Море

— Я ненавижу вас.       Фраза звучит безразлично и тускло и ненависти, о которой говорилось, в ней не было. Мужчина…нет, нет… Юноша стоит на берегу моря, под ногами проминается влажный песок, погода как под стать общему настроению: пасмурная, ветреная, небо серое, а море неспокойное. Он поднимает свою голову, подставляя нежное, нетронутое временем лицо ветру и крохотным каплям летящим с неба, предвещающим дождь. Морозит нос, а благодаря ветру из небольшого низкого хвоста вырываются светлые пряди. Серая шинель не особо спасала от холода. — Я вам не верю, — прерывая тишину и шум волн отвечает он, даже несмотря на собеседницу. Российская империя, он же Алексей Михайлович Романов, поджимает губы и суживает глаза, что всегда значило его грусть и тоску. Он понимал. Понимал, что сам довел их отношения до такого состояния. Состояния, когда робкие нежные поцелуи среди ночи, под светом луны, ласковые, робки касания, томный шепот и страстные письма сменились громкими ссорами, колкими оскорблениями, звуками бьющейся посуды. Будто бы любовь прошла, но они оба знали, что это не так. — Не верьте, — строго, после такой же долгой тишины отвечает женщина, отчасти, кажется, надрывным голосом. Королевство Пруссия, Кристиана София Франциска Шварц, или, как некогда звал ее возлюбленный, милая Кристи. Черные, словно зола, волосы ее были распущены и свободно развевались подвластно ветру, путаясь в тяжелых янтарных серьгах и небольшой диадеме с такими же желтыми камушками, необычно для нее, чьи прически всегда были пышные и высокие, величественные. Подол красивейшего черного платья, большая часть которого закрывалась такой же черной — любимого цвета Королевства — шубой, едва ли позволял себя приводить в легкое движение ветру. Она смотрела куда-то вдаль, словно хотела взглянуть, что же за горизонтом, что их ждет, что скажет бушующее море, какой ответ даст. Нет, она не ненавидела мужа, разве можно ненавидеть его, после стольких ночей, дней, недель, месяцев…годов. Стольких откровений, разговоров обо всем, признаний в любви каждую ночь, посвященных ей композиций и, конечно же, касаний. Касаний, которых Алексей боялся как огня, вздрагивая от каждого незначительного, случайного прикосновения, теряясь, паникуя, чуть ли не чувствуя физическую боль. Но с ней…с ней он готов был таять в объятиях, целовать ее руки, губы, ключицы, он поборол себя, чтобы быть с ней, чтоб чувствовать ее. Он дышал ей. Она была для него всем, но… — Но вот вы здесь. — И он тоже здесь. Никто не уходит. Только шум волн и биение сердца, что бились в унисон. Любить Российскую Империю было всë равно, что любить море. Холодное, нестабильное, шумное, отталкивающее от себя, но при том манящее, способное приласкать и утешить. А потом снова накрыть волной с головой, лишив кислорода, поглотив полностью. Алексею кажется, что снова мир от него отвернулся, снова предал его, но так ли это? Разве это не он вдруг охладел, испугался неизвестности, близости, любви. Разве не он, словно море в отлив, оставивший берег сухой в одиночестве, после того, как так долго ласкал его, обещая быть вместе до скончания веков, отвернулся от своей любви, отвернулся от всего мира. Неуверенно, медля он сходит с места, идя навстречу волнам, желая слиться с морем, стать одним целым, стать свободным, сбежать от ноющего чувства в груди и нескончаемых мыслей. — Куда же вы? Вода холодная, — София смотрит вслед Романову, голос ее приобретает тщательно скрываемые нотки беспокойства, когда концы брюк Алексея мокнут, а волны накрывают его ноги по щиколотку. — Неужели вам не все равно? — Алексей оборачивается. Его взгляд усталый, но не хмурый и строгий, а чистый, прозрачный, сверкающий сожалением. Он останавливается, смотря на любовь всей его жизни, сколько он потерял из-за этой бескрайней любви, но сколько обрёл. — Конечно нет, вы мне не безразличны, — Кристиана подбирает юбку платья и идет вслед за мужем заходя в воду и тогда опуская подол, что тут же мокнет и становится тяжелым. Тяжелее только чувства, камнем вставшие в груди. — Зачем же, зачем же вы за мной идете? — он знает. Прекрасно знает, чувствует, что они связаны с тех пор, как появились на свет и до тех, пока мир не канет в Лету. Она не отвечает, молчит нарочно. В тишине волны плещутся, кричат одинокие птицы, завывает ветер. — Я вас люблю, — сердце замирает, когда мужчина слышит эти слова, от которых вдруг сердце оттаяло, забилось быстрее и вода уже не такая холодная. Он словно заново влюбляется, пьянеет. Он нервно сглатывает слюну и стягивает с руки супруги перчатку. — Mon amour, я… — запинаясь, он прижимается теплыми губами к холодному запястью Кристианы, целуя его с той нежностью, с той признанием и покорностью, с которой ни один подданный не целует руки королей. И с трепетом он продолжает, не поднимая головы. — Я должен признать, вы свет моей жизни, лишиться вас, все равно что лишиться головы, нет! Сердца! О, Mon aime, вы столь превосходна, столь сильна и величественна! — Но вы, — снисходительно протягивает она, как бы прикрываясь прошлой обидой, держась гордо, — до сих пор согласны с тем, что мне доводилось слышать от вас ранее? — О нет, нет! — он припадает на колени, все еще держа ее за руку, вода тянет его к себе, но гораздо важнее ему сейчас захлестнувшая его волна чувств, — Что вы, отнюдь, я так не считаю! Моя заря, мой свет, моë солнце… Как же меня обожгли ваши слова, какую же боль принесли… Но я готов сгореть, только прикажите!       А она смотрит на него, улыбается и больше ничего не отвечает. Он сгорит в этой любви, привкус крови во рту, будет последним, что он почувствует, но он не признается в этом, будет утверждать, что языки пламени, словно руки его возлюбленной, лелеяли его, любили. Она утонет, захлебнувшись в холодной, острой воде, и платье ее промокнет, и тяжелым бременем утянет на дно, не скажет она ничего, но не секрет, что любовь проникла в ее легкие и больше она не могла дышать. Оба они больше не дышали, но все еще любили.