Грёбаное желание

Глеба несёт. Его с высоты бросают и не прекращают. Как грёбанные американские горки без перерыва. Он чувствует, как внутри ломаются последние доли выдержки. Он смотрит на эту бутылку, когда-то спрятанную на кухне от матери, и берёт, сразу же из горла рот заполняет. В голову ударяет сильнее обычного. Алкоголь, точно яд, течёт по венам, забирая последние крупинки адекватности. Он, кажется, именно этого и добивается. Ему хочется этого, он хочет этого: не думать. Хоть раз не думать о том, что будет завтра. Не думать о том, как он будет уходить от Матвея. От его вопросов и таких, сука, правильных касаний, которых слишком много. Матвея самого слишком много рядом. Если Глебу скажут, что он сошёл с ума — отвергать не будет. Человек с нормальной головой на плечах не будет на парня смотреть. Смотреть ещё таким взглядом, которым нельзя. Которым только на девочек смотреть можно. На Матвея, видимо, тоже, потому что он видит всё, ведь не идиот. И не посылает, и общение не прекращает, лишь чаще за словами следит. Боится, что Глеб поймёт по-другому? Так как сам хочет, а не Матвей? А что Матвей хочет? Чего добивается? У Глеба голова кругом идёт от давления такого в крови. Идёт и уходит. Да так, что парень нормально смотреть на эту ситуацию с Матвеем может. Как раньше никогда не мог. Хочет чего-то простого. Спокойствия и тишины. С Матвеем. С его шутками, иногда дебильными, с его этими касаниями и смехом. Не думать не получается. Продолжает думать, только уже не так. Только уже наоборот. Как было бы хорошо, будь Матвей рядом. А было бы хорошо в любом случае, чтобы они не делали. Глеб глоток ещё делает. Уж слишком ему мысли нравятся, которые в голову идут одна за другой. Такие бы в жизни не пришли. Как-то всё равно, что завтра его скорее всего отчитают. Пусть. Мысли приятнее. Они закрывают то, что будет дальше. Временно, но всё же. Пальцы внимательно рассматривает свои, которые сегодня плечи Матвея крепко сжимали и опускать не хотели. Отпустили в итоге, когда посадка на самолёт началась. Глеб даже и слов толковых не сказал, смотрел только с нежностью. Верит, что выйдет всё с программами его. Такими прекрасными, которые под него придуманы были, которые не получаются у других. У Матвея это выглядит живым. Он проживает и последние капли жизни отдаёт льду. У Глеба не выходит такое. Он последнее своё отдаёт страданиям, сидя за столом с коньяком в руке, и думая, как пережить день завтрашний, с его касаниями и слишком близким контактом. Улыбается и думает так непривычно для себя. Дикое желание Матвею написать приходит, спросить как он, как настрой. Нет, такое слишком. Слишком — это в ночь ему звонить и будить, скорее всего. Пускай мысли летают сколько им влезет, но пускай и в действительность не влетают. Но влетают, когда Глеб произвольную смотрит. Они как-то слишком ярко окружают мозг, что и алкоголь не нужен, чтобы желание появилось не такое, которое у парня должно быть. Смотрит на нервах, но спасает то, что на последней тренировки Матвей уверен в силах своих был. Глеб почему-то не уверен только в своих силах, хотя точно не он катает сейчас в Омске. Парню голову заполняют другие мысли, которые силы отбирают, словно и не спит, и не ест, и вообще в четырёх стенах сидит. В принципе, именно так и есть. На тренировках банальное болею, для мамы плохо чувствую, а для себя алкоголь. Неправильно, понимает, но этого не достаточно. Ему бы кто сейчас в лицо кулаком прописал и всё. Уверен, что всё ненужное уйдёт в одном направлении. И уверен, что снова вернётся эта херня, когда Матвея увидит. И сейчас она не уйдёт, потому что на счастливое его лицо смотрит. — Первый. — вырывается как-то неосознанно. Всё равно. Улыбается так, рад так. Как же заслужил он это место первое. Его прям, на любимой такой арене, со столькими зрителями. Первый не только на пьеде, но и в мыслях у Глеба. Двойной выигрыш. Об одном не знает, как потом парень узнаёт, что и о золоте не знал. Кто прекрасней может быть? Он даже своему не первому месту радовался, а второму. Вот что за человек такой? Глеб лыбится, смеётся от души и смотреть на кучу девочек рядом с ним не хочет. Глаза мозолят они сильно. За окном уже темно, а мысли и не меняются. Только холод по телу проходит каждый раз, когда Глеб на сообщения направдой отвечает. Видит, что Женя, наверное, догадывается больше всех, когда утром пишет обычное Держись, а вечером — Он завтра будет уже на тренировке. Возвращайся. От Жени это увидеть как-то нестрашно даже. Глеб думает, если другие узнают, то сразу можно себя записывать в погибшие. А Жене можно, ему доверять хочется как-то. Поэтому верит ему, что Матвей будет, и не приходит. На кровати в одеяло закутывается до головы и в потолок смотрит. Давно ли его жизнь стала такой зависящей от кого-то? Лучше бы она зависела от погоды, но не от человека. Парня, мать вашу. От этого факта на душе ещё тяжелее. Глеб на бутылку, почти пустую, смотрит и разбить её к чертям хочет. Почему она вообще оказалась у него в квартире? Зачем её из родительской забрал? Бьёт себя мысленно от того, что позволил случиться такому. От того, что всё ещё позволяет делать себя это. И ему точно не нравится то, что в голове после вчерашней бутылки и знакомства с Матвеем. На телефоне раздражённо уведомления пиликают, что разбить хочет, чтобы вообще никто не смог его найти. Такого, блять, неправильного и проблемного. Кости сводят от того, что мысли с Матвеем приятные пиздец. До такого, что Глеб и не против заблудиться в своём сердце без мозга. Бьёт сильнее, потому что ногтями по руке ещё проводит. Не пошёл, потому что не хочет Матвея видеть и вспоминать. Но только хуже делает, ведь в голове только он и гребаное желание увидеть его. Не помогает вообще ничего. Когда на телефон который раз звонят, Глеб хочет кинуть сначала так, чтобы действительно разбился, но вместо этого на экран смотрит. Женька. На автомате пальцем проводит и к уху прикладывает. Женя не тот, кто начнёт херами его крыть. Ему и врать не приходится. Только на трубке голос другой совершенно. — Значит Жене отвечаем, а мне нет? — замирает абсолютно всё, а желание до невозможности глупое: слушать. Поэтому и сбросить сильно хочется. Он ведь сейчас под лёд уйдёт из-за такого. Глеб молчит, а что ему сказать? Нет? Соврёт. И сказать правду не может, придётся объяснять почему. Ещё и обидится. Ещё и узнаёт, если всё ещё не знает. — Глеб, ну твою ж налево. — злой, раздраженный. Из-за Глеба. Парень одеяло отбрасывает, когда ногтями в кожу бёдер впивается. Зачем он так всё сделал и продолжает делать? Зачем продолжает пропасть создавать, прекрасно чувствую, что хуже станет. В голове у Глеба крутится всё слишком медленно. Он больше в жизни к алкоголю не притронится. Он в жизни больше не будет пытаться не думать, потому что после этого только хуже становится. Топит себя же. Слышит, какое неровное и громкое дыхание у Матвея. Как будто на плече его сам лежит и всё хорошо. Но только сейчас как-то не так, совершенно не так. И Глебу сказать нечего. — Завтра приду. — сбрасывает, не дожидаясь ничего, и зло руками по кровати бьёт. Губы жуёт, чтобы кричать не начать. Это будет слишком. А разве не слишком в Матвея влюбиться? Слишком становится на следующий день, когда Глеб с кровати встаёт и из бутылки последние капли допивает. И снова не идёт никуда. Снова в окно смотрит, в надежде, что увидит новое что-то. Снова спать ложится днём, надеется, что Матвея не увидит, что мысли его к нему не приведут. И видит, и слышит. И разговоры вспоминает их такие странные. Что заставляет улыбаться и себя в угол загонять и пинать сильно. Сильнее, чем другие смогли бы. У него перед глазами не то, что должно быть. В голове должен быть каток, коньки и прыжки. Не человек, и точно не Матвей. Точно не все его сообщения написанные. У Глеба желание появляется в магазин спуститься, желание голову себе затуманить. Ещё маленько, ещё на несколько часов. Потому что думать о Матвее, выходит с последствиями для кожи, в виде царапин от ногтей. Плохие дела, понимает. Поэтому пытается себя дома оставить, не спускаться никуда. Старается. Даже не думать получается, когда в потолок смотрит. Ему точно нужно несколько смачных ударов получить. Телефон не включает, там смотреть нечего. Ему надо просто забыть всё до последнего. Всё, что было до. От этого ведь легче станет, не так как сейчас. Поэтому, перед тем как глаза закрыть, Глеб обещание даёт, что завтра всё хорошо будет. Он завтра к жизни вернётся, ему через субботу на этапе выступать. И Глебу придётся Матвею объясниться. Другие допрашивать не будут так, как это сделает он. Глеб не понимает, как на балконе оказывается, просыпаясь точно не от кошмара. Раньше, он был бы рад этому сну, но сейчас и краем глаза видеть не хочет. У него в душе, будто птица всё сердце исклювала. Да так, что каждый раз орган прежним становится, и животное вновь и вновь вредит ему. По кругу, как замкнутый круг. В этом кругу силы забирают с каждым разом всё больше. И не остаётся почти ничего. Лишь пустота, которая грызёт душу. Морозный ветер щиплет кожу лица, и руки начинают дрожать. Глеб куда-то вдаль смотрит, кажется, видно, как солнце восходит. Значит, что не так уж и рано проснулся. Жмурится, а потом на каждый фонарь смотрит, пока глаза не слезятся. По стене спускается и вставать не хочет. Хочется так остаться и замёрзнуть, чтобы все мысли замёрзли и больше ничего не говорили и не твердили, чтобы пустоту не вызывали, которая бесит. Глеб себя удушить хочет, понимая, что сам позволил так раскрутить все голоса в голове. Сам помог им позавчера. Только закрыться хочет от всего, чтобы и не вспоминали о нём, чтобы не придумывал ничего для оправданий, чтобы дали время заглохнуть, а потом стартануть быстро. — Блять, Матвей. А что могло бы быть, если бы тогда с Матвеем не поговорили, или вообще не познакомились так. Вместо него был бы кто-то другой? Нет. У него только Матвей такие ебанутые и убийственные чувства вызывает. Такие, что заставляет встать и в кровать лечь, и вновь в потолок смотреть. Досмотрится скоро до звёздочек, но лучше так, чем его лицо перед собой. Встаёт, когда птицы, — которые не пойми откуда взялись, — начинают за окном петь. Раздражают. Очень. Такие же надоевшие, как и чувства внутри. В глазах темнеет из-за того, что не ел ничерта. Ноги путаются, как и всё внутри. Живот болью сводит, когда в руки печенье берёт со стола и водой холодной запивает. Горло саднит, как будто ангина. Только её точно нет. На настенных часах десять тридцать, а в голове всё ещё воскресенье и те гребаные желания. Только сейчас Глеб и к алкоголю не притрагивается. Славно. Продолжает и в обычном состояние думать так, как не надо. А не надо представлять рядом Матвея, их прогулки и встречи, его улыбку и смех. И тем более будущее. Если Матвей его не шлёт, это не значит, что будет всё нормально. На тренировку не идёт. Боится. И даже вспоминать про неё не хочет. Но вспоминает и даже попытку собраться делает. Не получается, потому что желания нет. Точнее есть, но не к тому, чему надо. Глеба совесть грызть ещё начинает. Но на неё становится как-то всё равно, потому что пустота грызёт сильнее. Понять не может: или слишком мало, или слишком много эмоций, чувств. Перетряхивает от непонимания. Пустота в момент становится слишком большой, что не кажется пустотой. Пугается, когда в дверь стучат. Тихо сначала. И Глеб дверь открывать не собирается. Не хочет видеть кто там. Наверное, Женя, как самый волнующий. Знает в душе, что рад бы увидеть другого человека. Надеется, что стучать перестанут и уйдут. Только стуки громче становятся и в голове отдаются. Идёт к двери не по своей воли. Сразу же отпирает, не волнуясь ни за чего. Если его сейчас убьют — будет рад. Только на пороге Матвей. Рад ли? Очень. Укутанный весь, как будто не октябрь на улице. Он осматривает Глеба взволнованными глазами, кажется, пытается найти причину всей херни. Только она внутри. И взгляд Матвей останавливает на лице. Под глазами мешки, кожа бледная и носом постоянно шмыгает. — Вот скажи мне: ты идиот? — Матвей приглашения не дожидается и внутрь заходит, как к себе домой. Глеба в сторону заставляет отойти. У парня слов нет. Он глазами моргает только и пытается в голове пазл собрать, который ничерта не сложный, но кажется нерешаемым. У него в квартире Матвей, который взгляд от Глеба не открывает. Разувается и быстро вверх скидывает. — Так и будешь молчать? — он дальше отходит, каждую деталь рассматривает в квартире. Ищет что-то, что поможет понять. Тоже ничего. А Глебу выдавить из себя хоть что-то надо. Иначе точно всё потеряется. Только не идёт ничего. Врать не хочет, правду сказать — тоже. Ему сейчас бы ни помешало что-то простое и стабильно, а не это всё. — Почему должно быть что-то не так? — он говорит с трудом из-за боли в горле. Кашляет, рукой шею сжимает. А Матвей головой мотает и под нос что-то бормочет. Так тихо, что и не слышно ничего. Догадывается, что ругательства, потому что Глеба за руку в спальню ведут. И сжимают её сильно. — Ты что творишь, Ветлугин? — борзеет. Матвею туда нельзя — там ужас. Там то, что ему видеть нельзя. Хоть об этом думает, хоть что-то умеет рядом с Матвеем. Потому что первые минуты — сносит голову. И лучше бы этого не было. Лучше бы был разум. Помогает. Матвей на Глеба оборачивается и улыбается. Не так, как надо. И брови в вопросе поднимает. Ничерта не помогает! Он руку отпускает и в комнату заходит. Замирает. На бутылку смотрит, на балкон нароспашку, на мусор. — Тебя это не касается. — говорит быстрее, чем спросят. Говорит, защищая себя. Только тебя это касается. Глаза сжимает быстро и уйти хочет оттого, как на него смотрят. Ему смотреть страшно в его глаза, как и во снах. Вдруг смотрит разачаровано? Нет, точно нет. Пускай будет нет. — Что-то случилось? — не то, что ожидает Глеб. Матвей ближе подходит и на плечи руки кладёт. — Глеб, блять, не молчи. — близко. Слишком близко. Так, что дыхание прерывается, а тело напрягается. Так, что в голове грёбаные желании: обнять крепко и на кровати вместе полежать. И не может с этим фактом сделать ничего. Глеба это съедает изнутри. Больно, медленно и безжалостно. — Всё в порядке. — и улыбается. Надеется, что улыбка не выглядит слишком натянутой, но этого хватает, чтобы улыбаться начал Матвей. Прокатило?