4
27 декабря 2023 г., 22:29
— Че за дела, Кащей?
— Здорово, Вов. Проходи. Налью тебе за встречу?
— Не пью. Я поговорить пришел.
— Говори, — Кащей опрокидывает стопку и перестает дрожать.
— Это че было, Кащей?! Ты че тут устроил? За порядком не следишь, какой-то поединок мне устроил боксерский. Так дела не делают.
— Да так-то это ты не успел появится, стал предъявы кидать. Шапку какую-то приплел. Я свое за шапку уже отмотал.
Адидас морщится.
— Ты садись, че стоять-то.
В конуре у Кащея сидеть особо негде. Тахта и кресло, засаленное, как с помойки. Сам Кащей сидит за сдвинутыми табуретками, накрытыми старым номером “Правды”, на ней чарка и мутные стопки. Несет перегаром и сладковатым чем-то. Нехорошо.
— Брезгуешь? Раньше тебя не смущало ничего. Вот на этой тахте, не помнишь?
Адидас вздрагивает и опускается в кресло.
— Ладно, Кащей, сегодняшние терки мы потом обговорим. Ты мне другое скажи. Как это так получилось, Кащеющка, что ты мне за два года ни одного письмеца не прислал. Ни единой, блядь, строчки. А я ждал. Вижу почтальона с мешком, колени дрожат. В бою не дрожат, а тут, представляешь, Кащей, — аж поджилки трясутся.
Адидас смотрит пристально, и Кащей ужимается до кудрей и олимпийки, длинными костлявыми пальцами тянется к стопке.
— Да хватит водяру жрать! При мне не надо! Уйду — хоть упейся. А сейчас не надо. Ты поговори со мной, как пацан.
И Кащей меняется, теперь несложно в нем узнать автора, который подчинил себе улицу. Кулаки напряглись, взгляд — бритва.
— Знаешь, Вова, ты уже, я думаю, все понял. Видишь, что я человек конченный. Вот ведь какое дело. Раньше я улицей рулил, а теперь мной чарка крутит. За стакан “Столичной”, такое сделаю, за что других раньше отшивал. Сказал бы, что и маму с папой продам, да нет их никого…
— И меня продашь?
— Не, Адидас, ты — особый случай. Ты пойми, я собой не владею. Каких только зихеров за мной нет. Все признаю. Но, Вова, по-пацански тебя прошу, не надо только думать, что я тебе не писал.
Кащей выбирается из табуреточных баррикад, открывает дверцу обклеенной пленкой тумбочки. Оттуда лениво выползает таракан. Кащей морщится, давит его ботинком, отшвыривает в угол. Потом нагибается, вынимает увесистую кипу листков, швыряет Адидасу на колени. Отворачивается, молча забирает бутылку, уходит.
Адидас таращится на помятые страницы. Сидеть в низком кресле неудобно, колени торчат вверх как у кузнечика, но пересаживаться на тахту он не хочет. Наконец, вынимает листок наугад, вчитывается в кащеевы детские закорючки: матершина вперемешку с признаниями. Мда. Такое ни одна цензура бы не пропустила.
… я тебе все отдал, что у меня было. в жопу к себе пустил. я, знаешь, вова, со всеми подряд так не трахаюсь. улица? приедешь, она и так твоя будет. а больше, прикинь, и дать тебе нечего. ни хуя у меня нет. а что есть — все твое.
И не поспоришь. А это совсем бессмысленное:
…вова, вова, вова, вова, вова, вова, вова, вова. твою мать. вова…
И еще.
…а тебя я всегда берег, не мог, чтобы ты опущенным стал. сколько раз, чуть до махача у нас не доходило, а я держался. не поддавался на твои уговоры. чтобы, если застукают — ты чистым был. наверное, уже тогда знал, что со мной все кончено. это ты у нас интеллигент. студент. но, ты, вова, все-таки струсил. чего только, не могу понять. и сбежал. сбежал и не обнял на прощание. вот это, вова, было ну совершенно не по-людски. не по пацански это было. знай.
Да, и тут Кащейка прав. Ему не растолкуешь, как было страшно. Они почти в зверей превратились, растеряли бдительность, стыд: жались друг к другу чуть ли не на виду у всей улицы. Увидел бы кто — кранты. Не репутация, — жизнь на кону. А застукали бы их непременно. И никакие кащеевские предосторожности бы не помогли. Так лучше уж благородно сдохнуть, чем чертом. Одно только пошло не по плану. Он там не сдох. Такой вариант Адидас в расчет не брал. Не боялся умереть. Может, потому и выжил. И что ему делать с этими пьяными откровениями? С собой забрать — палевно, найдут — и обнулится его побег из ада в ад. Адидас перебирает листки, вразумительного в них мало. Вынимает один из середины наугад, прячет в потайной карман тельняшки, остальную кипу запихивает обратно в тумбочку.
Ну и вонь тут стоит. Адидас неловко выбирается из кресла, ноги затекли. Не обнял он кудрявого на прощанье. Плохое было решение. Гнилое, надо признать. И где он, интересно. Ушел к собутыльникам? Или тут где-нибудь? Адидас выглядывает за дверь, зовет негромко: Кащей. Тихо и темно. Он уже собирается уходить, когда от стены вдруг отделяется худощавое пятно.
— Иди сюда, Кащей.
Адидас тянет его за костлявое предплечье в каморку, запирает дверь. Сколько боли они друг другу причинили. Ни в одной разборке такого и близко не было, даже когда ему на первом серьезном разговоре сломали девять ребер.
Адидас смотрит на Кащея. Кащей замер. Ждет. Адидас подходит и стискивает жилистое туловище, вжимается носом в шею, дышит спиртом и дешевым табаком. Кащей ждет еще немного и прижимается к нему.
— Слушай, Кащей. Я не мог тогда. Если бы обнял тебя вот так, я бы никуда не уехал. Духу бы не хватило. Отца бы напряг, чтоб отмазал. Потом бы нас застукали, и все, хана. Прости меня.
— Пацаны не…
— Да погодь. Ты представь, если бы мы с тобой могли просто жить вместе. Как парни живут с девчонками. Никто бы нас не преследовал. Ну кому, в сущности, какое дело, с кем я сплю. По понятиям это или не по понятиям. Если у улицы такой закон, то нахуй он нужен вообще?!
Адидас распаляется, ослабевает хватку. Чувствует, что плечи у Кащея подрагивают.
Пацаны не извиняются. Пацаны не трахаются с пацанами. И, ясное дело, пацаны не плачут. Все законы улицы они нарушили. За такое полагается отшивать, да только проблемка есть — это они тут авторы. Они и есть улица. Разве что друг друга отшить…
***
Адидас с Кащеем стоят так еще долго, и чем дольше они стоят, тем ясней становится, что для них нет будущего. Совсем скоро они разойдутся, в группе будет раскол… Все потому, что тупой закон сильней любви, даже самой сильной пацанской любви. — Вов, прости, что не писал тебе. Правда, прости. — Ну так что, пацаны, выходит, извиняются? Кащейка усмехается, тычет кулаком в спину и размыкает объятия.
