось ею как-то... иначе. И Лена потом стыдом вспоминала, как разнылась ему про разнесённый завучем урок и угрозу увольнения. Быстро, бесстрастным голосом, с иронией, с опусканием всех деталей про приставания, но всё же, для неё это было нытьё. Она тогда (и до нынешнего момента) была уверена, что отсидевший Кащей, молодой специалист в делах весьма от образования и карьеры далёких, слушал, внутренне насмехаясь над этими её мелкими горестями. Что, будь в подъезде рабочая лампочка, Лена бы увидела презрительное выражение в тёмных глазах. В пользу этого предположения была и его рассеянная фраза, когда она закончила: – Ничё, Лен. Будешь и дальше детям сказки читать. На том и расстались. А, выходит, там, в полумраке, возле облезлых почтовых ящиков, решилась судьба её обидчика. – Да, всё в порядке, – выдавливает Лена. Они смотрят в глаза друг другу пару секунд, Кащей курит, неуловимо усмехаясь, Лена крутит чашку с чаем. – Ну это ж хорошо! – подытоживает Кащей. Он тушит сигарету в надколотой пепельнице и встаёт с табурета. Повинуясь красноречивому взгляду, поднимается и Лена. Момент расспросов упущен. Может, и к лучшему. В спальне они раздеваются молча, сосредоточенно, каждый в своём углу, как в раздевалке. Будто выйдут сейчас на поле или в спортивный зал, а не лягут в одну постель. Лена уже не удивляется себе и тому, как она ведёт себя с ним, а вот что Кащей внезапно подходит и обнимает её одной рукой, а другой убирает волосы от её лица, удивляется. Нежность он проявляет редко, в основном, если пьяный, да и то, в полушутливой форме. Кащей всматривается в её лицо, словно ища там какой-то ответ. У догола раздетой Лены создаётся ощущение, что её раздевают ещё больше. – Ты, когда пришла, в дверь звонила?.. – вдруг спрашивает он. Лена коротко вдыхает, будто собираясь нырнуть. Лгать опасно, он мог узнать, да и не хочется. – Да. – Поэтому такая была, когда я пришёл? – Да. Я просто забываю иногда… Просто по этикету без звонка в квартиру входить не принято… Он кивает. – Ну ясно. Кладёт тяжёлые тёплые ладони ей на плечи, поглаживает. – Лен... Она смотрит на него, зная, что сейчас может произойти, что угодно. – Не звони больше в дверь, ладно?.. От фразы, произнесённой мягко, душевно, веет холодом. – Хочешь, стучи, если так тянет этикеты свои соблюдать. Но не звони. Не люблю я этого. Хоть и твои звонки выкупаю уже, знаю, что это ты, но всё равно не люблю. – Хорошо. Кащей кивает, подталкивает её к кровати. Лена наклоняется, берёт подушку, старую, со сбитым внутри комьями пером. Оборачивается к Кащею: – Можно сегодня так? – Как? – не понимает он. – Положить под живот подушку. У меня рука болит. Ломит на погоду. Она ожидает, что Кащей скажет: «А когда в дверь звонила, думала, что у тебя рука болит?..", но он молча подходит, забирает и отбрасывает подушку в сторону. – Можно вообще не так, если болит, – замечает он. – Но ты же... – Что я? Я не изверг, понимание имею. Мне большой разницы нет, как. Что ж так сложно с тобой... Он недовольно ложится на кровать, прикрывая пах одеялом. Закидывает руки за голову, смотрит в потолок. Лена стоит у кровати, не зная, что делать. – Может, мне уйти, раз у тебя настроение пропало? – Сядь! – зыркает на неё Кащей. – Ничего у меня не пропало, хватает... настроения. Но ты ж вот вечно крутишь, недоговариваешь. С виду вся такая спокойная, а чё там с тобой, догадываться должен. Через других людей узнавать. – Что узнавать? Он снова смотрит на неё. – Я тебя сесть попросил. – с расстановкой произносит Кащей. – А ты стоишь, голая, но гордая, как на партсобрании. Лена осознаёт, как это глупо выглядит и опускается на кровать рядом с ним, прикрывается краешком одеяла. – Про козла этого школьного мне не сказала сразу, как есть. "Урок разнёс", "уволят" – и всё. А он тебя шалавой называл и разводил на еблю. Нормально это, по-твоему?.. – Я бы разобралась. – Как? – приподнимается на локте Кащей. Тёмные глаза чернеют. – Дала б ему?.. – Нет. – А как тогда? Жалобу понесла на него его же папке?.. Ну помогло бы, чё. – Я не хотела тебе жаловаться. – А чё так?.. Думала, не впишусь? – А должен? – Лена начинает злиться. – Ты кто мне?.. Жених?.. И, по сути, он прав! Я, разве, не шалава? Меня не так воспитывали, чтобы я бегала на... встречи с... – С кем? – прищурившись, подбадривает Кащей. – Говори, не стесняйся! – Да с кем бы то ни было… – Ну, начнём с того, что нет, не шалава. Если память не изменяет, то это я тебе... двери в мир детства закрыл. Закрыл, ещё как. С ноги захлопнул. Лена вспоминала свой первый раз с содроганием. Она не говорила, что девственна, а Кащей, разумеется, не спрашивал, да и не думал, что можно быть девственницей в двадцать пять-то неполных лет. Так что неподатливость и сопротивление внутри неё воспринял, как то, что она "ещё не разогрелась нормально". А потом уже увидел кровь. И отчитал её за то, что не предупредила, и протекло на матрас. После, правда, чуть смягчился, похвалил. От чего было хуже, сказать было сложно. Лена торопливо оделась и выскочила из квартиры, глотая редкие горькие слёзы. А потом Кащей позвонил. И она снова пришла. Словно прочитав её мысли, Кащей обвиняюще наставил на неё палец. – О том, что девочка, кстати, тоже мне не сказала. А потом обиделась. – А что бы это дало?.. Отпустил бы меня тогда?.. – Уже чё говорить, как там было бы, – бросает он. – Да и не обо мне разговор. Ты всё молчишь и терпишь, хотя я вижу, что характер у тебя есть. Зачем, Лена? – Затем, что ты сам ясно дал понять, что тебе от меня нужно, и какие правила. – Так это ж не только со мной. Знаешь, что я думаю? Так тебя приучили. Воспитывали, как хорошую правильную девочку, конечно, спасибо твоей маме за это, удобно с такими. Но вот твоя мама, она сама сильно думала, как хорошей и правильной быть, когда после смерти бати твоего привела отчима через полгода? Когда в упор не видела, что он тебя под плинтус загнал? Когда в мусарне его выгораживала за руку твою сломанную, мол, Леночка наша с велосипедика упала? А, Лен?.. – Тебя это не касается, – цедит Лена сквозь зубы. Сейчас она так зла, что готова вцепиться ему в лицо. Оказывается, Кащей слушал и запоминал, когда она вскользь рассказывала о себе что-то, причём, всегда только факты, без жалоб и обид. "Нет, на праздники я к подруге, дома не хочу, отношения у нас отчимом не очень сложились. Да нет, обычный он, воспитывал, правда, жёстко, когда взяла конфеты праздничные заранее, случайно руку сломал, у детей кости птичьи, так и получилось. Ну мама сказала, сама виновата, не надо без спроса брать. В милицию с ней ходили, она сказала про велосипед". – Я в твои дела и устои не лезу, и ты перестань лезть в мои. Ещё полчаса назад сказать ему такое было бы для неё из разряда фантастики. Но теперь Лену переполнял гнев, поднявшийся с самых глубин, давний, настоявшийся, старательно загоняемый внутрь и отрицаемый ею все эти годы. Гнев на мать, на отчима, на всех, кто поступал с ней дико и несправедливо, подавая это под соусом заботы о ней же и пресловутой "правильности" поступков. – Правильно злишься, – на удивление довольно говорит Кащей. – Злись и напрягать себя не давай. – Так ведь и ты напрягаешь. – Чем? – Всем! Вот почему нельзя звонить в дверь?.. Сам же не рассказываешь! Ещё позами этими... унизительными! – Про звонок я тебя нормально попросил, объяснил, что не люблю, этого хватит, должно быть понятно. А унизительные позы – это какие? Раком, что ль? Лена сердито кивает. – Вот, я о чём и говорю, ведь можно ж было сразу сказать, – медленно произносит Кащей, глядя на неё, как на слабоумную. – Изменилось бы что-то?! Он пожимает плечами. – Ну да. По-другому бы трахались. – Это ты сейчас так говоришь, – чуть остывая, бросает Лена. – Что-то в те моменты я такого благородства не замечала! – Что-то в те моменты я недовольства не замечал. – Ты тогда вообще мало что замечаешь. – Так я ж не на конкурсе "Юный следопыт", а в койке с бабой! – отрезает Кащей. – И раз такая тема пошла, что напрягаю – я не держу! – Правда? – Обрадовалась, смотрю... – криво усмехается он. – Правда, правда. Иди, хоть сейчас. Лена смотрит перед собой. Он действительно её не держал, во всяком случае, явно. Угроз о последствиях расставания с ним не делал, так, шутками-прибаутками напоминал периодически, чтобы не смотрела на практикантов или милиционеров, приходивших иногда в школу с лекциями. Она, правда, не проверяла, что было бы, пошути она в ответ, что ей кто-то понравился. Всё-таки, что держит с ним рядом её саму? И приходит озарение. С этим человеком, насквозь иным и «неправильным» для её мира, она чувствует себя свободной. Можно курить на кухне. Можно заматериться и услышать одобрительный смех в ответ вместо порицания. Можно не есть, если не хочешь, это никого не обидит. Никто не читает нравоучений о том, как жить, где жить и что давно пора заводить семью и детей. В это Кащеево царство она приходит пить чай из кружки как зелье из волшебного ковша, что даёт забвение и покой, хотя бы на время, - и вот она просто Лена, такая, как есть, без обязательств, без отчества и высокого звания. И цена этому зелью то, что потом происходит в спальне, ну и выполнение других правил, пусть не слишком понятных, но, хотя бы, не осточертевших за годы, как старые. – Что застыла опять? – прерывает её мысли насмешливый голос Кащея. – Всё ж легко и просто. Или встать, или лечь. Сделай ты уже что-то, мне к людям через час пора… Лена резко встаёт с кровати. Голая выходит на кухню, роется в покосившемся ящике кухонной тумбы. Там, среди ложек и вилок лежит молоток для отбивания мяса. Сойдёт. Куртка Кащея на ней, как пальто, до колен. Тапок у него отродясь не водилось, так что на лестничную площадку Лена выходит босиком, холода она сейчас не чувствует. В квартиру напротив заходит старик с авоськой, останавливается, ошеломлённо глядя на неё, собирается что-то сказать, но, увидев её взгляд и молоток в руке, закрывает рот и скрывается за дверью. Лена примеривается к ненавистному запретному звонку с пожелтевшей "костяной" кнопкой. Первый удар вызывает жалобное дзыньканье и треск. Второй, третий... Она останавливается, когда на полу перед ней лежат пластмассовые и металлические обломки, а из стены торчат оборванные проводки. На шум никто из других квартир не выходит, не грозит милицией, ну конечно, это же шум из квартиры Кащея. Сам хозяин, обёрнутый одеялом по пояс, стоит в дверном проёме, разглядывая учинённый ею погром. – Всё нормально! – говорит он кому-то поверх Лениной головы. Она оборачивается. Из квартиры напротив, приоткрыв дверь на несколько сантиметров, молча смотрит на происходящее тот самый старик. – Звонок меняем! – досадливо поясняет Кащей. – Ты закрой дверь, дядь Матвей, простудишься!.. Старик так же молча закрывает дверь. Лене кажется, что он улыбается. – Всё! – дыша чуть чаще обычного, говорит она. – Теперь точно не буду звонить. Никто не будет! – Это я уже понял, – немигающе глядя на неё, говорит Кащей. – Жест вежливости тебе. За школьного козла. – В квартиру зайди, вежливая. – он затаскивает её через порог за рукав. – У нас тут голыми не ходят. В прихожей он забирает у неё молоток, бросает его за обувницу. – Чё вот мне счас с тобой сделать?.. – цедит Кащей сквозь зубы, пока она стоит, не желая снимать куртку и снова оказываться перед ним без одежды. – Не знаю. Мне всё равно. – Ну если тебе всё равно... Он не договаривает. Лена шагает к нему, прижимается всем телом, целует зло изогнутые губы. Кащей, помедлив, отвечает, хотя, кажется, готов был её отшвырнуть. Без одежды она опять оказывается очень быстро. Старая кровать громко скрипит, когда на неё обрушиваются два молодых разгорячённых тела. – Вот сейчас бы тебя рачком поставить, Леночка... – с хищной мечтательностью произносит Кащей. – Наказать за погром... Но уж больно красиво тут, – он окидывает взглядом её тело. Толчки внутри неё в этот раз хищно-ласковые, не механически-сосредоточенные, как раньше. Оказывается, может быть хорошо во время всего процесса, а не только в некоторые моменты. И если задрать бедро повыше... Лена шумно выдыхает. – Так тебе нравится? – слышится сквозь пелену возбуждённый голос Кащея над ухом. – А так? Толчки становятся медленнее и резче, Ленины ногти проходятся по наколкам Кащея, словно красная ручка по ошибкам в тетради. Он сдавленно стонет, вновь ускоряется. И вот оно. Как и когда нужно. Ярко и хорошо. Они лежат рядом, обнявшись. В голове Лены лениво плавают мысли. Интересно, успел Анатоль сказать отцу, чтобы её гнобили и дальше, или нет. Обещал же не говорить, но кто его знает... Пока проблем не было, а если начнутся? Вылечится, сложит два и два, озвереет окончательно. У них с отцом родственники и в ГОРОНО есть. Уехать бы из этого города… Вот хотя бы к бабушке на Кубань. Там у них потише, чем здесь. И два моря. И ни одного Кащея... От последней мысли становится немного больно. Но ведь в сказках девица всегда от Кащея избавлялась. Правда, не сама, а добрый молодец её избавлял, да только в её сказке такового не случилось, лишь она да Кащей. – О чём задумалась? Как со мной в ЗАГС прогуляться? – самодовольно интересуется её сказочный герой. – Не совсем. – Ну смотри мне, а то так хорошо пошло... – Не переживай, Дима. – Да я, так-то, не переживаю. Сердце тебе разбивать не хочется. Непонятно, шутит он или говорит всерьёз. Лене становится смешно и чуточку грустно. Хочется сбить с него спесь. – Сказки в детстве читал? Он приподнимает брови. – Ну было дело. Не сам, маленькому совсем бабка читала. – Так вот. Там смерть Кощея была в яйце… – За это не переживай! – ухмыляется он. – И я, – продолжает Лена. – Когда решу уйти из этого твоего царства, сама это яйцо разобью. – Смерти мне, что ли, желаешь? – Нет. Иголку ломать не стану, но останется она безо всякой защиты. – Хрень какая-то, – недовольно говорит Кащей. – Снова обиделась? Про сердце, я так, обрисовал картину. Мы не чужие люди с тобой, мне не всё равно. Но если есть на меня какие-то бабские надежды, забудь. Это ж и так понятно. – Более чем. Он улыбается. – Ну тогда иди чайник ставь, чай пьём и разбегаемся на сегодня. Лена ставит чайник, но уходит, отказавшись от чаепития. Две недели спустя В подсобке качалки дым висит, хоть топор вешай. Разбитная девица в светлой меховой шапке, сидит, закинув ноги на колени Кащея. Он хлопает по ним, и она садится прямо. – Да куда столько? – кокетливо произносит она, глядя, как один из гостей Кащея щедро наполняет её стакан. – Да ладно, чё ты, покажи людям, чё ты могёшь-то! – подбадривает Кащей, и девица, бодро хакнув в сторону и морщась, разом выпивает налитое. Кащей одобрительно смеётся: – Могёт, ёпта! Вот это нормальная баба. Не девица-красавица, непьющая умница, учительница и все дела, но так-то оно и лучше. Ну, может, не прям лучше, но проще уж точно. Бухает, весёлая и всем довольная; не парится, что сказал, как сказал… Скажешь ей что – делает, этикеты не соблюдает. И поз для неё «унизительных» нет. Он от неё и слов-то таких не слышал. …как и тех, что у него красивые ресницы. Или что хата его – это Кащеево царство. Тёмные глаза на мгновение затуманиваются воспоминанием, лицо мрачнеет, но быстро принимает прежнее выражение. Он поднимает стакан, глядя на "людей", сидящих напротив: – Давайте, за настоящую жизнь, без всяких сказок! Стаканы сдвигаются, бодро опорожняются. А через пару минут в подсобку входит необычайно серьёзный, с каким-то неуловимо непочтительным выражением на юном подбитом лице пацан из «скорлупы». Борзо игнорируя замечание одного из гостей, он обращается к Кащею: – Там наши собрались. Вова «Адидас» говорить с тобой хочет. Кащей наклоняется вперёд, крутя в пальцах сигарету. – А чё такое?.. Чё он мне, предъявить, что ли, что-то собрался, а?.. – Там возраста все вышли. Ждут, что скажете. Кащей поднимается с места, балагурит, ухмыляется, идёт на «стрелку». Страха нет, но есть какая-то странная тоскливая чуйка, подобная той, что была, когда пять лет назад в его квартире прозвенел звонок, и его увезли «закрывать». ...часом спустя он смывает кровь над раковиной в своей квартире, сплёвывая и матерясь. В голове, должно быть, оттого, что не раз сильно прилетело, складывается дурацкая мысль – отшили… иголкой из разбитого яйца. – Ничё, Лен… - хрипло шепчет Кащей, глядя на утекающую в слив красную воду. – Иголочка моя цела ещё… И Адидаса нагнём, и до тебя на Кубани твоей доберёмся…