Dragon's Groom

Aire, Saruman — Два дракона:

Ведь стремительный взлёт превращался в пике

И над самой землёй прерывался,

И опять в небеса он за ней налегке,

Как за солнцем, с утра поднимался!

Просто верил в неё и доверился ей

Навсегда: не хотите — не верьте!

Два летящих дракона с тех пор у людей

Стали символом жизни и смерти!

Чуя высоко поднял голову, и ветер трепал его волосы. Прохладный, но не холодный воздух ласкал лицо, нежно целовал каждую веснушку, такую бледную и невидимую в ночной темноте, но, казалось, каждая звезда отдала свой свет каждой веснушке. Чуя держался одной рукой за гриву Дракона на его хребте между крыльев, крепко вжимал свои ноги в его спину над крыльями, и смотрел вниз, не чувствуя высоты. Он понимал, что, даже если упадёт, то сможет выплыть на поверхность, а с поверхности воды даже так далеко его наверняка подхватит Дракон. «Давно убил бы, если б хотел», — пронеслось в рыжей голове, прежде чем Чуя поднял голову к тёмному небу, казавшемуся таким близким. В воде под ними он видел лишь быстро скользящее по морю отражение Дракона, распахнувшего свои большие крылья. Дадзай был слишком светлым для созданий ночи. Дадзай больше походил на дитя Солнца, но вынужден был показывать себя настоящего только под покровом тьмы, когда его не мог увидеть никто, кроме его самого в отражении далёкой воды под лапами и его Невесты. От воспоминаний о Невесте Чую передёрнуло, и он проморгался. Дадзай уже давно его так не называл — и хорошо. Чтобы отвлечься, Чуя перебрал пальцами второй руки и рискнул поднять её кверху, желая разобрать тёмный воздух на полосы. Белые небесные точки он вряд ли когда-нибудь потрогает, но при большом желании можно было бы представить и это. По крайней мере, когда-то Чуя и не мечтал о том, чтобы оказаться рядом с Драконом, не говоря уж о том, что сможет полетать на его спине и не бояться, что этот полёт — последнее, что будет в его жизни. Первый настоящий полёт сопровождался Скалами издалека, и Чуя тогда едва смотрел в их сторону, даже больше знал, что они там, чем вглядывался в них. Сейчас же их путь пролегал прямо на Скалы, и Чуе стало сложно сказать, хотел бы он оказаться на них или в городе, где за ними с Дадзаем устроили погоню и — кто знает? — наверняка готовы были сделать из Накахары буйнопомешанного, снюхавшегося с какими-нибудь тёмными силами, и сжечь его на костре к чёртовой матери, а из оборотня — зверушку на потеху зевакам с площади или коврик в чью-нибудь прихожую. Чуя смотрел в сторону далёких и маленьких точек огней города, когда Дадзай, ловя крыльями ветер, пролетел дальше Скал, склонился чуть вправо и начал кружить вокруг острого каменного зуба, рвущего небо, медленно спускаясь знакомой одному ему невидимой тропой. Звёзды закружились над головой, и парню пришлось крепче схватиться за драконью гриву, неумолимо снижаясь к чёрному зеву в скале. Он видел, что Дадзай спускается к небольшому каменному плато перед этим зевом, и казалось, что зев — не просто провал в камне, а самая настоящая огромная пасть, готовая захлопнуться сразу же, как только добыча в виде Дракона и малюсенького человека сверху него окажется на языке. Дадзай в последний круг перед приземлением царапнул краем крыла каменный уступ, прежде чем прижать к телу передние лапы и встать на задние, продолжая размахивать крыльями. Опустившись на все четыре и, не прижимаясь к камню брюхом, пригнув шею, чтобы Чуя смог съехать вниз, он выпрямился, встряхнул головой и уставился янтарным немигающим взглядом в темноту. Чуя размялся, щёлкнул коленями в затёкших ногах и воздел голову, глядя на открывшийся перед ним зев пещеры. Он был совсем мрачным, освещённым луной лишь на небольшом пятачке на самом входе, — или выходе? — но Дадзай вдруг сделал неожиданное: он засветился под пластинами на груди, оскалился, разинул пасть и с хлопком, словно кто-то плеснул воды на раскалённое железо, выпустил три коротких пламенных залпа вглубь пещеры. Накахара, чертыхнувшись, схватился за голову и тут же пригнулся, ожидая, что пещера озарится всего на мгновение, но на стенах пещеры загорелись факелы, на которых и попало драконье пламя. Дадзай перестал светиться, а вскоре на Чую перестала падать и драконья тень. За ним встал самый обыкновенный парень с необыкновенными змеиными глазами, а Накахара не спешил подниматься со своего полуприсяда, опустив руки на колени и продолжив смотреть на освещённую огнём пещеру с каменного плато. — Вот я и дома, — прозвучал наконец голос Осаму, по которому Чуя уже как будто успел соскучиться, пока разговаривал сам с собой на голове Дракона. — Проходи. Гостем будешь. — Сложно себя чувствовать гостем в… — Чуя не то хотел ясно и понятно выразиться насчёт этого логова, не то не смог подобрать верное описание, поэтому замолк, подумал и только после этого продолжил: — В этом месте. Дадзай никак не ответил. Накахара ожидал острой подколки — что-то вроде: «Ну, я же в гостях в твоей деревянной пещере», но оборотень промолчал. Он уверенно прошагал вглубь пещеры с высокими сводами, и длинная его и человеческая, совершенно не подходящая для такого места тень жидким пятном сажи плясала по стенам от неверного и дрожащего пламени и расползалась, неслышно шествуя дальше, как огромная и бесшумная чёрная змея. Чуя словно стоял перед логовом огромного и опасного зверя, которого столь долго выслеживал и желал застрелить, но теперь он был один, а пещера — огромна и темна. Зверь был там. Накахара прекрасно знал этого зверя, но в пещеру всё равно опасался заходить. Он был, наверное, единственным чистокровным человеком, заходящим в это логово по собственному желанию. Позади плескалось море. Оно не рокотало, оно ласково шипело и облизывало острые выступы скал далеко внизу. Накахара рискнул отвернуться от тёмного зева драконьего логова и на несколько шагов ближе подойти к краю обрыва, заглядывая за него. Море белыми языками разбивалось об уступы, словно бы скала ощерилась, показывая зубы, и исходила пеной, словно бешеная. Высота была такой, что — действительно! — пещера вряд ли когда-то была бы покорна людям; только летающие твари могли достигнуть зева, и даже теми оказались далеко не морские птицы, а огнедышащие крылатые существа — существа, которых, кажется, отверг сам создатель, загнав под камни и наделив холодной, как лёд, кровью, но они отрастили крылья создателю назло и воспарили так высоко, что, казалось, могли припомнить создателю все свои обиды. Чуя зажмурился, чувствуя, как внутри всё рухнуло, перевернулось и дрожащим слизняком вернулось на место, и, не открывая глаз, отшагнул обратно — туда, откуда бы он не мог упасть, даже если поскользнётся на ровном месте. По сравнению с высотой и тёмным морем, освещённым луной, пещера перестала казаться такой устрашающей. Дадзая уже даже не было видно, когда Накахара, выпрямив спину, наконец ступил на порог. Огонь мягко плясал по стенам, неподвластный никакому ветру извне. Голова сразу предлагала множество представлений о логове зверя: звериные шкуры и человеческие кости, затхлый запах крови, листва, ветви, камни, беспорядок, а среди всего этого — лёжка хозяина или хозяйки. Однако… Однако всё оказалось отнюдь не так. Чуя обратил своё первейшее внимание на костяные развеси под каменной крышей: чьи-то клыки, кости и когти, даже мелкие черепа были натянуты на распущенные по одной нити корабельные канаты и вбитые концами посредством камней или костей покрепче в противоположные стены, словно игрушки на потеху детям, которые развешивают над детской люлькой; каменные уступы по стенам и выбоины, произошедшие естественным образом или тараном стен драконьим телом, были устланы звериными шкурами и даже рыбьей кожей, напоминая полати, если бы в людских домах их было по десятку штук в каждом; спи, лежи, отдыхай не хочу! Чуя даже задел босой ногой что-то твёрдое, но лёгкое, и тут же опустил голову — он случайно задел коровий череп с одним отломанным рогом; судя по красным ошмёткам на голове, то было самой последней драконьей пайкой перед его вылетом на поиски Невесты. Касаться ногой черепа животного, сожранного примерно четыре или пять седмиц назад, оказалось неприятно, и Чую пробрала гусиная кожа по спине. Он встряхнул головой и устремил взгляд вперёд. Там, в самом, казалось, гроте пещеры, до которого не доставало пламя, на корточках сидел хозяин. И сидел он не просто так, а спиной к Чуе и лицом к огромному вороху чего-то неясного. Накахара сперва не понял, что это, и лишь по приближении догадался — это гнездо. Самое настоящее гнездо, только огромное и больше похожее на углубление в полу пещеры, устланное шкурами, листвой, старой чешуёй и чем-то ещё. Под ногу Чуе, стоило ему отвлечься на стены и потолок, попало что-то продолговатое, но отнюдь не тяжёлое, по весу и структуре напоминающее толстую короткую ветвь. Парень посмотрел вниз и поддел ногой… кость. Тяжёлая берцовая кость, которую не хотелось даже рукой трогать. — Надеюсь, что это не человеческая кость, — произнёс он с некой брезгливостью, поднимая кость на ноге и отбрасывая в сторону — ничейная часть скелета гулко стукнулась о каменную стену и упала, брякнув, как деревянные бусы. — Надейся. Дадзай сидел недвижимо. Ему не нужен был свет, чтобы видеть в темноте, и змеиные глаза его, кажется, слегка светились, источая желтоватый свет. Чуя не кошка, не оборотень и не обладал каким-то ночным зрением, потому видел в свете зыбкого огня лишь очертания лёжки и то, на что смотрели Дадзаевы глаза. Чуя стоял прямо за ним, не зная, что и сказать, но, подождав в тишине, вздохнул и всё-таки произнёс: — И ты здесь… жил? — Жил. — Осаму оказался немногословен. Чуя задержался, ожидая, что оборотень продолжит свою речь, но тот этого не сделал. — Вместе с… э, отцом, да? — Да. Пока я не вырос. Потом ты знаешь. Дадзай снова замолк. Рычащих ноток в его голосе и рычащих букв в словах не было слышно. Накахара нахмурился. Обычно Дадзай всегда был тем, кто много говорил, а Накахара — тем, кто отвечал на эту лившуюся мысль. Сейчас оборотня явно что-то угнетало… «Явно», да, как будто парень не понимал, что именно. Он нервно сглотнул, огляделся, встал к Дадзаю спиной, глядя на такой яркий сейчас выход, и заговорил вновь: — А ты, ну… Не человеком же в этом мусоре спал? — Дадзай на этот вопрос опустил руки к полу, стукнув в них костяшками, и ощутимо втянул голову в плечи. Из-под его волос стали отрастать рога, и Чуя заметил это только по изменившейся тени. — В этом гнезде свободно может спать человек пять, не касаясь друг друга всю ночь, — Чуя тем временем поднял с пола одну из костей, заточенную с одного конца и совершенно обычную с другого, рассматривая и крутя её в пальцах. — А если вповалку, то человек десять уместится точно. Не один же ты тут ночевал? — Я спал тут в облике Дракона. Человеком тут крайне неудобно, вот и всё. Дадзай снова замолк. Накахара отбросил косточку в сторону и, понимая, что как будто больше ничего от Осаму не добьётся, решил осмотреться. Костяные бусы под потолком выглядели причудливо и от дуновения ветра стучали друг об друга, напоминая очень жестокую и грубую, но песнь ветра: маленькие кости звучали быстро и глухо, словно били камнем о камень при каменном розжиге; длинные и тонкие — звучно, высоко, словно стучали друг об друга две полых деревяшки; гулко и раскатисто звучали большие и, видимо, полые кости вроде черепов, словно хлестнули ладонью по пустому горшку; и низко, без всяких раскатов стучали грузные кости задних звериных ног и тазов. Для Чуи это выглядело дико, но задней мыслью он понимал, что всё это равносильно развешанным травам, луковицам и другой сушёной и сухой пище под потолочными балками в любом человеческом доме. Это — просто украшение, игрушка ребёнку. Ребёнку не человека, но всё ещё человеку. Накахара не чувствовал себя слишком жутко, потому что не различал среди всего этого обилия костей человеческих черепов. Огни дарили тепло. Парень быстро почуял холод и поёжился, отходя ближе к огненному факелу. Пахло палёными тряпками и горящим жиром. Живот где-то внизу продолжал содрогаться от нахлынувших ощущений, но Накахара не подавал вида. Он оглядывался вокруг и старался не думать о происходящем как о чём-то, что превышало бы его представления о мире. Дадзай по-прежнему молчал, и теперь настало время Чуи говорить: — Никогда бы не подумал, что страшное логово, из которого выходит каждые несколько лет страшное чудовище, выглядит… вот так. Ни человеческих останков, ни рваной одежды, — Чуя нервно усмехнулся. — Просто звериная нора. Как будто бы тут живёт огромный барсук. Ну… Который летает и дышит огнём. Но барсук. — Я уже понял, что ты меня не боишься. Никто меня не боится теперь. Во всяком случае, здесь, у вас. И там, — Дадзай, не поворачиваясь, махнул рукой неопределённо куда-то в сторону выхода. —В вашем поселении, где мы отыскали твою матушку. — Ну не скажи, — Накахара потёр рукой веснушчатый нос и упёрся руками в бока. — В этом городе на воде тебя не боится разве что только Акико из таверны. И те дети, с которыми ты так самозабвенно играл. — И те люди, которые почему-то не разбежались прочь от одного моего вида, а преследовали нас и хотели с нас обоих снять шкуру. Что-то они не выглядели испуганными. — Брось. Они просто не видели твой полный образ, когда ты что ни на есть всем драконам дракон. Они бы разбежались в страхе, ещё и штаны обмочили. Особенно тот, которого мы с тобой вышвырнули с крыльца, — Чуя нарочито усмехнулся, понадеявшись, что Дадзай разделит с ним смех, но Дадзай не сдвинулся. Накахара перестал даже улыбаться, чувствуя, что разговор нужно уводить в другое русло. — Почему тебе так важно, чтобы тебя боялись? Если люди боятся, это же не… хм, хорошо. — Чем больше страха, тем паче люди оставят в покое. — Уверен? — Чуя вскинул бровь, хоть Осаму и не смотрел. — Как бы страшен ни был волк, люди всё равно найдут способ содрать с него шкуру, чтобы перестал задирать овец. — Такой волк вырежет всех по одиночке, — Дадзай сидел на корточках, упираясь на свой собственный хвост, чтобы удержать равновесие, и сгорбился так, что, сложив руки крест-накрест на свои острые колени, мог сложить на предплечья голову. — И если он дожил до своего могущества, то значит, не такой уж он и глупый. — А если придёт сразу толпа? Всех же за раз не перегрызть. — А толпу он почует заранее, распахнёт крылья и улетит. — Дадзай, очевидно, запнулся, но Накахара не стал вставлять своё слово, дождавшись, когда Осаму двинется и зароется пальцами рук в свои волосы. — Вернее, убежит, не даст себя загнать… — Ты боишься, что однажды ты можешь умереть? — Меня могут убить. Я не хочу умирать просто так. Но у меня… нет выбора. — Что за чушь ты несёшь? Почему? Каждое живое существо может выбирать, да и- Чуя не то чтобы осёкся, но прервался, заметив, как зарябила под кожей спина Дадзая. Тот ударил костяшками пальцев в каменный пол под собой: голые его ступни стали темнеть, поблёскивать пробивающейся чешуёй, пальцы — сгибаться, отращивать когти вместо плоских и бледных человеческих ногтей; а из спины, натягивая кожу, выросли два отростка, словно бы ему сломали лопатки и вывернули наизнанку, но кожу не прорвали — возникло впечатление, что у оборотня росла ещё пара рук; но нет — отростки, как и кожа, стали покрываться чешуёй, вытягиваться всяко длиннее любой человеческой руки, пальцы кисти сломались вбок, выросли, удлинились, напоминая теперь тонкие и острые кости, и выбросили из себя мембрану, отращивая драконьи крылья. Отросшими крыльями Дадзай упёрся в каменную насыпь у гнезда, распластал мембрану, начал вставать, выпрямляться во весь рост, пока наконец ноги не оторвались от земли, и, стоя прямо на кистях крыльев, повернул свою голову под самым потолком пещеры: — Я последний дракон, Чуя, — прогремел низкий голос оборотня под сводами драконьего логова. — Моя Невеста не принесёт мне детей, не снесёт ни одного яйца в этом гнезде. Меня убьют — другие люди либо я сам, — и больше драконов не станет. Мой отец зря полагался на меня и зря погиб. В этом гнезде останутся тлеть остатки моей чешуи. Больше ничего. Рога Дадзая царапнули крышу пещеры, и Чуя невольно вскинул голову, глядя, как высокая фигура, неестественная для человека, выросла над ним и отбрасывает теперь дрожащую чернильную тень. Чуя ещё ни разу не видел полностью, как Дадзай обращается, и от вида его драконьих ног, безвольно болтающихся в воздухе, словно оборотень не имел над ними власти, и от воспоминаний минувшей картины появления крыльев на человеческой спине его сердце трепетало, а в животе что-то отчаянно переворачивалось, как поджаривающийся на огне уж. Чуе бы впору опростать желудок, да он как замер — так и не сдвинулся. Дракон тем временем переступил крылом вместо какой-либо лапы ближе к Накахаре, склонившись над ним тенью. Пусть Накахара и понимал, что Осаму ему вряд ли что-то сделает, но нечто неприятное возилось под сердцем. Не было рядом оружия или чего-то, чем можно было бы… О чём Чуя думает? — Скажи мне, моя несостоявшаяся невеста, — глаза Дадзая горели и не имели ничего схожего с человеческими — лишь золото и чёрный кошачий зрачок, лишь зверь и никакого человека, — почему ты меня не убил тогда, когда я был беззащитен? На острове, в затхлой пещерёнке. Лицо Дадзая ничего не выражало. В свете огня на стенах Чуя мог различить светлую чешую на его лице по скулам и даже шее. Парень крепче сжал руку в кулак. — Я уже говорил, что я не убиваю людей. Ты был человеком, как я должен был это сделать? — голос Накахары тоже упал и звучал не угрожающе, но предостерегающе: не шути со мной шуток, дракон-оборотень! Дракон-оборотень и бровью не повёл. Он подтянул второе крыло, на которое опирался, ближе и наклонился на обоих конечностях чуть ниже, волоча теперь хвост по полу пещеры. Рука его, пока ещё человеческая, но со вполне звериными когтями, протянулась к Чуе, и Чуя задрал голову так, как если бы боялся, что эти когти могут впиться в его шею; но когтистыми пальцами Осаму всего лишь провёл под нижней его челюстью и чуть сжал на подбородке, притянув к себе поближе или — скорее — желая удержать на месте, чтобы наклониться ближе самому. — Теперь перед тобой не человек, — глаза Дадзая были по-прежнему широко открыты. — Смог бы ты меня убить? Накахара хотел бы ударить. Не лезвием меча наотмашь и по шее, но рукоятью по кадыку или кулаком прямо в глаз. Сердце на мгновение рухнуло глубоко в босые и потемневшие пятки, но тут же вернулось на место — с новой волной ярости. Ярость эта была обусловлена чем-то, что Чуя никак не мог высказать и даже понять, но рука мгновенно пошла вверх, схватила дракона-оборотня за его шершавое из-за пластин запястье, рывком отцепила от своего лица и толкнула от себя с такой силой, что оборотень покачнулся на своих крыльях и был вынужден отступить, чтобы не потерять равновесие и не упасть. Тем не менее Дадзай опустился на задние лапы, едва слышно цокнув когтями, и моргнул — к его золоту глаз словно возвращался белок по краям от ошеломления, что кому-то хватило силы сдвинуть такую махину с места. Чуя теперь, казалось, пылал так же ярко, как любой факел в этой пещере. Волосы на его руках встали дыбом, а хвост волос на голове рассыпался по плечам. — Какого чёрта ты вообще начал про смерть?! — проскрежетал зубами Чуя, и Осаму не нашёлся в ответе, находя тем временем, что глаза у Чуи пылают так же ярко, как и его — оборотня, — только синим. — Я умру, я погибну, меня убьют! — Накахара тем временем всплеснул руками. — Тебе что, плохо живётся? Тебя кто-то принижает, обижает, обделяет? Жри, пей не хочу, спи где хочу и когда! Так что за херню ты начал нести? Последний он дракон, сукин ты сын! Я уже, твоя погибель, не пришёл по твою чешуйчатую душу, так на кой чёрт ты вернулся к этому? Зачем ты вообще сюда прилетел? Чтобы погрустить? Отлично, погрустил, возвращаемся Домой. Дадзай моргнул, но третьим веком. Накахара не обратил на это внимания. — Я вернулся сюда, чтобы спросить, убьёшь ли ты меня. — Ты издеваешься? Зачем мне это делать? — Я не смог выбрать невесту. Этого достаточно. У Чуи возникло ощущение, что он разговаривает со стеной. — Так выбери другую! В чём твоя беда, Осаму? — Другую? — оборотень протянул как-то удивлённо, помолчал, а затем, задумавшись о чём-то, опустил крылья книзу и побрёл озадаченно на выход из пещеры, приложив лапу к подбородку. Чуя проводил его взглядом. Дадзай протопал, цокая когтями и шурша опущенными крыльями, в сторону выхода, и пребывал в задумчивости даже тогда, когда дошёл до самого края и присел на него, опустив одну из задних лап книзу, к морю, а вторую поставив пальцами на этот самый край, впившись в каменный уступ когтями. Лунный свет разливался по его серебряным рогам, а голову он положил на тыльные стороны ладоней, сложенных на остром колене. Крылья безвольно лежали на уступе, и ветер трепал тонкую мембрану. Если бы Накахара видел такой вид полуоборотня впервые, он бы замер на месте и не смел бы двинуться, но… Перед глазами возникает тот давний образ, что предстал Чуе, такому же уставшему и изувеченному, в пещере. Незнакомая тварь, раненая и такая же изувеченная, сидела к нему спиной, подёргивала кончиком хвоста, отрастив крылья, и отвернула лицо-морду в стену, не глядя глаза в глаза. Накахара тогда подходил с опасением, с дрожью в животе и с ощущением, что вот-вот совершит то, чего давным-давно не совершали другие… Но тогда рука его опустилась, так и не закончив начатое. Сейчас же Накахара подходил со знакомой уже спины, глядя со стороны на то, как Дадзай подёргивает кончиком хвоста и ничего не говорит, глядя куда-то вдаль: не на остров, не на город, а в неведомую никому точку — над деревьями, крышами и даже линией горизонта. Рога его поблёскивали в лунном свете, а волосы едва трепетали под порывами ветра. Чуе, признать честно, было немного непривычно выходить на каменный плац, распростёртый под всеми ветрами, а вот Осаму, судя по всему, было вполне себе по себе. Он ни одной мышцей не двинул, стоило Чуе, прикрывая лицо рукой, подойти ближе. — Что случилось, 'Саму? — заговорил Накахара низким, но обеспокоенным голосом. Он старался перекрикивать ветер. — Всё ведь было хорошо. Дракон долго не отвечал. Накахаре стоило сказать спасибо ветру за то, что тот не завывал так страшно и сильно, как мог бы, потому что парень расслышал то, что поведал оборотень следом: — Мне приятно, что я смог провести последние дни своей жизни так, как я их провёл, — заговорил он, и Накахара нахмурился, наклонившись и упёршись руками в колени. — Мне приятно, что я провёл это время рядом с тобой, твоей семьёй и твоим окружением. Я даже ненадолго почувствовал себя человеком. Спасибо. — Э… Да пожалуйста. Я не особо-то и старался. Чуя — честно! — не находился в ответе. Осаму нёс какую-то чушь, о которой ничего не предвещало. — Как я уже и сказал, — продолжил Дадзай вдруг, — я оказался весьма неудачливым в выборе невесты, и она не может продолжить мой род. Невеста в том не виновата. Виноват я. — И чё с этого? — Чуя уже почти не слышал шума ветра. Он закатил глаза. — Давай поймаем тебе в лесу ящерицу. Рю склепает ей маленькие крылья, он сможет. Будешь воспитывать. Дадзай усмехнулся, и глаза его сверкнули. — Я благодарен, что ты пытаешься меня приободрить. Но знаешь ли ты, Чуя, сын деревенского старосты, как выживали всё это время драконы? — Вроде знаю, — Накахара хмыкнул и почесал затылок, присаживаясь на край утёса рядом с Дадзаем. Ветер затих. — Похищаете человеческих женщин. Оборачиваетесь, ну… Становитесь обычными мужиками. Получаются дети-полукровки. Разве нет? Или там, если дракониха, то с человеческим мужиком. Ты понял. — Ты тоже это понял. Но появятся ли оборотни после простого похищения? От обычного человека и дракона? — Тут от дракона зависит, наверное, — Чуя нахмурился, сразу вспоминая события со своей матерью. — Если дракон захочет, то в чём проблема обратиться человеком? — Нет, нет, — Дадзай покачал рогатой головой. — В этом наш секрет, Чуя. Хочешь, я расскажу тебе секрет всех нас — драконов? — Но человек с человеком…? — Накахара непонимающе прищурился, ожидая, что же Дадзай расскажет. — Дракон-оборотень не может иметь потомства с обычным человеком, даже если сам обратится человеком, — Дадзай покачивал своей когтистой лапой, свешенной с утёса к далёкому морю. — Дракон-оборотень может иметь потомство только с другим драконом-оборотнем. Все, кого бы мы якобы ни похищали, были влюблены в человеческую нашу природу так сильно, что готовы были пожертвовать своей человеческой личиной, чтобы стать драконами. Понимаешь? Чуя смотрел, сильно хмурясь, на бушующее море под ногами. Он — бесспорно! — понимал, но какие-то мелочи не вязались в единую картину. — Но… хочешь сказать, что для того, чтобы сойтись с оборотнем, нужно самому стать оборотнем? — Накахара посмотрел на свои ладони, словно в них лежало что-то, что он мог соединить, как две части, и понять всё окончательно. — Это как? Такое возможно? — Ещё как возможно. Ты знаешь, как именно у драконов появляется потомство? — Осаму выдохнул и со снисходительной улыбкой посмотрел на недоумевающего Чую. — Получить будущих детёнышей можно только в небе. Человек не может взлететь, взлететь может только дракон. От всплеска чувств, самых сильных и искренних, у двух оборотней и появляется продолжение их крови. В этом наш, драконов, секрет. — О… как, — Чуя вскинул брови и, не смотря на Осаму, опустил ладони на колени. — Как-то я об этом не задумывался. — Конечно. Ещё бы ты об этом задумывался. — Получается, все те люди, что не возвращались после встречи с драконами, они… — по глазам Чуи можно было бы прочитать, что частицы нового мировоззрения сходятся друг с другом, но крайне неохотно, как медленные мельничные жернова. — Они не возвращались домой по собственному желанию? Как такое возможно? — Не забывай, что оборотни есть звери только наполовину, — Осаму фыркнул и прищурил глаза, глядя, как Чуя пытается построить новый мир на руинах своего старого. — Умеем выбирать тех, кого необходимо забрать, знаешь ли. Вряд ли обожаемую всеми дочку вожака какой-нибудь человеческой стаи отдадут на растерзание чудовищу. — Я ни за что не поверю, что вы, оборотни, настолько умные, чтобы похищать исключительно страдающих. Что ты скажешь обо мне? — Чуя посмотрел на Осаму и ткнул обеими руками себе в грудь. — Я что, сильно страдал? Ты же меня схватил, а не полетел куда-то дальше. Или вот моя матушка? — Матери твоей просто не повезло. Справедливости ради, отец мой и не невесту себе искал, а супротив всех законов — мать своему детёнышу, то есть мне. А вот тебе, наоборот, повезло, что я оказался выращен на отцовских сказках и к тому же глуповат, — Дадзай зажал свой раздвоенный язык меж зубов и, щурясь, покрутил пальцем у виска, прежде чем вернул себе обыкновенное выражение лица. — Когда мне предлагают невесту на блюдце, я не буду в полёте думать, что там не невеста, а очень злая собака. — Сделаем вид, что это я принял, — Чуя шумно выдохнул, уже даже не обращая внимания, что сидит в сотне ярдов над бушующим морем и осклабившимися острыми скалами. — Но может же быть так, что любви не случилось? Или то, что произошло с матушкой. Что теперь? — Ты же не думаешь, что твоя мать — единственная такая? — Осаму весьма выразительно закатил глаза в ответ. — Нет, конечно, мы можем есть людей, но только если они угрожают детёнышам. А так — отнёс куда подальше, пригрозил и знай только летай и вноси ужас. У-у-у, бойся, смертный, за тобой пришла крылатая смерть! — Дадзай распахнул крылья и поднял руки кверху, показывая когти. — Так и живём. — А дальше, я так подозреваю, если благородный дракон не нашёл себе пары, он решает убить себя к чёртовой матери. Да? — Не совсем, но суть близка. Если у дракона уже есть потомство, то его полагается вырастить, прежде чем уйти на покой. — Чем твой отец и занимался. — Ага. А далее у старого дракона три пути: если невеста или супруг живы, то взрослая пара выпроваживает своё потомство и продолжает род — и это первый, — Дадзай многозначительно загнул палец. — Второй: это найти невесту или супруга, если их ещё нет или если невеста или супруг погибли. Разные случаи бывают. Третий: если же нет потомства и нет невесты, то… То ни к чему взрослой и одинокой особи занимать гнездо для продолжения своей крови. — Рано твой отец сдался, — Чуя поставил одну ногу на край утёса. — Что-то я не обнаружил у твоего отца, рано овдовевшего, второй жены. — Ах ты сукин сын, — Накахара помедлил с ответом, но поражение признал: тут Дадзай был прав. — Ладно. Спасибо, о крылатое существо, что всё объяснил. Море, казалось, уже не так сильно шумело внизу. Яркая луна разливалась по успокаивающимся волнам, растворялась в белой пене и словно бы расходилась длинными-предлинными полосами в оба конца большой воды; а потом пена на гребнях волн сходила, и луна вновь становилась собой. Чуя так привык к шуму, что уже и не слышал всех морских звуков — ему чудилось, что вокруг наступила оглушительная тишина. Если смотреть только вперёд, то создавалось впечатление, что Чуя был один в этом мире, завис где-то посередине в тёмном воздухе — и ничегошеньки его не беспокоит. Впечатление это было недолгим. Дадзай поднялся во весь рост, упёршись когтистыми руками в свои бока, и крылья его зашуршали по каменному плацу. — Я благодарен тебе, Чуя, за всё. Ты показал мне совершенно новый мир и познакомил с теми людьми, с которыми я и не мечтал познакомиться. Но из всех этих людей, знаешь ли, выделяется всего один, — и Дадзай повернулся, поглядев на Накахару. — Это ты. И я начал благодарить этот мир за тебя с того самого момента, когда ты поднял на меня меч в надежде зарубить. Дадзай мирно щурился, и лунный свет играл на его густых и тёмных ресницах. Облик его для Чуи не был чем-то выдающимся на общей картине мира: блестящие серебряные рога напоминали лезвия мечей, чешуя сверкала кольчугой, когтистые пальцы перебирали по бедру, кончик хвоста подёргивался и едва слышно стучал кисточкой в камень. Крылья Дадзая были расслаблены, когти кистей направлены вверх. Осаму перевёл взгляд тёмных глаз с далёкой точки в море на Чую и, заметив на себе его спокойный взгляд, моргнул и улыбнулся. Чуя сидел, чуть повернувшись к Осаму и сложив голову на согнутую в колене ногу. Парень взгляда не отвёл. — Знаешь, Чуя, мне очень повезло. Я отхватил такого красивого человека — диву даюсь. — Ха? — Накахара вскинул бровь, не ожидая, что оборотень вдруг такое скажет. — Ага! — Дадзай чаще закачал хвостом. — Раньше я о таком и мечтать не мог. Поэтому я тебя и благодарю. Везёт тем людям, которые ещё познакомятся с тобой. Чуя подозревал, что ничем хорошим это не кончится, когда Осаму, зажмурившись и согнув плечи, упёршись руками в свои колени, начал втягивать крылья в свою спину: мышцы на ней словно собрались бугром, а мембрана стала усыхать, прилипать к длинным фалангам пальцев, также постепенно укорачивающимся. Чуя поморщился, но аккуратно поднялся на ноги, стараясь не смотреть на превращение. — Мне не нравится, когда на такой высоте ты убираешь свои паруса, — проговорил он, проморгавшись и посмотрев на Дадзая только тогда, когда тот, встряхнув головой, убрал и рога. — Верни их обратно. — Не переживай за меня, — Осаму махнул рукой и стал втягивать хвост, но от этого Чуя уже не поморщился. — Может, оттого мне и суждено было остаться последним драконом. Я даже не расстроен! — он усмехнулся и дружелюбно показал клыки. — Вдруг другие драконы покусились бы на тебя? Сердце Чуи ёкнуло. Он нервно сглотнул, и во взгляде его появилась сталь. — Другие драконы бы были убиты мной сразу — мечом или камнем, или сожрали бы меня, и это раз, — Чуя говорил быстро, сделав шаг к Дадзаю. — Два — отойди от края, ради всех твоих драконьих богов. Дадзай, улыбаясь, сделал шаг назад, и когти его ног шаркнули по самому краю. Накахара резко выкинул руку вперёд, но оборотень стоял, не двигаясь, и луна ярко сияла над его головой, обдавая тёмные пушистые волосы белым ореолом. — Я полюбил тебя, Чуя, так, как не смогу больше полюбить никого другого, — Осаму пожал плечами, будто это всё было для него какой-то игрой. Чуя же втянул голову в плечи, как дикий кот, готовящийся прыгнуть за добычей вперёд — не хватало только увеличить зрачки, но человек Чуя так не умел. — А значит, даже если останусь с тобой, буду вынужден наблюдать, как однажды ты оставишь меня. Все люди смертны. Не думаю, что буду готов тебя потерять. — Ты идиот, — прошипел Чуя, — а я ещё молод и помирать не собираюсь. Отойди, сукин сын, от края! — Мне всегда нравилась твоя грубость. За ней ведь скрываются самые нежные чувства, правда? — Дадза- Договорить Накахара не успел. Его рука схватила воздух в кошачьем усе от тела напротив. Осаму даже не дождался, когда парень закончит, и шагнул спиной назад, быстро скрываясь за краем утёса. Только ветер просвистел в ушах, и ночной горизонт стал непривычно чистым и пустым — только луна, море и бушующие вдалеке волны.

Что-то будто лопнуло у Чуи в голове, когда он, не думая ни о чём, спрыгнул с края утёса следом за бескрылым драконом-оборотнем.

Не прошло и мгновения, как Накахара вцепился в летящее камнем вниз тело. Дадзай распахнул глаза, и улыбка, которую он так и не убрал со своего лица, наконец сошла, стоило ему увидеть, что, кажется, сейчас оба разобьются вместе. Цепкие руки с когтями схватили Чую в ответ. Скалы внизу неумолимо приближались, а море в истерике орало прямо в уши, застилая любые попытки докричаться до сумасшедшего. Единственным, что Дадзай почувствовал, был звонкий удар лбом о лоб, когда Накахара дотянулся своей головой до его головы, зажмурив глаза.

Он ведь уже некогда прыгал с обрыва, разве нет?.. Что-то подобное уже точно случалось.

Невысказанные слова пылали ярким огнём внутри — ярость, гнев, обида, испуг… и другое, вспыхнувшее самым сильным, после того как Дадзай на глазах у парня решил свести счёты с жизнью и прыгнул вниз, желая закончить, как его отец. И пылало не только внутри — Накахара даже не обратил внимания, не раскрывая глаз, что из его раскрытого рта полились языки пламени, растекаясь по всему лицу и не причиняя никакого вреда.

Скалы стремительно расширялись к своему началу, поглощённому холодной и большой водой.

Перед тёмными глазами Дадзая застыло это видение, пред которым он, сам оборотень, не представал ещё ни разу, разве что только смотрелся в своё отражение на воде: человеческое лицо стало вытягиваться с хрустом костей, и голубые глаза распахнулись в ужасе. Синева застилала всё глазное яблоко, не оставив и места белку, а зрачок сузился до чёрной щели. Ярко-рыжие волосы пылали пламенем, сквозь которое пробивались закалённые рога и которое разливалось вдоль ломающейся, удлиняющейся шеи, спины, отрастающей кости копчика, обращающейся хвостом. Тело человека трещало по швам, как соломенная кукла, увеличивалось в размерах и принимало совершенно новый для себя вид, и вот Дадзая уже сжимали не маленькие человеческие руки, обожжённые когда-то драконьим пламенем — его, маленького, сжимали в когтях чёрные и обугленные лапы, будто в огромных кузнецких перчатках. Треск ткани рубашки даже не был слышен, когда над спиной у Чуи распахнулись золотые крылья — под мембраной, растущей и раскрывающейся, словно корабельный парус, пульсировали золотые вены, полные огня ярости и обиды за прыжок со скалы. Если бы Дадзай не был оборотнем, его бы неминуемо сожгло и превратило в уголь, но чешуя под кожей защищала.

Море взревело, как голодный медведь, и гул застыл в ушах. До воды долетел только один человек. Вторым существом был дракон.

Но одно Осаму знал точно — это было самым прекрасным зрелищем в его жизни, как и звук совершенно нового, ранее незнакомого драконьего рёва, раскатившегося над всем морем и заглушившего бушующие волны. Золотые крылья, замершие распахнутыми, понесли маленького человека вперёд, едва он коснулся спиной обжигающе холодной воды, и ветер швырял новообращённого из стороны в сторону, то поднимая над морем, то опуская к самому низу, грозя утопить. Яркое пятно невиданного раньше никем рыжего дракона с золотыми, словно солнце, пластинами груди и живота и пылающего своей собственной гривой вдоль длинного хребта вспыхивало и бушевало над тёмной водой, и упаси Создатель хоть кого-либо из неспящих увидеть это! Маленькое ночное солнце бессознательно кидалось то влево, то вправо, то поднималось вверх, беспорядочно и по очереди взмахивая парусинами крыльев, то камнем падало вниз, пока наконец с рёвом не подлетело к берегу дикого острова близ Драконьих Скал и не врезалось в него, пройдясь по воде, погаснув и рухнув в песок. Дадзай кашлял, оказавшись в воде прежде, чем дракон его отпустил. Рваные штаны намокли, от такой встряски на нём не было ни капли оборотнической натуры, даже глаза — и те стали человеческими. Холодная вода окатила с головы до ног, когда дракон разжал наконец когти и креном, как подбитая в вышине хищная птица, вошёл крылом, а затем и боком в песок и наконец остановился. С Осаму капала вода, но холодно ему не было — он был потрясён полётом и широко раскрытыми карими глазами смотрел на тяжело дышащего крылатого ящера, взрывшего мордой береговую линию и лежавшего сейчас в совершенно беспомощной, обессиленной позе, протянув задние лапы с хвостом назад, а передние спрятав под своей грудью — видимо, как летел, так и сложил их, не пытаясь вытянуть или хотя бы воспользоваться. Он лежал с закрытыми глазами, ярко-рыжая грива его, перестав гореть, опала по морде, по длинной шее, спине и хвосту. Из-под чешуи и золотых пластин струился пар, словно из потушенного костра. Пасть была приоткрыта, и острый золотой клюв пылал последними отголосками внутреннего горячего очага. Круглая его грудная клетка тяжело вздымалась, и всплески серого дыма выходили из-под пластин целыми клубами после каждого выдоха. Дадзай, отряхнувшись, ступил на мокрый песок, поскользнулся и едва устоял на ногах, но, встав наконец на обе конечности, будучи непривычным маневрировать без хвоста, зашагал босыми ногами по мокрому песку прямо к дракону. Его потряхивало и подбрасывало от произошедшего. В груди у Дадзая трепетало, а губы грозили растянуться то в совершенно обыкновенной, просто очень широкой человеческой улыбке, то разорвать уголки человеческого рта и раскрыть драконью пасть, при которой кажется, что голова человеческого обличья разорвана пополам. Он не мог поверить, что… сработало. — Чуя? — проговорил он непривычно хриплым и будто даже не своим голосом, но, откашлявшись, подошёл ещё ближе, воздев над ним руки и касаясь его горячей морды. — Чуя, очнись. Эй! Морда у дракона была длинная. Рыжая грива текла меж глаз и до самых губ, витые рога ещё дышали жаром, остывали, становясь тёмно-бурыми. Острый белоснежный шип рос прямо меж ноздрей на носу, два небольших тёмных шипа росли из углов нижней челюсти. Чешуя грела, как если бы Дадзай прикоснулся ладонями к своей собственной груди, когда он выдыхал столп пламени. Из пасти пахло чистым пеплом — редко такой запах можно обнаружить у хищника, ведь обычно оттуда несёт гнилостно — мясом, падалью, переваренной пищей, свежим костром. Кадык под нижней челюстью содрогнулся, медленно опустившись и вновь вернувшись на место — дракон сглотнул, прежде чем неспешно приоткрыть глаз. Один. Зрачок, круглый и почти заполонивший всю синеву, смотрел куда-то в небо, прежде чем взгляд стал ясным и чернота резко сузилась в одну щёлку, стоило Чуе сосредоточиться на расплывающемся лице Дадзая над собой. Дадзай, шмыгнув носом, улыбнулся, показывая зубы. А потом Накахара заклокотал горлом и дёрнулся всем телом. Дадзай верно прочитал это движение: дракон был недоволен. Очень недоволен. Чуя вскочил, на удивление уверенно орудуя четырьмя конечностями, взвился в прыжке вверх, как испуганная кошка, поднял столп песка в воздух и в один взмах впечатал Осаму в береговую линию своей чёрной лапой. Осаму даже предпринять ничего не успел (да и не хотел), лишь схватившись руками за чёрные пальцы с удивительно золотыми, не запачканными ожогами человеческого тела когтями. Чуя же, изогнув шею, раскрыл пасть, меча синими глазами молнии, зажёг обжигающее пламя в глубине своей глотки, и чем больше он разгорался, начиная дышать дымом и раскаляться чешуёй, тем ближе и больше становился огонь, пышущий Дадзаю в лицо… Дадзай нервно сглотнул, смотря во все глаза на то, как дракон с переизбытком пламени вот-вот сожжёт его с лица всей земли, но не мог отвернуться — настолько зрелище было завораживающим. Синие глаза зверя встретились с тёмными глазами человека. Острые драконьи зрачки были готовы разрезать жалкого смертного пополам, а человек только и мог, что втянуть голову в плечи и с глупой нервной улыбкой наблюдать за тем, как в горле вскипает смертоносное пламя… Но из пасти вырвался рёв. И в этом рёве было всё: обида, злость, возмущение всем произошедшим. Рёв оглушающий, с закрытыми глазами его изрыгающего, закладывающий уши и способный разорвать обычному человеку барабанные перепонки, но Дадзай, зажмурившись сам, выдержал. Мир вокруг перестал существовать, когда зверь раскрыл пасть и обдал обидчика оглушительным рыком: тёмные пушистые волосы под порывом ветра встали дыбом и отлетели назад, горячая слюна обжигала лицо, попадая на кожу резкими каплями. Дракон клацнул зубами, закрывая наконец пасть и позволяя человеку вернуться в мир звуков, извернулся в прыжке, словно уже умел пользоваться четырьмя лапами, но ещё не умел ходить, и стал кататься, скакать из стороны в сторону по береговой линии, беспорядочно хлопая крыльями и пытаясь совладать со странным для себя телом. Дадзай же продолжал лежать, раскинув руки, вдавленный в песок, и лишь изредка краем глаза видел, как яркое рыжее пятно появляется где-то далеко и вновь исчезает, не переставая при этом реветь, рычать, шипеть и издавать всевозможные звуки. — Дракон… дракон, — в изумлении проговорил он себе под нос, моргая человеческими веками. — Я, — он ткнул себе пальцем в грудь, — вижу и слышу другого дракона… Ха! — и накрыл ладонью свой лоб, а затем и глаза. — Невер-р-роятно! Он испытывал странные чувства. Перед его глазами были воспоминания о поддельной Невесте, бесстрашно замахнувшейся на огромного зверя мечом; следом — видение, как тот же человек, потрёпанный падением, голодом и страхом, воздев острый камень над своей головой, был готов опустить его ослабленному оборотню на темечко; а теперь — как «Невеста», представшая в новом облике, чуть не переломала ему все кости и не откусила полтела. Эти образы витали у Дадзая перед глазами, как маленькие звёзды, словно бы он упал с высоты и сильно ударился головой. Зажмурившись, он приподнялся на одной руке, согнул ногу в колене и наконец проследил за тем, какие круги и прыжки выписывает Чуя, пытаясь совладать с самим собой. Дракон без устали скакал взад и вперёд, попадал лапами и под самое брюхо в воду, — вода начинала дымиться, — выскакивал оттуда не отряхиваясь и возился в песке, словно… словно пытался сбросить драконью личину. Выглядело, будто у чешуйчатого зверя завелись блохи. Или же так, будто Чуя сходил с ума. Он даже пытался вставать на задние лапы и бежать на них, но спустя несколько шагов падал грудью в песок, обиженно ревел, вставал на передние — и вновь пускался в пляс. Пускай для Дадзая третий знакомый за жизнь дракон (первое и второе места были отданы почившим матери и отцу) был одним из самых лучших и желанных зрелищ за всю его жизнь, для Накахары это казалось предсмертными судорогами — он уже умер, но никак не может покинуть эту бренную землю… Осаму встал с песка, отряхнувшись, и негромко окликнул дракона, сложив руки у лица: — Чуя! Чуя, всё хорошо! Я здесь! Подумалось, что: «Я здесь» не есть лучшая попытка успокоить взбесившегося новообращённого оборотня. Видения казались сном: на фоне ночного неба и дикого берега бушевал невиданный ранее никем живой, настоящий дракон! Осаму даже взялся за голову в какой-то момент, не в силах поверить своему счастью, и снова пробормотал себе под нос: — Быть не может… ха-ха… дракон! — он отступил по песку несколько шагов назад, повернулся вокруг своей оси, посмотрел в ночное небо над головой, а затем обернулся через плечо обратно — и дракон всё ещё был: он тряс одной из своих чёрных лап, пытаясь стряхнуть не то песок, не то личину зверя. — Волшба какая-то… чудеса! Не верю! Ущипни меня мой отец с того света, если то правда! Чуя будто разучился понимать человеческую речь. Он брыкался, как дикая лошадь, полагая, видимо, что если спереди «сбросить дракона» не удалось, то получится сзади — но нет, на берегу оставался лишь беснующийся дракон, ревущий в отчаянии так, будто его режут живьём. Осаму, прекрасно зная, что такие нотки в рёве не сулят ничего хорошего, дал себе с размаху оплеуху (кожа под чешуйчатою бронёй даже не покраснела) и приложил руки ко рту, крикнув слегка дрожащим голосом: — Чуя! Я знаю, как тебе помочь, только успокойся! — он подходил ближе, не наблюдая, однако, что дракон к нему бы прислушивался. — Не всё так плохо, Чуя! Дракон дёрнулся, но на Осаму не посмотрел — он с разбегу, размахнувшись рогатой головой на длинной шее, словно кувалдой, вписался ею в ствол дерева. Ствол содрогнулся, раздался будто бы звон, опали листья с нижних ветвей, но Чуя не упал. Он распахнул глаза, обиженно взревел и помчался прямо на Дадзая, не разбирая дороги перед собой. Дадзай понадеялся было, что Чуя его услышал и бежит к нему в объятия, но дракон, окатив Осаму волной песка с головы до ног, пробежал мимо. Подсечку хвостом Дадзай не ожидал совсем (хотя, не будь дракон именно Чуей, оборотень бы предвидел это и вовремя отпрыгнул), поэтому подлетел в воздух, сбитый с ног, и рухнул наземь, погребённый под опадающим песком. Он громко чихнул, стряхнул песок с лица и негромко рыкнул в раздумьях, а потом взгляд его прояснился, когда на ум пришло решение. Взывать к дракону — бесполезно. Звать нужно Накахару Чую, а для этого достаточно его всего лишь… разозлить. — Вот ты и попался, — негромко пробормотал себе под нос Дадзай и встал с песка, хитро щурясь дракону вслед. — Эй, дракон! Где моя невеста? Где же она? Невеста, невеста, иди сюда, твой жених здесь! Дракон от этого окрика будто вписался в невидимую стену, словно был привязан за морду и добежал до края верёвки, тотчас его отдёрнувшей назад. Он отбежал уже далеко, но весьма хорошо расслышал то, что разозлило человека под чешуйчатой личиной, поэтому с разгону впился передними лапами в песок перед собой, да так быстро, что борозды от когтей достигли земли под береговой линией. Дадзай наблюдал, как в темноте ночи появилось облачко пара — то дракон, повёрнутый к нему спиной, фыркнул и выпустил из ноздрей дым. Зверь перебрал чёрными пальцами и медленно повернул голову — и в темноте сверкали уже далеко не глаза дракона: то был воистину распалённый праведным гневом человек. Зверь статно, изящно изогнув хвост и ударив им в землю, как раздражённая кошка, повернулся к своему обидчику, наклонил голову на длинной шее вперёд и повёл вкруговую плечами, разминаясь. Дадзай почувствовал, как в его глазах загораются звёзды, и невольно залюбовался, вложив ладонь в ладонь и прижав их к лицу. Он не сразу даже сообразил, что Чуя как-то быстро приближается целенаправленно к нему — морок спал тогда, когда дракон наклонил голову и на бегу собрался таранить острыми концами рогов «жениха». Дадзай подскочил на месте, посеменил ногами назад, зажмурившись и взмахнув руками, и затараторил на повышенных тонах: — Чуя, извини, Чуя, успокойся, прошу! Я не хотел! Ты по-другому не слышал! Чуя, я беру свои слова назад! Только не по лицу! Чуя, пожалуйста-а-а! Осаму, на самом деле, был готов к тому, что сейчас его тело слегка треснет, а от удара его подбросит на добрых несколько ярдов вверх, а потом уронит на песок, и он будет долго собирать себя по частям после того, как дракон по нему ещё и потопчется. Но… Но вместо этого всего на последнем слоге Дадзевского крика Накахара резко замер и встал как вкопанный, остановившись непробиваемой головой с пушистой гривой и острыми рогами, пожалуй, в пяди от тела юноши. Дадзай так и остался стоять с выпяченными вперёд и закрывающими себя руками и с поджатой ногой. Воцарилась тишина. Дракон шумно дышал, прифыркивал, как уставшая лошадь, но более ничего не делал. Дадзай слышал шум воды, драконово горячее дыхание и стрёкот сверчков где-то в глубине дикого острова. Прошло мгновение, два, три, и только по истечении этого времени Осаму рискнул приоткрыть один из глаз и посмотреть, что творится вокруг и не раскрыта ли над ним смертоносная пасть. Чуя, увидев, что Дадзай наконец пришёл в себя, фыркнул паром ему в лицо и начал было поднимать рогатую голову, но Осаму, опустив ногу, с чистейшим счастьем на лице распахнул руки и обхватил острую — и весьма горячую — морду, прижавшись к ней всем телом. Острый драконий зрачок дёрнулся, когда дракон услышал: «Мой хороший, я так долго тебя ждал! Я и подумать не мог, что получится!» Дракон крепко зажмурился, отведя уши назад, проморгался — и в синих глазах появилось нечто, совершенно свойственное человеку: круглый зрачок и белый белок вокруг синевы. Чуя стоял неподвижно, чувствуя, как Осаму крепко — для человека! — обнимает одну его голову, а затем медленно вытянул нос из объятий, зацепив шипом носа рваную рубаху на Дадзае, но тот даже не обратил на разрыв внимания. Чуя посмотрел в тёмные глаза напротив, моргнул третьим веком и, оттолкнувшись передними лапами от земли, привстал на задние и сел на них, бухнувшись хвостом в песок. Крылья он уронил, не умея собрать и прижать к телу как следует, и хвост вытянул, чтобы хоть как-то совладать с новым образом, но по взгляду было видно, что перед Осаму сидит не просто какой-то дракон — это был именно Чуя. Осаму не мог налюбоваться. Чуя же хмурился надбровными дугами. Он трогал себя за пасть и силился издать хоть один человеческий звук, но получалось только: «Ар-р-р!», и «Р-р-рв-в-р!», и «Гр-р-ха-ха-хар-р!» — Я так ждал, так ждал! Я даже не знал, что у меня получится! — продолжал говорить Дадзай, а Чуя слушал вполуха, ведь ему непривычно было смотреть на кого-то свысока, а теперь вот сидит и смотрит. В этой сидячей позе Дадзай едва ли доставал ему до локтя, а это Чуя ещё шеи не вытянул! — О всемогущий драконий бог, ты такой красивый! Я даже не знаю, какая твоя личина мне нравится больше! Ты и человеком, и драконом, и… Эй-эй, что ты делаешь? Накахаре не пристало слушать хвальбы в свою сторону. Накахара смотрел на свою лапу и двигал пальцами всё это время, пока Дадзай что-то щебетал, а потом просто протянул её к Осаму, схватил за воротник рубахи сзади когтями и потянул вверх, поднимая за шкирку, как котёнка. Дадзай встряхнул ногами в воздухе и вывалился из одёжи, упав на песок и потирая ушибленное место. Снятая с него рубаха мягко упала на него сверху. Чуя весьма многозначительно фыркнул и указал лапами на себя. Дадзай фыркнул в ответ, откинул рваную одежду в сторону и встал. — Всё-всё, я понял. Хорошо. Ух, я даже не знал, что когда-нибудь кому-нибудь… — но его прервали: Чуя клацнул зубами. — Всё-всё! Давай сюда свою лапу и слушай меня внимательно. Сейчас всё зависит только от тебя. Вдохни, выдохни… Ты слушаешь? — Дадзай взял дракона за палец, притянул одну из лап ближе, и второй ладонью накрыл его чёрную кисть. Накахара моргнул и посмотрел ему в глаза. — Вот так. Ещё раз: вдох… Глубокий вдох! И выдох. Тебе нужно представить одну вещь: самого себя. Закрой глаза — и всё получится. Это было странно. Чуя сбавил спесь, наскакавшись вдоволь вдоль береговой линии, и уже даже несколько привык к новым ощущениям: не было рук и ног, но они как бы и были, просто другие, а на задних лапах ходить было неудобно, а ходить на руках ощущалось странным… И в целом голова находилась очень далеко от тела, она будто парила над плечами, привязанная к спине. Крылья вообще казались прицепленными к спине насильно, Чуя ощущал их второй парой рук, которыми совершенно неудобно пользоваться, вот и махал ими врозь, пытаясь совладать с ними. Сейчас он сидел так, как ему удобно, и, закрыв глаза, почти ощущал себя человеком. Представить себя получалось вполне себе хорошо, ведь даже с плохим воображением когда очень хочется, то удаётся: вот он, высокий, сильный-пресильный, гордый и уверенный в себе: длинные рыжие волосы развевались на ветру, светлое лицо сияет словно солнце, на одном плече он держит отца, на другом — мать… Чуя крепко-крепко зажмурился и с опаской распахнул глаза. Дадзай по-прежнему смотрел на него снизу вверх. Накахара осмотрел себя с высоты своей длинной шеи и распахнул глаза в ужасе ещё шире: он всё ещё был драконом, и ни черта-то у него не вышло! Он вырвал свою лапу из хватки маленькой человеческой руки и стал себя ощупывать, хватать за голову и пытаться стянуть с человеческого лица маску длинной драконьей морды. Дадзай же только поцокал языком и, стоило Накахаре опустить голову чуть ниже, вдруг схватил его за шип на носу, одним рывком вниз притянув к себе и вынудив посмотреть в своё лицо. — Чуя, ты не слушал меня, так ведь? — дракон смотрел на Осаму во все свои отчаявшиеся глаза, опустив к песку передние лапы. Дадзай шумно вздохнул, покачал головой и взял морду дракона в обе ладони: — Представить нужно настоящего себя. Не твоих близких и друзей, не того, кого ты там себе напредставлял. Только себя, какой ты есть. Ясно? Попробуй ещё раз, я с тобой, — Осаму улыбнулся и ткнулся лбом в лоб дракона, прижав немного пушистую прядь рыжей гривы. Накахара попытался бы закусить губу, если бы мимика его морды позволяла, но только выдохнул пар из ноздрей и снова прикрыл глаза, продолжая ощущать, как ладонь Дадзая гладит его чешуйчатую морду. Накахара снова стал представлять: рост пришлось убрать, плечи и грудь колесом — ужать, волосы подрезать, а на лицо брызнуть веснушками. Так, уже более похожий образ… Отец и мать не сильнее, но точно выше. На плечах обоих он выдержит вряд ли… Хотя бы поднять на руках мать! — Ну, вот и всё! — раздался звонкий, но ласковый голос над ухом. — Ты большой молодец! Я в тебя верил. Чуя распахнул глаза, смотря, как и обычно, вниз, ожидая увидеть лицо Дадзая, но увидел лишь его ноги. Рука в руках Дадзая была совершенно человеческой, прежней, с обожжённой ладонью, только теперь над кожей струился едва видный узор чешуи, отливал в лунном свете и прятался в тени, как и не было его, а ногти странно отросли, заострились, как у какой-нибудь кошки. Чуя, ничего не говоря и отшагнув ослабевшей ногой назад, только шумно дышал, глядя наконец на своё человеческое тело, а потом на таких же онемевших ногах дошёл до самого края берега, ногами заходя по колено в воду и глядя в своё отражение. Он не чувствовал, какой холодной была морская вода. Рубаха на нём висела рваньём, и Накахара медленно, в один рывок, с хрустом оставшихся швов стянул её с плеча, отбросив за спину на мокрый песок; портки штанинами были одна страшнее другой — правая болталась лохмотьями, а вторая вся была в рваных дырах на колене, под ним, на бедре и почти у самой стопы, но каким-то образом не отрывалась окончательно; волосы стекали по плечам длинным и мягким водопадом и будто стали ярче и светлее на прядях у лица и на самых концах, напоминая золото. Прежними остались лишь глаза, безмятежные и синие, как это самое холодное море, но, когда Чуя хорошенько вгляделся в самого себя, ему показалось, что от блика волн его глаза на мгновение изменились — стали узкими щёлками и расплылись синевой по всему глазному яблоку; но только на мгновение — Чуе стоило моргнуть, как из волнующегося отражения на него вновь смотрел человек. Он слушал, как позади кто-то шлёпает по воде, но не обернулся, дождавшись, когда рядом с ним появится второе отражение: Дадзай, вода которому до колен совсем не доставала, смотрел прямо в воду, прямо Чуе в глаза в его отражении на неспокойных волнах. Чуя ощущал себя одновременно и здесь, на земле, полностью в себе, и будто бы он парил где-то над морем и был далеко отсюда. Его не покидала мысль, что они всё-таки разбились о скалы, и память перед уходом в небытие прокручивает последние моменты его жизни… Но Дадзай, моргнув, показал глаза дракона, и Накахара, задержав на этих чёрных щёлках на янтаре взгляд, вдруг почувствовал, что что-то внутри него закипает, как вода в котле над огнём, а глаза, моргая третьим веком, обращаются синей пеленой с узким кошачьим зрачком. — Ты! — с хрипом, рыком, на низких нотах просипел Чуя, согнувшись и плотно сжав пальцы на своих коленках. Дадзай моргнул снова, но отойти не поспешил. — Ты, гад… А что, если бы мы разбились?! — с этими словами Чуя взревел человеческим голосом, вскинулся, разогнув плечи, и в одно движение рук схватил Дадзая за грудки. — У тебя что, совсем башку отшибло? Что это, блядь, было?! Дадзай ответить не успел. Он только улыбнулся, показывая клык, и повиновался, когда Накахара в один рывок приподнял его от морского дна и уронил, погружая под воду. Нет, он не держал его и не топил, но, когда Осаму, откашливаясь, показался над водой, Чуя снова схватил его за прилипшую к телу рванину и… и неожиданно обнял, крепко прижав к себе, опустившись на колени и скрывшись под водой наполовину. Волна всхлестнула, лизнула шею и омыла руку по плечо, но Дадзай, смотря широко раскрытыми глазами вперёд, только улыбнулся и одной рукой — второй он упирался в морское песчаное дно — обнял парня за спину. По мокрым рыжим волосам бежала вода, стекала по уху на шею и другое плечо; Чуя шумно дышал и грелся изнутри, от него прямо из воды валил пар. Дадзай чувствовал потрясающее спокойствие под рёбрами. — Ты самый прекрасный дракон, которого я когда-либо видел в своей жизни. — На кой хер ты сиганул со скалы? — прошипел Чуя, сжимая когти на человеческой коже. — Я знал, что ты прыгнешь за мной, — негромко проговорил Дадзай, и Накахара наконец отпрянул от него, стоя на коленях под водой, и злобно, с вызовом и возмущением глянул в жёлтые драконьи глаза. — Извини меня. Если бы я сказал сразу, ничего бы не вышло. — Да у меня чуть сердце, блядь, не выпрыгнуло, не то что я! — низким хрипящим голосом просипел Чуя, но прочистил горло и встряхнул Осаму за плечи. — Мы чуть не разбились! Мы разбились бы, если бы!.. — Чуя осёкся и перевёл взгляд на свои мокрые обожжённые ладони. Дадзай читал этот немой вопрос по синим глазам. — Что я теперь такое? Как ты это… сделал? — Не я, а ты, — Осаму оттолкнулся рукой от песчаного дна и встал на одно колено, чтобы не сидеть в море по грудь. — Чуя, огонь очей моих, я же тебе всё рассказал: если оставаться к драконам равнодушными, то и самому никогда не стать драконом. Накахара нахмурился. Рассказ Дадзая об устройстве жизни драконов полыхал в его голове ярким заревом пожара, когда он бесновался на берегу и пытался выбраться из драконьей шкуры, когда он проклинал себя и всех вокруг, когда он был ужасно испуган и не понимал, что происходит, и сейчас отголоски этого зарева вновь пробуждались в голове. — Ты хочешь сказать, — Чуя понизил голос, — что я… — Что у тебя определённо есть ко мне чувства! — И что это за чувства? — Ну, определённо какие-то сильные! Чуя поднял глаза на Осаму. Осаму сидел в воде, улыбался и протягивал Чуе руку. Чуя поднял ладонь и ударил ею по воде так, что всплеск окатил Дадзая с самой головы. — Нужно было прибить тебя с самого начала, — Накахара фыркнул, подвигал плечами, посмотрев на свои руки с острыми ногтями, а затем хитро прищурился, неспешно поднимаясь на ноги: — А знаешь, что? — он упёрся рукой в колено, вставая. — Я сделаю это прямо сейчас. Иди, ящерица, сюда! Дадзай не успел засмеяться, когда Накахара бросился на него и снова повалил в воду. Когда над морской гладью взметнулись два светлых паруса-крыла, вторая пара аккуратно, словно крадучись, также воспарила над морем яркими солнечными пятнами. Вскоре на берег выбрались два дракона, и один из них, что был выше, с длинными лапами, но тощее, убегал, а тот, что был ниже, но на глаз крепче, догонял, прыгая сверх и заваливая первого в песок. Первый, однако, негромко рычал, отталкивал нападающего задними лапами, отряхивался, брызгал песком во второго и удирал в другую сторону. Они кусали друг друга за морды, даже не думая сжимать зубы до крови, вставали на задние лапы и упирались друг другу в передние, брыкались, рычали и вновь пускались друг за другом в бег. В конце ночи, когда на горизонте забрезжил серенький рассвет, над морем воспарил всего один дракон, но, описав небольшой круг, он вернулся к краю берега. Второй дракон, яркий и пышущий пламенем изнутри, неловко потоптался по кромке воды, внимательно проследил за движениями крыльев первого, о чём-то недовольно поревел и попробовал взмахнуть своими, пытаясь повторить. Когда первый вновь оттолкнулся лапами от земли и легко, как птица, взлетел ввысь, вздымая клубы потяжелевшего утреннего воздуха, второй подвигал плечами, начав размахивать крыльями прямо на земле, разбежался от самых деревьев и неуклюже скакнул вверх, старательно взбивая крыльями воздух. Попытка оказалась напрасной — дракон рухнул камнем в воду, и от распластанных по глади горячих крыльев вверх повалил пар. Светлый дракон вернулся на берег, дождавшись, когда из воды выйдет яркий и огненный, отряхнётся и начнёт стремительно уменьшаться в размерах — до размера человека. Человек, в конце концов, забрался на драконью шею, и только тогда наезднику и его дракону удалось покинуть дикий остров. Светлый дракон парил над морем, поднимаясь всё выше и выше и стремительно приближаясь к Драконьему Мысу в предрассветных сумерках. Зверь, однако, не влетел в Мыс камнем, он свернул у самой земли, пролетел к северу и приземлился на самый-самый край у густой гряды деревьев, на лету обращаясь в свой небольшой полуобраз, позволяя наезднику спрыгнуть и только после этого уменьшившись в размерах до стоящего на четвереньках человека, свернувшегося почти что клубком. Дадзай поднялся, отряхнулся и посмотрел на Накахару: тот осматривал едва видную чешую на руках и выглядел задумчивым. Осаму положил руку на его плечо, осклабившись. — Я не смогу им сказать об этом, — Чуя прочистил горло, и голос его перестал хрипеть. Чувства в нём брызгали через край, клокотали в животе ожившим змеиным клубком, а горячее — буквально! — тело била нервная дрожь. Слишком много событий за день. — Но разве им не нужно знать? — жёлтые глаза Дадзая ярко светились в темноте. Накахара даже и не думал о том, что его ярко-синие также светятся. — Если бы мой отец был жив, я бы первым делом показал ему свою невесту. — Это другое, — Накахара оскалился и сжал кисть в кулак до хруста костяшек. — Невеста ожидаема. Ну или там… жених, если дракониха. Неважно, ты понял, — он говорил быстро, чеканя каждое слово и ощущая ртом, как непривычные клыки царапают губы изнутри. — Грх… Мы не знали, что так происходит. Если матушка узнает, что я стал… грх, тем, кто однажды разрушил нашу семью и кого меня учили убивать всю жизнь, её сердце не выдержит. Чуя шумно задышал. Храбрый воин в нём уснул, или упал в обморок, или отбежал в кусты, или ещё как-либо исчез: верх взял ужас происходящего и искренний страх за то, что может произойти. Накахара хотел было схватиться за рубаху на своей груди, но рубахи не было, поэтому когти с силой оставили кровавые полосы от ключицы до солнечного сплетения; Чуя, однако, не заметил этой боли. Он глядел на свою ладонь широко раскрытыми глазами, а потом стал жмуриться, вцепившись в волосы и согнувшись пополам, присев на корточки. Он что-то бубнил себе под нос, он словно пытался остановить растущие с хрустом рога из его головы, но, когда рядом с ним присели и прижались лбом ко лбу, когда чьи-то руки обняли за спину и плечо, рога унялись, а дыхание понемногу стало успокаиваться. Чуя не видел, но под его кожей словно встала дыбом чешуя, а из-под неё, из кожных пор валил пар. Выглядело это настолько удивительно, что даже Осаму стоял некоторое время в изумлении и лишь потом сообразил, что следует делать. Накахара, тем не менее, разгибаться не собирался, но Дадзай и не торопил. Мысли в рыжей голове потекли спокойным холодным ручьём только тогда, когда ни одно дуновение ветра не смогло его достать, и он чувствовал, как вокруг стало всеобъемлюще тепло, даже жарко — это Осаму выпустил из спины крылья, спрятав их обоих за плотной мембраной. Лунный свет лился только на молниеобразный шрам. — Брось. Если бы твоя матушка была настолько слабой, чтобы погибнуть от одного вида дракона, она бы погибла ещё тогда, когда всё случилось, — Осаму заговорил совсем негромко, когда Чуя шевельнулся. — Идём? Я буду с тобой. — Твоё общество ничуть не помогает, — буркнул Чуя, но, вдохнув и выдохнув, нервно усмехнулся и, упёршись Дадзаю в плечи, встал на ноги. Осаму продолжал сидеть на одном колене перед ним, выпустив крылья. Лицо Накахары разгладилось, стоило ему взглянуть на Осаму. — Только ты это… Убери вот это всё. Дадзай кивнул, провожая Накахару взглядом. Дом не был спящим. Зрение дракона позволило заметить человеческую фигуру на крыльце ещё издалека — там сидел, вытянув ногу, хозяин дома. Неизвестно, спала ли Озаки или просто была в доме, но Мори, упёршись руками в половицы, смотрел вперёд, на распаляющееся зарево предрассветного неба, и ничуть не выглядел уставшим или сонным. Чуя затихарился среди деревьев заранее, замерев на месте, и с ужасом, даже не заметив, как моргает третьим веком, уставился на отца. Он как будто был ребёнком, поджёг сарай и возвращался теперь к родителям с повинной. Отец их не видел и не слышал; хотя, может, и слышал, но значения шороху и треску веток не придал. Дадзай с удивлением обернулся на Чую, но не сделал и шага вперёд, ожидая дальнейших указаний. Чуя, задумавшись ненадолго, сверкнул глазами, как будто ему в голову пришла самая лучшая на свете мысль, и в несколько жестов показал Дадзаю, что, пока Дадзай выйдет человеком и расскажет, что случилось, первому попавшемуся, то есть, отцу, Накахара в это время обратится и покажет нового себя. Дадзай же видел только то, что Чуя сначала показал на него, показал голову собаки и то, как эта собака на четырёх ногах-пальцах подойдёт к Мори и погавкает, а следом придёт вторая собака. Дадзай, не убирая улыбки с лица, непонимающе склонил голову к плечу. Чуя покачал головой и приложил ладонь к лицу. Дадзай не ожидал, что его первым вытолкнут вперёд и отправят на переговоры без подготовки. Уставший взгляд Мори остановился на том, как из-за гряды деревьев к нему перед крыльцом вывалился оборотень. Первое время очень хотелось называть его недоволком или даже недопёском за обороты в зверя и обратно, но Дадзай всё-таки ни волком, ни псом не был, а значит, он был просто недоящерицей, недозмеёй или же просто оборотнем. Парень отряхнулся, шмыгнул носом и заговорил: — Доброго утречка! — он приветливо помахал рукой, не обращая внимания на свой вид. — Вы что же, не спали совсем? — Спал, — буркнул Мори, вскинув бровь и оглядев Дадзая с головы до ног. — А ты, судя по всему, не спал и всю ночь бегал по чащобе. — Почему же сразу по чащобе? — Потому что всю свою одежду, что мы тебе выдали, ободрал, собака, — Мори фыркнул и подтянул одну ногу к себе, согнув её в колене. Прежде больную ногу он продолжал держать вытянутой до травы. — Чуя с тобой? — Ну… да? — Осаму неопределённо обернулся назад, но заметил, как неодобрительно сверкнули синие глаза, прищурившись до маленьких щёлочек. Мори также выглянул за его плечо, но мало что увидел — Чуя вовремя зажмурился. — А Коё-сан спит? — Поднялась уж. — Тогда зовите её! Нам с Чуей нужно вам кое-что показать. Мори нахмурился и прищурил глаза. Этот взгляд Дадзаю был очень знаком: когда Накахара щурился, в уголках его глаз так же собирались маленькие морщинки. Под этим пристальным и изучающим взором Осаму почувствовал себя не очень хорошо и отступил на шаг. Мори, однако, с ответом не спешил. — Что показать? Рассказывай, оборотень, — в голосе хозяина дома чувствовались металлические нотки. Дадзай поджал губы и обернулся снова: голубые глаза сверкнули из леса уже не на уровне человеческого роста. Нужно поторопиться. — Мм… Знаете, я хочу вам кое-что рассказать о нас. — О вас? — взгляд Огая начал медленно меняться, и он упёрся руками в крыльцо, медленно поднимаясь на ноги. — Нет-нет, это не то, о чём вы подумали! — Дадзай замахал руками, но Мори обратно не сел — он вцепился руками в перила, продолжая держать одну ногу на весу и не опираясь на неё полностью. — О нас в том смысле, что о себе. О нас, драконах! — Мори весьма красноречиво поморщился. — Не то чтобы я хотел это знать. — Послушайте! — Дадзай нервно засмеялся, чувствуя спиной, как его прожигают взглядом. — Понимаете, когда человек и дракон долго находятся вместе, то они… — Они что? — Мори, вцепившись рукой в перила, но не от нежелания упасть, а из-за напряжения, спустился на ступень с крыльца ниже. Дадзай нервно сглотнул и отступил ещё ниже. — То с человеком кое-что происходит! — Что происходит? — Тёмные глаза метали молнии, а с молниями у Дадзая была так себе любовная история. Мори спустился на землю и сделал шаг ближе к Осаму. Осаму отступил ещё, видя, как мужчина повёл плечом, разминая руку для замаха. Интересно, для чего бы ему замахиваться?.. Оборотень привык смотреть на всех сверху вниз, но старосте поселения приходилось смотреть прямо в глаза, и от этого оборотень чувствовал себя незащищённым. Он! Незащищённым! Огромный дракон! Зажмурившись, Осаму даже не заметил, как на крыльце появилась Коё, ещё ничего не успевшая сказать. — Человека больше нет! Появляется д-дракон! — выпалил Дадзай, закрываясь руками. — Что? Мори, распахнув злые глаза, замер. Если бы его глаза действительно могли метать молнии, Дадзая бы испепелило на месте. Но Осаму понял, что что-то его спасло, когда взгляд Мори медленно поднялся над его головой и перестал смотреть только на парня. Осаму приоткрыл один глаз и увидел, как у Мори как-то резко опали плечи, а руки повисли вдоль тела. Из-за спины шёл жар, будто за Дадзаем разожгли костёр. Солнце вставало, и тень дракона с распахнутыми крыльями расползлась по поляне перед домом, касаясь рогами крыльца. Послышался громкий стук — это Коё выронила из рук всё, что у неё было. Голубые глаза дракона смотрели прямо отцу в глаза. Кажущийся таким маленьким и хрупким теперь человек с ужасом и неверием в глазах смотрел на длинную рыжую морду, по которой вилась длинная грива. Дадзай чувствовал затылком горячую, почти раскалённую грудную пластину, а сердцем — облегчение, что ему не пришлось в красках рассказывать всё так, как есть. Длинные крылья, всем своим видом похожие на крылья хищной птицы, с длинной указательной фалангой (когда как у Дадзая цвета песка самым длинным пальцем был средний, делая его крылья на глаз шире) и когтем-крюком на этом пальце на конце, горели золотым огнём — солнце прожигало их насквозь, играло на горящих венах растянутой мембраны. Под лапами дракона дымилась трава. Дракон, выдохнув струи белого пара из ноздрей, раскрыл пасть и, гарцуя, встал на задние лапы, показывая всего себя… или же показывая то, что сильно отличается размером и ростом от дракона Дадзая: «Мама, это я. Отец, это я. Узнайте меня!» С шорохом, хлопнув крыльями, дракон опустился на дымящуюся землю и высоко поднял голову. Там, впереди, у самого дома в утренней тишине послышался испуганный вздох. Это Коё, осознав, что видит, накрыла руками рот, глядя во все глаза на дракона, коим не был единственный известный им оборотень Осаму Дадзай с Драконьих Скал. Мори, чьё и без того осунувшееся лицо с жёсткой чёрной щетиной вытянулось, не издал ни звука. Дракон всего лишь немного наклонил к нему голову, когда Мори закрыл глаза, а ноги его подкосились. Дадзай только и успел сделать выпад вперёд, ловя его, бессознательного, у самой земли и облегчённо выдыхая. Чуя испуганно поджал одну из лап и отступил назад, втягивая голову на длинной шее в острые плечи, покрытые твёрдыми тёмно-рыжими пластинами, и не выглядел он теперь так же великолепно, каким предстал перед родителями и отчим домом. Дадзай, нервно склабясь, попытался похлопать ладонью Мори по щеке, стараясь привести в чувства, но Мори пребывал в бреду, мгновенно его настигшем, хмурился и не желал открывать глаз. Чуя в ужасе смотрел то на отца, отступая ещё дальше, то на медленно приближающуюся к нему мать. Коё не сводила с оборотня глаз, забыв, как моргать, держа в руках полотенце или какую-то похожую тряпку. Проходя мимо Дадзая, она, не смотря в его сторону, бросила в лицо мужу тяжёлое и, вестимо, мокрое полотенце, из-за чего тот тут же вздрогнул и пришёл в себя, ладонью стянув ткань со своих глаз и садясь прямо на земле. Коё не обращала на эту возню никакого внимания — она подходила ближе к дракону, а дракон, позабыв о своём величии, отступал и отступал назад до тех пор, пока задняя его нога не соскользнула с обрыва вниз. Дракон, конечно, устоял. Но глаза его были испуганы, когда он заметил, что подошедшая ближе матушка тянет к нему руки. Чуя отрицательно затряс головой. Его чешуя буквально дышала жаром, он сам себе напоминал раскалённую печь, но Коё словно ничего более не видела перед собой, кроме собственного сына, заточённого под звериной шкурой. — Чуя, — позвала она дрогнувшим голосом, и дракон моргнул, глядя прямо ей в глаза. — Чуя, это ведь ты, правда? Ты ведь понимаешь меня? Накахара опустил крылья и по очереди прижал их к своему телу, как и полагается приличным драконам. Он медленно опустил голову на длинной шее, но всё ещё не решался касаться материнских рук. Её лицо, испуганное и неверящее, стало меняться, стоило ей увидеть осознание в голубых драконьих глазах. Она улыбнулась розовыми губами, и в уголках её глаз залегли морщинки. Чуя чувствовал себя чертовски маленьким под этим взглядом, словно и не было в нём весу с трёх здоровых быков, если не больше. — Чуя, сын мой, позволь мне к тебе прикоснуться, — Коё пошевелила пальцами, делая шаг ближе; её словно совсем не беспокоил пышущий от дракона жар. Чуя хотел бы взлететь и деться куда-нибудь подальше, да ещё не умел этого делать. Нервно сглотнув, он, взяв всю свою волю в лапу и зажмурившись, осторожно протянул длинную морду с острым шипом на носу в материнские руки. Он почти не дышал, боясь услышать полный боли визг, но… Никаких звуков не было. Чуя ощутил маленькие человеческие ладони на своём носу, на своей морде, на чешуйчатых выпуклых губах вкруг пасти и на своих закрытых веках. Чуя распахнул один глаз, с удивлением обнаруживая, что от его чешуи не идёт даже дыма. Коё, огладив чешуйчатый нос, перевела наконец взгляд, созерцающий каждую чешуйку, дракону в глаза. — Я… Я всегда знала, что драконы — не такие, какими кажутся, — негромко проговорила она. Чуя шумно вздохнул, и крылья его затрепетали. Лицо матери не выказывало ни толики ужаса или отвращения. Она смотрела с такой любовью и нежностью, что Чуя невольно забыл, в виде какого ужасающего зверя находится. Парень не заметил, как стал сам собой уменьшаться в размерах, как втянулись его крылья, как сам скелет внутри стал изменяться, ломаться, но так, как Чуя не чувствовал; и вот, когда в руках Коё оказалось наконец лицо её сына, она зажмурилась. На её ресницах блестели слёзы, когда Чуя, горячий своей кожей, крепко обнял мать в ответ и даже слегка приподнял её над землёй. — Мама, я всё могу объяснить! — говорил он, широко улыбаясь и закружив мать в объятиях, после поставив на землю. — Потом. Мне достаточно того, что я видела, — она расслабленно вздохнула, словно стирая из памяти всё, что только что узрела, и прижала сына к себе за голову, вынудив его уронить руки и переждать, когда прилив материнской любви сменится отливом. — Не могу понять, у тебя что, опять лихорадка? — она прищурилась и так же за голову отодвинула Чую от себя, глядя в глаза сверху вниз и держа ладони на его щеках. — Ещё и кожа шершавая. Или это последствия? — Последствия. У меня ещё и это есть, — Чуя поднял одну из рук и оттянул пальцем край рта, показывая клыки. — О всевышний, — Коё невольно всплеснула руками, отпуская юношу, и Чуя выпрямился, поведя плечом. — И ты не боишься себя всего поцарапать? Они же и за губы, и за язык, и вообще… Ужас какой, — Коё вновь схватила Чую за лицо, за подбородок, и пальцами взялась за один из клыков. — Ой-ой. Это как же теперь… — Мам, — Чуя поморщился и мягко отстранил её от себя, — эти зубы — единственное, что тебя смущает? Коё поставила руки в боки, как будто выбирала, какой бы ещё вопрос задать, а Чуя завёл руку за шею, прикрыв глаза и ожидая, что собирается сказать мать. Они казались тенями с той стороны, откуда на них смотрели хозяин дома и оборотень, ведь солнце восходило далеко за морем и высвечивало фигуры Коё и Чуи по краям, обдавая их золотым ореолом. Осаму было вздохнул, расплываясь в улыбке, но толчок кулаком в плечо привёл в чувства. Огай не смотрел на него, но растирал костяшки этого кулака — кожа неприятно прошлась по железной чешуе. — А меня вы так за морду не держали, — буркнул Дадзай, стоя на одном колене на траве. — Я хочу убить тебя прямо сейчас, да нечем, — просипел Мори, сидя на траве с вытянутой больной ногой, и с размаху стукнул в Дадзаево колено. Дадзай едва ли не тявкнул и повалился на спину, схватившись за ушибленный сгиб ноги — кулак попал прямо в нервный узел. Чёртов староста знал, куда бить, чтобы убить мучительно! — Все драконы как драконы, а ты… не пойми что. Дадзай распластался звездой по траве, смотря в светлеющее небо и не чувствуя обиды. В конце концов, всё это ворчание сполна перекрывалось тем, как Мори бросал в пасть дракону остатки всего подряд — овощей, мяса, хлеба и даже зерна, когда Чуя пребывал в небытии, а оборотень не отходил от него ни на шаг, разве что на улицу, просовывая морду с разинутой пастью в окно. Хозяин дома поначалу ругался, а потом нашёл сброс очисток и костей в это бездонное рыло удобным. Да и разжигать огонь стало гораздо легче, когда не нужно было тратить запал и огниво, ведь оборотню стоило только плюнуть сквозь зубы — и под котлом начинало разгораться пламя. Две человеческие тени с крыльца наблюдали, как с обрыва ввысь взмывают два дракона: один, светлый и большой, легко оторвался от земли и поднялся подобно громоздкой морской птице; второй же, ещё неуверенный в своих силах, но уверенный в размере своих крыльев, подошёл к краю, посмотрел вниз, вдохнул, выдохнул, выпустив пар из-под грудных пластин, обернулся на родителей, задержав на них взгляд синих звериных глаз, а потом просто шагнул в пустоту, в одно мгновение ока скрываясь за обрывом. Светлый дракон сложил крылья и рухнул вниз следом за рыжим, и вскоре в небо взмыли два крылатых зверя — светлый летел ниже, одним крылом находясь под крылом рыжего дракона, и всем своим видом показывал, что поймает, если вдруг новообращённый не справится. Потоки воздуха были непривычны, они сбивали, и драконы стали разворачиваться к поселению, описывая круг. Рыжий дракон, может, и не хотел этого, но сопротивляться воздуху ещё не умел. Светлый же дракон против не был. Поселение замолкло, когда стало казаться, что солнце отделилось от неба и, пылая пламенем, стремительно приближается к земле. Когда над крышами пролетело целых два дракона, внизу под холмом разразились крики недоумения, люди вывалили толпой на улицу, видя, как один из зверей креном идёт прямиком в кузнечный дом. Пёс заливался лаем, сам старший кузнец вместе с сыном вылетели в двери и со двора, с ужасом наблюдая, как незнакомый дракон почему-то не может набрать высоты, но у самой крыши случилось чудо: преследующий рыжего дракона светлый дракон с чешуёй цвета песка спикировал ниже, схватил рыжего лапами за плечи и пронёс над крышами, взлетев вверх и подкинув второго ещё выше. Рыжий, напоминающий яркостью свет солнца, взревел, но отчаянно замахал крыльями и завис в воздухе, придя в себя. Светлый же обернулся. Кузнецы выглядели возмущённо. Особенно недовольным выглядел старший кузнечий сын. Он, распознав в драконе недавнего пришельца Осаму Дадзая, сжал руку в большой кузнечной перчатке и погрозил дракону кулаком. Дракон, не имея возможности говорить, взмахнул крыльями, повернулся к людям, проревел что-то вроде «рр-ра-а-а-рр-ро-о-о», развёл передними лапами прямо в воздухе и, развернувшись, воспарил к рыжему дракону. Подтолкнув его изогнутой спиной в брюхо, оба полетели в сторону Драконьих Скал. Чуя не чувствовал себя уверенно. Он словно сам себе сделал крылья из какой-нибудь парусины, палок и высушенных бычьих сухожилий, подвязал к своей спине и рукам и спрыгнул с обрыва, но каким-то образом ветер его подхватил, а он сам теперь не знает, как приземлиться. Чуя не мог понять, что каждое крыло длиной почти со всё его тело — от кончика шипа на носу до самой последней шерстинки на кисточке хвоста. Чуя боялся, что упадёт, поэтому агрессивно и часто махал крыльями, уставал, перегревался и застилал воздух вокруг себя дымом. Успокаивал его только Дадзай, летящий снизу и выворачивающий голову глазом на него, будто спрашивая, всё ли в порядке. Иногда во взгляде тёмно-золотых глаз Чуя читал, что всё хорошо и беспокоиться не стоит. Чуя вообще стал понимать Осаму гораздо лучше, будучи драконом. Драконам не нужно говорить друг с другом, чтобы понимать. Чуя шумно дышал. Он смотрел вперёд, на бескрайнее холодное море и на виднеющиеся вдали Скалы. Впервые, наверное, за всю жизнь он чувствовал от одного вида Скал не трепет, а верную опору, ведь именно на них можно приземлиться, если не справился с ветром и крылья подвели. Его совершенно новое тело вытянулось, оно чувствовалось одновременно легче соколиного пера и тяжелее огромного камня, его крылья резали воздух и несли вперёд, а от одного взмаха его подбрасывало выше и выше, пока рога не стали касаться низких облаков. Накахара плотно прижал все четыре лапы к телу, боясь их отпустить, ведь тогда воздух начнёт о них биться и собьёт скорость и гладкую дорогу, а там крылья перестанут ловить потоки воздуха и справляться с удержанием веса громоздкого тела, а там — крен, пике и смерть в глубокой холодной воде… Чуя зажмурился, вкладывая всю свою силу в напряжённые крылья. Дадзай даже не смотрел, куда летит. Он был целиком и полностью поглощён каждым движением Накахары, обращённого драконом: сильные, размашистые, но оттого неловкие, резкие и неуверенные. Чуя словно сражался с ветром, словно пытался раздвинуть его крыльями, зацепиться за него и повиснуть, когда должен был всего лишь его поймать и лететь вместе с ним. Мышцы натянулись под чешуйчатой кожей. Осаму понял лишь одно: рождённый драконом с самого начала своей жизни, он не то что забыл — он, считай, не знал ни о каких трудностях бытия крылатым зверем, выше которого никто не летает. Сейчас же он наблюдал эти трудности с лихвой и чувствовал, что необходимо было помочь. Он сделал лихой манёвр, которого Чуя — увы! — не заметил, но так было гораздо легче направить новообращённого оборотня на путь истинный. Чуя увидел только, как Осаму перевернулся прямо в полёте спиной вниз и брюхом вверх, словно его толкнули снизу в одно из крыльев или словно бы он плыл по морю на спине. Светлый дракон, склабясь, сложил передние лапы на своей груди, и мембрана его крыльев слабо трепыхалась, не почувствовав изменения положения тела. Чуе бы хоть так удержаться в небе, а тут такое! Дадзай, однако, напряжённым не выглядел. Он, двинув крыльями так, словно хотел взмахнуть ими, но подбросив себя выше и ближе к Чуе, вытянул передние лапы и схватился ими за плечи Чуи. Чуя тут же опустил голову, но ветер так задул в уши, что пришлось вернуться в прежнее положение. Дадзай держал крепко. Дадзай знал, что делал, и Накахаре ничего не оставалось, кроме как довериться. Дадзай постучал лапами по его плечам, вынуждая расслабиться. Это стоило огромных усилий, прежде всего, воли, ведь Чуя просто-напросто боялся упасть. Чувствуя, однако, поддержку снизу, он не сразу, но всё-таки попытался не напрягаться, тут же почувствовав, как тело легчает и падает. Чуя вздрогнул, вытянувшись, как струна, вновь. Дадзай что-то недовольно рыкнул и, вскинув шею, вдруг слегка прикусил за лапу Чую. Теперь подал голос уже Чуя, дёрнувшись и замахнувшись лапой. Солнце резко ударило в глаза. Дадзай остался невредим только благодаря ему, ведь гряда облаков наконец закончилась и началась безоблачная небесная гладь со спокойной водой далеко внизу. Накахара с удивлением уставился вперёд, и ветер гладил его крылья, мягко держал, словно мать, на своих невидимых ладонях. Накахара почти не чувствовал его, зато ощущал, что может наконец лавировать — отклониться влево, вправо, сложить крылья и уйти бочкой вниз или даже взмахнуть крыльями и взмыть к небу и самим звёздам, скрытым за утренней зарёй. Необычайная лёгкость заполонила тело и расплылась по нему тёплой волной. Чуя прикрыл глаза, стоило свежему воздуху устремиться в лицо… то есть, в морду. Он даже не сразу почувствовал, что Дадзай перестал его держать, зато услышал, как тот с хлопком мембраны, вздёрнутой ветром, перевернулся и воспарил к Накахаре ближе. Солнце блистало на чешуе цвета песка и разливалось по тёмно-каштановой гриве, трепещущей на ветру. Накахара смотрел вперёд и только вперёд, впиваясь взглядом в края белых облаков под ними, в каждого белого барашка на лениво вздымающейся волне далеко внизу, он дышал полной грудью и лишь слегка двигал плечами, держа себя ровно и прямо. Дадзай же смотрел на Накахару: пламя разливалось жидким золотом под его чешуёй, грива трепыхалась раненой птицей и грозила обвиться вкруг каждого воздушного потока, ветер завивался вдоль вьющихся на концах рогов, и голубые глаза были едва отличимы цветом от раскрывшегося перед ними неба. Дадзай подлетел ещё немного ближе и совсем слегка поддел своим крылом крыло Чуи снизу. Чуя не дёрнулся, не зарычал, он лишь приоткрыл глаза и вопросительно поглядел на Осаму. Осаму осклабился и снова коснулся крылом крыла. И тогда уже Чуя вдруг, показав зубы, медленно сложил крылья, словно желая прижать их к телу, поджал лапы и сделал виток прямо над Дадзаем, оказавшись теперь по его правый бок и расправляя крылья обратно. Дадзай двинул шеей и приоткрыл пасть, вдохновенно рыча: р-р-ра-а-а! Накахара в ответ ничего рычать не стал: он оттолкнулся задними лапами от воздуха, словно прыгал, и устремился ещё выше. Два дракона летели наперегонки. Они кружили высоко над скалами, как снижающиеся над добычей хищные птицы, они ревели, немо открывая пасти, ведь их не было слышно, они играли крыльями и устремлялись друг за другом, словно намеревались поймать кончики хвостов. Они почти сцепились в клубок, когда воспарили высоко-высоко, переплетая свои хвосты, и складывалось ощущение, что оба дерутся не на жизнь, а на смерть, желая вцепиться друг другу в глотки. Они летали, касаясь друг друга крыльями, бросались друг за другом в погоню, пока тот, кого преследовали, не разворачивался и оба не хватали друг друга задними лапами, начиная кружить в смертельной спирали и падать в море, расцепляясь только у воды и мощными взмахами крыльев, отдававшимися хлопками на Мысе Дракона, взлетая в воздух. Потом, оттолкнувшись друг от друга, драконы прижали крылья к телу и стремительно полетели камнем книзу, к холодной воде, лижущей каменные губы в желании проглотить добычу. Ветер разрезался пополам, когда звери, недвижимые, как будто бы их подстрелили, падали камнями в самое море, и лишь в опасной близости к холодным волнам оба резко раскрыли крылья и взрезали водную гладь, покрываясь ледяными брызгами и взлетая вверх. Воспарив к верху самих Скал, они снова оттолкнулись друг от друга и снова стали падать, обращаясь крутым пике, выписывая в воздухе круги и восьмёрки. Так было несколько раз, пока наконец два летящих дракона, взлетев к небу, не скрылись в облаках. В сияющем утреннем солнце был слышен только оглушительный рёв, но уже не одинокого дракона, а двух.

***

— На счёт «три» я бросаю. Ты готов? — Я не думаю… — Чего ты боишься? — Я боюсь упасть! — Внизу Дадзай тебя поймает. Вон он, — Чуя кивнул вниз, — можешь ему помахать. Атсуши робко выглянул из-за края, приоткрыл один глаз, в испуге закрыл лицо ладошками и отбежал к пещере прочь. Мальчишка с белыми волосами боялся всего и вся с самого детства, и с ним было труднее всего. Девочка оказалась проворнее всех и приспособилась к полёту самой первой: Кёка просто молча наблюдала за полётом взрослых драконов, просто расправила свои маленькие тёмно-синие крылышки и просто, подпрыгнув, полетела. Удержаться в воздухе удалось, конечно, не с первого раза, но уже через несколько попыток маленькая дракониха летала вполне уверенно и даже могла сделать круг над скалами. Чуя первое время опасался и не пускал её, но однажды она ускользнула из поля его зрения и просто взлетела; Осаму посоветовал не бегать с ней, как курице над яйцом. Чуя огрызнулся, но спорить не стал. Потом Дадзай решил, что настала очередь кого-то из мальчишек. Он даже не обернулся, взяв передними лапами под мышки одного из дракончиков — им оказался парнишка с половинчатыми волосами и, получается, двухцветной теперь гривой и длинными закруглёнными рожками, уходящими завивающимися кончиками к морде. Из приюта он принёс имя Сигма. Дадзай улыбался, поднеся его на задних лапах к краю обрыва, и, пока Чуя не спускал внимательного соколиного взгляда с летающей у края обрыва Кёки, подкинул Сигму-дракончика вверх и подопнул задней лапой. Накахара только и успел заметить краем глаза, как что-то светлое вылетело вперёд и по дуге стремительно стало падать в море. С криком, превращающимся в рёв, Чуя как был человеком, так и бросился с края Скалы вниз, в полёте обращаясь зверем и отпуская крылья-парусины, однако не успел он добраться до выброшенного из гнезда малыша, как малыш расправил крылья и, быстро-быстро ими размахивая, без единого писка начал медленно, но уверенно подниматься вверх. Чуя не смел нарушить учёбу, нарезая круги у самой воды и беспрестанно глядя вверх, и, как только мальчишка-оборотень добрался до каменного плаца перед пещерой и благополучного приземлился, устало уронив покрытые перьями крылышки, Накахара устремился вверх. Как горящая хищная птица, он показался из-за края, схватил передними лапами Дадзая за шею и, размахнувшись, швырнул его в сторону холодной воды, а затем ещё долго пытался его нагнать и не то укусить, не то сделать что ещё хуже. Троица новообращённых детей наблюдала, как Осаму Дадзай, большой и могучий дракон, только и успевает закрыть голову лапами, не в силах подняться от воды далеко, а Накахара Чуя, длинный и крепкий, пылающий, как костёр, взмывал в небо, пикировал с него Дадзаю прямо в голову (или куда попадёт) и снова возносился вверх. Чуя даже не удивился, что Атсуши побаивался: он был ещё единственным не летающим, зато тем, кто прекрасно видел, как «учился» летать названный брат, поэтому опасался подходить даже к краю обрыва. Осаму, сосланный за проступок к камням у самой воды, был поддержкой. Поддержка эта, однако, не внушала мальчишке доверия, и Чуя не мог его осуждать. Хорошо, что Атсуши не увидел этого тогда, когда Чуя вместе с Осаму только-только прибыли в город, иначе ничего не получилось бы. Хотя… может, и хорошо, если бы не получилось? Накахара потряс головой, отгоняя эту мысль. Дадзай был умён, но умён для дракона-оборотня, влившегося в общество людей. Накахара был умён для человека, едва-едва ступившего на тропу жизни оборотня-дракона. Не было ни дня, чтобы Чуя не усомнился в словах Дадзая насчёт обращения людей в драконов, этих самих драконов так сильно полюбивших. Была ли любовь в тот момент, когда Чуя бросился с обрыва? Были обида, ярость и сильнейший испуг, что Дадзая Накахара может сейчас потерять. Чуя даже воспламенялся только тогда, когда испытывал сильные чувства, особенно ярость или страх за кого-то. Пораскинув мозгами и поделившись этой мыслью с Осаму, Чуя пришёл к выводу, что драконом становятся в том случае, когда к конкретному дракону испытываешь сильное конкретное чувство. Простыми словами, нужна была крепкая связь, которая могла позволить душе преобразиться. Мысль также была озвучена родителям. Мори бросил: «Чушь какая-то. Я же не дракон, хотя ненависти — вот столько», — и провёл ладонью у себя над головой. Осаму осклабился: «Вот было бы это пр-равдой — стали бы, как Чуя!» Осаму повезло, что Мори больше не пользовался тростью и не мог ударить его. Коё и Чуя, глядя на это, одновременно закатили глаза, вернувшись друг к другу: «Я не знаю, — сказала она, — ты больше в этом разбираешься, сынок». Тогда переглянулись уже Накахара и Дадзай, озвучив кое-какое предложение, вспомнив о сиротах из морского города: детях, которые нашли «подвальных гостей» первыми и которые пребывали на попечении Коё. Она уже несколько раз возвращалась в свой сиротский приют, и один раз с ней даже «плавал» Мори; «плавал», потому что на драконах добраться туда было гораздо быстрее. Делали они это по ночам, чтобы никто не мог заметить. О драконах не нужно было знать слишком многим — люди не были готовы. Да и, в конце концов, эта история коснулась только одной маленькой семьи, так что… Коё сначала ужаснулась, но, узнав их план получше, попросила подумать. Чуя уговорил её не перешагивать через себя и дать отказ, если ей не понравится задуманное, но Коё взвесила все «за» и «против» и согласилась. Дети любили Дадзая, не упускающего возможности поиграть с ними, и были в восторге от нового облика Чуи. И эти самые дети, находившиеся на попечении Йосано-сан, отдавшей возможность на время приглядывать за таверной своему отцу и полноправному хозяину в одном лице, совершенно по-разному отозвались на предложение попробовать стать такими же, как дядя Дадзай и сам Чуя. Пробовали, конечно, на земле… и под присмотром Коё… и ночью… Все эти меры предосторожности были предприняты исключительно ради безопасности. Решили делать так: Чуя остался на земле, за лесом, беспокойно кружащим туда-сюда, а Осаму кружил по небу, взяв одного из детей в лапы. Самой смелой оказалась девочка. Дадзай даже опустил голову, молча интересуясь, всё ли у неё в порядке, но она, зажмурившись, кивнула. Дадзай разжал лапы, и время замерло. Чуя наблюдал с приоткрытой пастью, Коё зажмурилась, пожалев о своём решении, а Мори, взятый для моральной поддержки, смотрел на всё происходящее широко раскрытыми глазами. К счастью, к земле прилетел уже чудесный маленький дракончик, вобравший в себя всю тёмную синеву ночного неба, и Чуя легко поймал её в передние лапы, как пушинку, слившуюся с его чёрными конечностями. Тело было непривычным, но малышка Кёка даже не пискнула. Мальчишки оказались в восторге, и Сигма едва ли не сам прибежал приземлившемуся Дадзаю в лапы. Коё с облегчением выдохнула, прижав ладонь к груди. Мори проворчал, что не был готов к тому, чтобы смотреть, как чудовищ, к уничтожению которых он готовил сына всю его сознательную жизнь, стремительно становится всё больше и больше… Что примечательно — Атсуши весь сжался в комок, зажмурившись и закрыв лицо, когда Дадзай его отпускал с неба на землю в свободное падение. Сейчас, стоя на скале, Чуя выдохнул и подошёл к маленькому полуоборотню: все руки-ноги у него были драконьими, из спины даже росли небольшие крылья и хвост, а всё остальное тело принадлежало маленькому мальчику. Чуя положил руку на его плечо: — Если не хочешь, то мы можем отложить полёт на попозже. — Но все уже летают… — ответил Атсуши, глубоко и с дрожью в голосе вздохнув. — Я тоже научился не сразу, — Чуя опустился на корточки, стараясь держать голос спокойным и успокаивающим. — А я гораздо старше тебя. Ты точно хочешь сделать это сегодня? Атсуши не ответил: он, шмыгнув носом и утерев его драконьей лапой, обернулся через плечо и посмотрел назад. Там, над каменным плацем и даже за ним, летали его названные брат и сестра. Красивые, изящные, совсем-совсем не падающие и не боящиеся высоты. У Сигмы трепетали перья по краям крыльев, а у Кёки под крыльями было целое звёздное небо. У Атсуши же сквозь чешую пробивалась шерсть, как у дикого зверя, но что толку от этой особенности, если крылья есть, а он не мог взлететь? Он боялся, что упадёт. Да всего он боялся! Его трясло только от одной мысли, что придётся увидеть эти острые камни внизу и холодное море, и это даже при том, что внизу ждал дядя Дадзай. Он боялся увидеть… Точно. В маленькой белой голове щёлкнуло, и он медленно встал. Чуя, оставшись сидеть на корточках и сложив руки на колени, наблюдал, как Атсуши на дрожащих ногах проходит к обрыву, и приподнявшись, направился к нему. — Ты решился? — поинтересовался Чуя вкрадчивым голосом. — Если я не буду смотреть, мне не будет страшно, — тихо произнёс Атсуши и нахмурился, сжав руки в кулачки. Он весь напрягся, вставая на четвереньки и покрываясь сначала чешуёй, затем — пробивающейся шёрсткой и становясь наконец дракончиком. — Я могу тебе помочь. Взять тебя в лапы ненадолго, например. Но Атсуши не слушал. Он подошёл к краю обрыва, посмотрел вниз… и снова попятился назад. Чуя вздохнул, заведя руку за шею, а второй упёршись себе в бок. — Атсуши, если ты боишься, то не стоит. Твои крылья никуда не денутся. Попробуешь завтра, например, или- Но договорить Накахара не смог. Мимо него промчался белый в чёрную полоску дракончик, крепко зажмуривший свои глаза и как бежавший, так и слетевший кубарем с края Скалы вниз. Он даже не прыгнул, потому что не видел, где нужно прыгать. Чуя вцепился острыми когтями на руках, покрывающихся чёрной чешуёй, в обрыв, и его синие глаза с узким зрачком провожали стремительно удаляющуюся белую точку. Самым страшным оказалось то, что Дадзай внизу зевал, прикрыв глаза. Он устал ждать и, кажется, совсем не слышал, что происходит наверху, из-за шума воды. Накахара раскрыл рот, приготовившись кричать. Дадзай распахнул глаза тогда, когда его обдало порывом ветра пролетевшего мимо чего-то, похожего на камень. А дальше — время словно остановилось: дракон уже вытянул лапы, и прямо над кожаными ладонями белый дракончик наконец совладал с крыльями и начал планировать на расправленных крыльях вперёд. Взмах, взмах, взмах — и дракончик, повиснув задними лапами с поджатым между ними хвостом в воздухе, стал подниматься вверх, по-прежнему закрывая передними лапами свою морду с глазами. Открыл он их только тогда, когда названные брат и сестра оказались рядом, издавая громкое урчание. С Чуи семь потов сошло, пока он наблюдал за тем, как в небе воссоединяется троица молодняка. Дракончики, владея наконец своими крыльями, кружили над скалами, вовсе вскоре начав толкаться и пытаться друг друга догонять. Чуя даже не заметил, как из-за края обрыва показалась когтистая лапа, и перед пещерой на каменную площадку влез наконец Дадзай, не обратившийся до конца и свесивший книзу драконьи лапы вместо ног. Когда он выпрямился и поставил руки в боки, а Чуя так и не обратил на него внимания, пришлось слегка толкнуть его локтем в локоть. Накахара прижал ладонь к лицу и вздохнул, смахнув рыжие пряди со лба в сторону. — Поседеешь раньше, пока научишь летать этих орлов, — произнёс он, выдыхая с носа белую струю дыма. — Да ты даже седым будешь весьма горячим, — Осаму засмеялся и получил тычок локтем под рёбра. — Ай! Что не так я сказал? — Всё так. Осторожнее будь, а то случайно сожгу. Чуя явно приходил в себя. Вид не-падающих камнем вниз маленьких драконят успокаивал кого угодно и даже наполнял какой-то радостью выполненной задачи внутри. Дадзай стоял рядом, гордо выпятив покрытую твёрдыми пластинами грудь вперёд, его хвост лежал, свившись змеиным клубком, внизу, а крылья сбились на камне мембраной, как мятая мешковина. Он смотрел, скрестив руки на груди, как кружатся в воздухе дракончики. Дадзай чувствовал счастье не хуже Чуи, только теперь совершенно другое, ведь цель его жизни, считайте, была выполнена: не стать последним драконом и не покончить с собой на этих скалах! Скелет дракона в море так и оставался единственным, погребённым под волнами. И меч. Меч, выкованный для убийства, тоже навсегда утонул в морской пучине. Чуя же смотрел на Осаму. В рогах оборотня играло рассветное солнце. Его прямой нос, его тёмные глаза, его вьющиеся каштановые кудри, едва колышимые ветром — вот что сейчас цепляло взгляд. Накахара отвёл глаза, о чём-то задумавшись, а потом, убедившись, что юные оборотни сейчас совершенно на них не смотрят, схватил Дадзая за плечо. — Хм? — Осаму тут же опустил руки вдоль тела, когда Чуя потянул его к себе и положил руку, впившись острыми когтями, на второе плечо. — Чу-уя? — Уже восемнадцатый год Чуя, — парень хитро осклабился, показывая верхний клык. Когда горячая ладонь прошлась у Дадзая по щеке, его хвост резко выпрямился, превратившись едва не в палку. — Я тут подумал… Я согласен с тем, что я своего рода невеста. Во всяком случае, теперь. — Ты согласен? — глаза Дадзая сверкали, и он громко застучал одной из задних лап по камню, когда Чуя провёл когтем указательного пальца по его шее и подбородку. — Согласен. Потому что невеста — это невесть что. Вот я и стал невесть чем, повстречавшись с тобой, — Накахара хитро прищурился, и в его рыжих ресницах блеснуло солнце. — Ну не невесть что-о! — взгляд Дадзая выглядел обречённым, и он взял передней лапой Чую за сгиб локтя. — Вполне себе чудесный дракон! Всем драконам — др-ракон! — Льстишь, — Чуя прошипел это по-змеиному, не прекращая улыбаться и, обращая свои ноги лапами, немного вырос, поравнявшись лицом с Осаму. — То строишь грустные глаза, что я не невеста, то пытаешься в этом переубедить. Определись. — Мне всё нравится сейчас, — Дадзай обхватил Накахару за спиной, чувствуя, как из его спины, бугрящейся растущими мышцами, появляются крылья. Чуя провёл ладонью по его щеке вновь, на этот раз не убирая руки. — Чуя! Я ведь люблю тебя, действительно люблю. Как ты можешь быть для меня невесть чем? — Так говорят люди, что я сделаю? — Мне больше нравится, как говор-рят др-раконы, — в голосе Дадзая всё больше стали проскальзывать рычащие нотки. — Ты ведь тоже больше не человек, так давай мыслить, как дракон! — Интересно, как это, — Чуя выдохнул изо рта серый дым Дадзаю прямо в лицо, и тот зажмурился, фыркнув носом. — Начать глодать кости животных и разрушать человеческие поселения? — Нет! — Дадзай поморщился и встряхнул головой. — Сказать, что любишь меня, например-р! — Хм… Ну, ладно. Как скажешь, дракон. Невеста — это не ко мне. А вот жених… Чуя раскрыл рот, но зубами укусил Осаму за лицо. Это было нежно, рычаще и с запахом жаренного на костре мяса. Дадзай зажмурился. Больно ему не было. Большего от Чуи он и ожидать не мог, поэтому был счастлив и этому, однако хватка зубов вскоре ослабла, а к губам прижались другие горячие губы. Дадзай почувствовал, как от горла до самого желудка потёк жидкий огонь, и он перестал жмуриться крепко-накрепко, расслабившись и подавшись вперёд. В животе что-то подпрыгивало, стоило чуть приоткрыть удлиннившуюся пасть и почувствовать язык на свои клыках — раздвоенный, тонкий, горячий, словно в рот лили раскалённое железо. Чуя низко выдохнул, переместив руки с плеч на чешуйчатую шею, и скрестил их у Осаму за спиной, не обращая внимания на то, что кончик его хвоста ярко полыхает. Дадзай так сильно сжал пальцы с когтями у Чуи на спине, что тот зарычал, но не отпрянул — наоборот, царапнул зубами по обнажённым дёснам появляющейся морды. Оба даже не замечали, как их тела преображаются. Когда стало тяжело стоять на задних лапах, оба встали на передние, случайно сцепившись шипами на носу и издав удивлённые звуки, когда не получилось рассоединиться. Чуя вытянул длинную шею, слегка укусив Осаму за морду, и Дадзай издал мурлыкающий звук — громкий, такой, будто вся деревня где-то вдалеке вышла рубить деревья топорами. Накахара выдохнул горячий дым носом и прикусил его ещё и за шею, затем ниже и ниже, а затем прыгнул в сторону и резко сорвался с обрыва вниз, распахнув крылья и заскользив по туманному утреннему воздуху. Дадзай на подкашивающихся лапах и с невидящим взором неуклюже свалился вниз и раскрыл крылья гораздо ниже, встряхнувшись в полёте и стараясь догнать быстрокрылого ящера. Они громко ревели, воссоединившись в небе, сделав восьмёрку и замерев в воздухе: к ним летели три маленьких дракончика, отчаянно взбивая густой воздух своими маленькими крыльями. Солнце ярко ослепило чешую. Пылающий огнём рыжий дракон был готов напасть на светило, он мчался ему навстречу, раскрыв пасть, желая сожрать, и ревел — ревел самозабвенно, падая с высоких нот до самых низких и обратно, резал когтями облака, словно проделывал путь для остальных. Дракон с чешуёй цвета песка поспевал за ним, лениво паря, и над ним летело трое едва заметных юных зверя: они кувыркались в воздухе, недовольно пищали и ворчали, если вдруг кто-то толкался или хватал кого-то за хвост. Тёмные глаза Дадзая улыбались в рыжую спину, летящую впереди стрелой. Им обоим, этим драконам, казалось, что море скоро кончится, но оно не кончалось. Им казалось, что где-то вдалеке они видят тени других драконов над облаками, но вполне возможно, что только казалось. Издалека люди могли видеть только двух летящих драконов, и неизвестно было, чего от них можно ожидать: разрушения и смертей в пылающем огне или начала новой жизни, скрывающейся за их колышущимися на ветру гребнями.