Обратный отсчёт

Пять… Женщина хватается за мужское предплечье, держа в другой руке костыль. Новый статус, новая жизнь, новые они. В голове до сих пор не укладывается то, что они наконец-то сделали это: преодолели разлуку, простили друг другу ошибки, ощутили новую, ранее неведомую, любовь. Ее голубое платьице развивается на ветру, возвышает и окрыляет. Радостная улыбка озаряет лица обоих. Еще не привыкнув к золотому блеску на безымянном пальце, они то и дело хвастаются друг перед другом новым аксессуаром. Но для них это было не обычное украшение, для них это символ любви, их искренних чувств, крепкой связи, которую разрушить было уже невозможно. Мгновение. И уста сливаются в едином поцелуе, а глаза невольно закрываются. Воспоминания, сродно кинопленке, прокручиваются в сознании. Он стоит на пороге ее квартиры с чемоданом. Глупо и нелепо. Разве может она впустить его после всего, что сделал для нее этот мужчина. Так странно… Последний раз она видела его юным кучерявым парнем с сияющей улыбкой и блестящими глазами. Сейчас же он уже седовласый мужчина, с морщинами, которыми его наградила эта непростая жизнь, с утерявшими блеск глазами, и только улыбка осталась такой же. Операция прошла успешно. Его сердце вновь бьется. Отбивает свой ритм специально для нее. «А полюби меня снова, Егорова», — крутилось в ее голове, когда она сторожила двери операционной. Да разве можно о таком просить? Неужели не заметил? Она ведь уже любит… Все это как-то неправильно. Бессмысленно. Он отдаляется от нее. Твердит про свое ноющее от боли сердце, вырванное ее собственными руками. «Давай здесь закончим…» — руки тут же тянутся к уже мокрым от слез глазам. Их история закончилась. Точно закончилась. Дальше будет только хуже, так зачем же пытаться восстановить то, что уже обречено. Им не быть вместе. Он теперь заведующий. Гордый, самодовольный, взваливший на себя обязанности, с которыми не справится. А она счастлива с Анатолием. Но Гена выглядит таким опустошенным… Она счастлива с Анатолием! Его сердце вновь сбилось с ритма, напомнило о себе невыносимой болью. Но она счастлива с Анатолием, что непонятного? Он возвращается в Израиль, где точно будет счастлив, потому здесь она уже счастлива с Анатолием. Прилетел… Он прилетел! Один звонок. Одна просьба. И вот его самолет приземлился в аэропорту Москвы. Хватает мужчину за руки, не желая отпускать. Прижимается ближе, желая чувствовать тепло его тела. Слушает ровное биение его сердца… Сейчас только он может спасти ее. Авария. Она больше не может ходить. Прикована к коляске. Беспомощна. Но он гордится ей. Эта женщина необыкновенно сильна. Вселяя в нее веру в лучшее, мужчина понимает — без нее его жизнь не имеет смысла. Он желает каждый день смотреть в эти изумрудные глаза. Он желает, чтобы они, как и раньше, сверкали огоньками счастья. Он желает, чтобы она жила. И он тихо просит ее: «Загадай желание… Сбудется!». Сбылось. Четыре… Красно-оранжевый закат освещает волнующееся море. Шум прибоя смешался с гулом толпы и нежной музыкой, разносившейся по ресторану. Их первый совместный отпуск все это время сопровождался детским смехом, шумными застольями и бесконечными разговорами с коллегами. Лишь в последний день отпуска им удалось вырваться из этого круговорота событий, посвятив себя друг другу. Мужские пальцы нежно гладят покоящуюся на столе женскую руку. Он вырисовывает какие-то незамысловатые узоры, а она, тихо смеясь, смотрит в его вновь блестящие глаза. Женщина точно знала, что причина этого блеска — она. Утонув в этом моменте, они не заметили, как на столе оказались заказанные блюда, а вино разлилось по бокалам. И только спустя мгновение, мужчина возьмет свой бокал, нежно улыбнется и скажет: «За отпуск!», — они пили за них, за их любовь, за пройденные испытания, за боль, за страх поражения и за радость от победы, за нежность, за чувственность, за безграничное счастье. Они пили за судьбу, которая свела их, несмотря на долгую разлуку, которая дала понять, как дорог может быть человек и как больно его бывает терять. Одинокая скамейка вдали от шумной набережной хранила много историй. И вот сейчас она была свидетелем еще одной. — Так хорошо, что даже не хочется возвращаться, — уложив голову на мужское плечо, прошептала Павлова. — Давай останемся, — так же тихо, еле слышно сказал мужчина, уткнувшись носом в женские волосы. — Мы не можем. У нас работа, — она усмехнулась, прикрыв глаза и вдохнув запах моря, с которым не хотелось расставаться. — Мы обязательно сюда вернемся, — уверил он ее, поставив точку в виде поцелуя на ее макушке, — я обещаю. И она верила ему. Она верила каждому его слову, каждому взгляду и прикосновению. Хотелось быть с ним, касаться его руки, слышать дыхание и его бьющееся сердце. Тридцатилетняя разлука показала, что жизнь слишком коротка, чтобы не хвататься за эти моменты. Три… Кривицкий обосновался в кабинете заведующей, разложив на столе учебники, которые еще с института хранились в квартире отца. Как и тогда, в юные институтские годы, он писал конспекты, выделяя главное разными цветами, обозначая на полях важное, выводя каждую буковку, чтобы потом дать списать одной привлекательной однокурснице. Только теперь эта девушка была его женой, да и списывать она не собиралась, потому что начальства аттестация не коснулась. Дверь внезапно отворилась, впуская внутрь счастливую заведующую. — Гена! — она радостно подбежала к сидящему на кресле мужчине, обхватывая его шею, — Победа! — Получилось? — он отложил ручку, поглаживая ее руку. — Да! Мальчик будет ходить! — уложив голову на плечо Геннадия, женщина обратила внимание на то, чем он все это время здесь занимался, — а это что за безобразие у меня на столе? — Это я готовлюсь к аттестации, — гордо сказал Кривицкий, пролистав свой конспект. На его предплечье все еще ощущалось тепло ее рук, а шею опаляло горячее дыхание. Хотелось растянуть этот момент на целую вечность. Он прикрыл глаза, наслаждаясь этой близостью, но у жены были другие планы. — А я не думала, что ты до сих пор такой ботаник, — Павлова усмехнулась, оставив поцелуй на щеке мужа, и присела на диван. — Я не могу допустить того, чтобы этот негодяй выгнал меня за профнепригодность, — мужчина закрыл учебник, откидываясь на спинку стула. — Устал? — Павлова взглянула на часы, которые говорили, что рабочий день давно окончен, — Пойдем домой. — Думаешь, дома я смогу подготовиться лучше? — Геннадий сверкнул хитрыми глазами в сторону жены, заметив, как Ирина легко улыбнулась, откидываясь на спинку дивана. По его правилам она точно играть не будет. — Конечно, я тебе в этом помогу, — женщина глубоко вдохнула и, собравшись с мыслями, встала на ноги, — давай собирайся. Едем домой! Два… — Гена, бокалы неси! — кричала Ира из гостиной, расставляя тарелки. Пока муж весь день добросовестно выполнял свои профессиональные обязанности, Ирина успела запечь курицу и приготовить пару типичных новогодних салатов, там самым полностью заполнив небольшой обеденный стол, перетащенный из кухни в гостиную. — Все, что нашел, — мужчина поставил на стол два хрустальных фужера и посмотрел на часы, — ну я думаю — пора. — Что пора? 10 минут еще до Нового года, — женщина поправляла и так ровно лежащие на столе предметы, суетливо поглядывая на часы. — Тебе пора успокоиться и сесть за стол. А мне пора начать свою речь, чтобы закончить ее до того, как президент начнет свою, — Кривицкий слабо улыбнулся и взял Ирину за руку, усаживая на стул рядом. Он нервно гладил запястье женщины, не решаясь начать. — Начинай, — Ирина, заметив волнение мужчины, положила свою руку поверх его, пытаясь успокоить. — Я не совру, если скажу, что этот год был тяжелым, — Геннадий усмехнулся наивности такого начала, но улыбка быстро сошла с лица, когда он продолжил, — и я думаю, ты со мной согласишься, — ее изумрудные глаза внимательно следили за каждым движением его губ, глаз, учащенно вздымающейся груди, сильнее сжимая его руку, — но также этот год стал для нас самым счастливым, подарил незабываемые моменты радости, связал нас узами брака, дав понять, что порознь уже никак, — наконец, их взгляды встретились, — я может быть не так часто тебе это говорю, но ты — самое лучшее, что со мной случалось. Я люблю тебя. Люблю такой, какая ты есть. И даже если иногда я ворчу, вывожу тебя из себя своим излишним волнением и бываю просто невыносимым, знай, что я тебя люблю, — лицо мужчины приблизилось к женщине, опаляя ее своим дыханием. Легкое прикосновение губ, секунда близости, но обоих накрыло желание продолжить, распространяясь по всему телу. — Я тоже тебя люблю. Ты делаешь меня счастливой, — оторвавшись от мужских губ, произнесла Ирина и, восстановив дыхание, вовлекла мужа в глубокий, наполненный нежностью и любовью, поцелуй. Оторваться друг от друга их заставил внезапный бой курантов, предвещавший речь президента и наступление Нового Года, который для них, они в этом ни капли не сомневаются, станет еще счастливее. Иначе и быть не может. Один… Под приглушенные звуки работающих приборов, хирурги умело справлялись со своей задачей, иногда отвлекаясь на разговоры не по теме. Предприимчивый доктор Брагин знал, кого позвать себе в ассистенты, чтобы все прошло гладко и в приятной атмосфере, поэтому сейчас юноша двадцати пяти лет, лежащий на операционном столе, находился в умелых руках Брагина и Кривицкого. — Геннадий Ильич, сколько вы там уже в новой квартирке живете? — Олег Михайлович усмехнулся, бросив взгляд на коллегу. — Да уж полгода поди, не считал как-то, — протянув руку медсестре с просьбой о замене инструмента, ответил Кривицкий. — А на новоселье нас так никто и не приглашал. Свадьбу без нас справили, переезд не обмыли. А мы может тоже праздника хотим. — Да какой тут праздник. Не по своей воле переехали, — Геннадий посмотрел на полные мольбы глаза Брагина и нервно засмеялся, — можем вам просто так налить. — Да я ж не для себя прошу. Коллектив страдает, — Брагин обвел глазами помещение, обращаясь к коллегам, — вы же страдаете? Но ответ услышать им было не суждено. Тяжело дыша и хватаясь за сердце то левой, то правой рукой, в операционную ворвалась Фаина. — Геннадий Ильич! — кричала она из предоперационной, стуча по стеклянной двери, — Геннадий Ильич! — Что вам, Фаина? Что стряслось? — Геннадий отошел от стола, внимательно посмотрев на медсестру. — Там Ирина Алексеевна, — Фаина указала на выход из операционной и замолчала, не находя сил продолжить. — Что там? — напряженно спросил Кривицкий, дожидаясь ответа. — Там Полонский злой. Ирина Алексеевна пыталась остановить. Он толкнул, — несвязно лепетала Фаина. — Толкнул? Как толкнул? — вскрикнул Кривицкий и повернулся к Брагину, — Олег, мне нужно… — Идите, я закончу, — кивнул мужчина, с волнением взглянув на бледного Геннадия, — закончу и подойду к вам. Кривицкий несся по коридорам больницы, сметая все на своем пути. Сейчас для него не существовало ничего, кроме маршрута к палате, в которую, по словам Фаины, определили Ирину. Сердце в груди беспощадно кололо, а голова наполнялась ненужными тревожными мыслями, затмевая разум. Ворвался в палату. Бледная, с красными от слез глазами, окруженная врачами, она вновь лежит на больничной кровати, вновь не чувствует ног, вновь погружена в неверие, вновь отводит от него взгляд. — Ира, — Геннадий подошел к женщине и взял ее за руку, — все хорошо будет, слышишь? Все будет хорошо, — он запустил свою руку в ее блондинистые волосы, успокаивающе перебирая непослушные пряди пальцами, — я рядом, не бойся, — заверял он ее. Или себя. Всё повторялось, снова втягивало их в пучину испытаний на прочность, снова заставляло верить в невозможное, надеяться даже на самый крошечный шанс. Он вновь должен спасти ее, но все же очень надеялся, что в этот раз они будут бороться вместе. Так, как поклялись совсем недавно. Рука об руку. И горе, и в радости. И в болезни, и в здравии. Вместе.