Поскорее ты умри

Андрею уже 14 лет. Мама и папа повздыхали над его аттестатом, отец дал символический подзатыльник, а потом сам же и поцеловал в макушку и, собрав сумку и пакет с пирожками, Андрея отправили на автовокзал, а оттуда в деревню Голубково. Отец на заводе, мама погребена под завалами школьных тетрадок, и нечего Андрею путаться всё лето под ногами в пыльном Ленинграде. Летнее Голубково — вечная традиция, сколько он себя помнил, и сейчас, прижимаясь к стеклу автобуса, он думает о том, что не будет такого лета, в которое он сюда не приедет. В деревне всё, как обычно: бегает, прыгает Чинк, дед под надзором бабки чинит теплицу, хотя уже битый час хочется ему сбежать к соседу отмечать приезд внука и его двоешный аттестат. Вечером же случается необычное. Соседка приносит им ребёнка, маленькую девочку в пелёнках. Вера Алексеевна, посидите с Катюшей, мой запил и в ментовку городскую попал. Бабушка цокает языком, но с Богом отправляет молодую соседку и начинает укачивать девчонку. Всё больше темнеет, спать уже пора, а девчонка всё не успокаивается. Бабушка ходит из угла в угол с ней, а Андрей прижимает к уху подушку и думает, что никто не заставит его завести детей. Уже почти проваливаясь в сон, Андрей слышит какой-то изменившийся бабкин голос, как будто ведьма она из мира Гоголя и заговОр читает: Придет серенький волчок, Схватит Катю за бочок, Утащит её в лесок, Закопает в песок, Станут Катеньку искать По болотам, по мохам, Всё по ракитовым кустам. — Ты что делаешь такое?, — Андрей аж вылезает из одеяла и отбрасывает подушку. Что поёшь такое? — Это, Андрюша, смертная колыбельная, так смерть наши предки обманывали, чтоб дитё она во сне не забрала. Я тебе такие пела и будет у тебя жизнь длинная-длинная и дай Бог счастливая. И детям твоим петь буду. А теперь спи, — потрепала она его по голове. Андрей засыпает и думает, как ловко они, эти предки, придумали обманывать смерть. Он зовёт смертную колыбельную, крестьянку с распущенной косой, которая поёт под лучиной своему сынку — поскорее ты умри — в свою голову, поближе к ведьмам, сумасшедшему кукольному театру и совсем недоброму леснику. Андрей походил по голубковским бабкам, в местной библиотеке даже полистал книги и насобирал себе ещё семь понравившихся колыбельных. Куда-то туда, в личный багаж. Авось пригодится. Всего их было восемь. Первый раз ему пригождается через несколько лет. Михе, черноволосому беззубому самому лучшему на свете пиздюку, плохо в этом ебучем ТамТаме, да так плохо, что Андрей понимает: это передоз. Вызвали скорую. Миха дышит через раз, и зрачки у него сужены так, что кажется, вроде как их и отменили вовсе. Миха без сознания. Все лупят глаза. И он, Андрей, тоже лупит глаза на это. Только ещё на корточки присел рядом и чёт вспоминает там из занудной речи лекторши в реставрационке про вред наркотиков. Перевернул Миху на бок, расстегнул ворот рубашки, трёт мочки ушей, чтобы это чудище уже пришло в хоть какое-то сознание, и ждёт скорую. И в голове говорит постоянно: Ты обманешь-проведёшь – В сыру землю спать уйдёшь, Баю-баюшки-баю. Ты во жёлтые пески Да под сини камешки, Баю-баюшки-баю. Во сыру земелюшку Тебя схороним, Миху… А я байкаю, качею, Петру Павлу завечаю, Петру да Павлу, преподобному Макарию. Вот смотри, смерть. Уже мёртв. Похоронили. Без тебя справились. Миха вышел из больнички через две недели. Побитый, пристыженный, как пёс. Андрей встряхнул его за плечо. У Андрея осталось семь колыбельных. Второй раз случается совсем скоро. Андрей в армии, служит Родине и в сотый раз рисует герб, который эта самая Родина резко поменяла. Его зовут к телефону. А на том проводе дышит Миха. «Не могу больше, — с придыханием вырывается у Михи, — пора мне, Андрюх. Туда», — Андрею кажется, что он видит, как Миша тычет пальцем в небо. Они молчат. Что пора, куда пора, как же ему, жизнерадостному Андрею, который любит еду, секс, сигареты и вино, бродить по городу и хохотать тяжело с Михой? Отрешённым, отлетающим, не любящим себя в жизни Михой. Но в Андрее что-то к Михе бьётся, глупое безрассудное сердце бьётся и стучит. И Андрей начинает неожиданно напевать. Придёт серенький волчок, Схватит Миху за бочок, Утащит его в лесок, Закопает в песок, Станут Мишеньку искать По болотам, по мохам, Всё по ракитовым кустам — Ты чё это, Андрюх, ёбнулся?, — слышит из Ленинграда Андрей. — Нет, Миха, а ты умер. А второй раз не умирают, так что ложись спать. Когда Андрей возвращается из армии, он, конечно, видит живого Миху. Обманул. Это была вторая колыбельная. Третья, четвёртая, пятая съедаются в жутком 2000-м. Миха, видимо, решил, что в новое тысячелетие надо входить с размахом и собрал клинички, передозы, попытки выпилиться, и вообще общее состояние того, кто одной ногой в гробу. Андрей шептал колыбельные вмазанному Михе, который лез к нему. Лю-лю бай лю-лю бай хоть сейчас помирай тятя гробик сделаёт из осиновых досок мама платьицё сошьёт из каненкоровой рубашки и нахлёсточку пришьёт понесём повезём закопаем в чёрнозём в чёрнозёме то вода подбежит под тебя Андрей шептал колыбельные, когда скакал навестить Миху в больничку. Спи, вороти — Мне недосуг! Сегодня усни, А завтра помри! На погост повезут, Вечну память пропоют, К сырой земле предадут. И шептал их когда, узнавал, что Миша опять того — прокатился по реке Лете с ветерком и вернулся. Кощей, видимо, сказал: «Нам такого товара не надо.» Бай да бай, Поскорее помирай! Помри поскорее! Буде хоронить веселее С села повезем Да святых запоем, Захороним, загребем, Да с могилы прочь уйдем. — Это я. Это я, — радовался Андрей про себя. Обманщик смерти российский князь-колдун Шестая случилась в Израиле. Пока Андрей молился у Стены плача и как фанатичка запихивал желание, чтоб Миха завязал. Отдал желание не родителям, не себе, не Алёне, а ему. Михе. Так вот, пока Андрей молился, Миша потерялся. Ну, как потерялся. Вполне осознанно ушёл искать дозу, резко выучив и английский, и иврит, и арабский. Когда Миха нашёлся — Миху хотелось отпинать. Но уже в Питере Миха признался Андрею, что казалось ему в приходе, что вот-вот душа отлетит у него, но что-то впихнуло её назад. Миша был разочарован. Андрей был доволен. Баюшки, баю! Колотушек надаю. Бай да люли! Хоть ныне умри. У нас гречиха на току, Я блинов напеку, Я тебя, дитятку, На погост поволоку. Завтра мороз, А тебя на погост, Я соломы насеку, Я блинов напеку. Пойду дитятку поминать, Попу брюхо набивать. Седьмая колыбельная пригодилась в Америке. Миха был сам не свой. Америка сказала ему гудбай и не оказалась панк-раем, и вообще даже интересной страной. Андрей предвкушал почему-то этот злосчастный Ниагарский водопад — он был согласен с батей — ещё лет десять назад пацан из Купчино мог увидеть Америку только в энциклопедии «Все страны мира». Но парню с Ржевки водопад был не нужен. Андрей смотрел его один в толпе. Уже в номере Михе был нужен другой водопад. Его андреев поток чувств к Мише. К Мише, который по-хозяйски лёг под его бок и сам положил руку себе на голову. Андрей перебирал волосы Михи, мял мочку уха. И зашептал. Бай, бай да люли, Хоть сегодня умри. Сколочу тебе гробок Из дубовых досок. Завтра мороз, Снесут на погост. Бабушка-старушка, Отрежь полотенце, Накрыть младенца. Мы поплачем, повоем, В могилу зароем. Зря потратил, наверное. Но Миха так в своей тоске был близок к царству мёртвых, что Андрей не удержался. Восьмая тратится бестолково. Миха пропал, ушёл ночью из дома, как будто он не 35-летний дуб, а маленький мальчик. «Лучше бы в шкаф тогда залез», — думает Андрей. Оля не справляется. Сидит на кухне и плачет. С Михой никто не справляется. Даже Андрей. Даже сам Миха. Андрея гложет тоска, когда он смотрит на красные занавески на кухне. В рестраврационке он пугал Миху страшилками про красные занавески, что жрут родителей, и гробики на колёсиках. Андрея гложет тоска, когда он пьёт чай и сидит напротив Оли, и та говорит: «Нам нужен план». Как будто Миха — стратегический объект. Только Миха — Чернобыльская АЭС: как ни сторожи, а проебался ты в самом начале. Андрея гложет тоска и он крутит в своей голове. Баю, дитятко, Качаю тебя, Чтоб ты спало, Не плакало И матушке Покой дало. Бросим тебя в пруд, В Дунай реку, Хватай его водяной. Когда в июле 2013 года Агата стучится к нему в ванную, Андрей уже знает, что у него не осталось колыбельных.