Волшебство зимнего вечера

      Рэн считала сердце Тэмсин холодным, пустым, как выструганная изо льда полупрозрачная статуя. Она думала, что в её груди нет, никогда не найдется места для огня, особенно в свете того, что родная мать отобрала у неё чувства, оставив лишь тупую боль, боль от вины и потери. У Рэн никогда не возникало вопроса, как в пустой груди, в пустом сердце, не может найтись места для чего бы то ни было, как пустой графин не способен принимать в себя ни созревшее вино, ни подслащенный лимонный сок, ни воду из источника. Почему лёд вообще не хочет согреться? А почему бескрылые птицы не летают? Почему безногие не ходят?       Просто она приняла Тэмсин такой, какая она есть. И наверняка любила такой же: холодной, безжалостной, точно кожа её — застывший копьями снег, а душа — слаженно работающий механизм, порционно выдавливающий эмоции и защищающий свою владелицу от воздействия извне. Воздействия теплого, не поддающегося никаким законам логики чувства. Боже, Рэн, плакавшая над своим заранее разбитым сердцем, знающая, какую ношу ей предстоит нести — любить человека, на любовь не способного, — была готова любить даже так. Но потом все изменилось. Или, точнее, лёд растаял.       Это холодная история. И в то же время очень теплая.       Она опустила взгляд на ворох темно-зеленых игл, принесенных вместе со срубленной ёлкой, а ещё — на мишуру, елочные игрушки, оставленные от мамы и бабушки, на пару пахнущих можжевельником восковых свеч и венок из остролиста, сплетенный накануне её отцом. Точно вся семья, будь её члены мертвы или живы, собрались сейчас в этой комнате, организуя вместе с Рэн и Тэмсин праздник Йоль. Тэмсин, совсем не похожая на себя тогдашнюю, когда они впервые встретились, с детским восторгом развешивала игрушки, и такими мягкими, осторожными были её движения, и столько любви вкладывала она даже в свою сгорбленную позу, даже в то, как порой одергивала руку, дабы снова дотронуться до ёлки и на сей раз осторожно отвести от себя мешающую ветвь — что Рэн слышала, ощущала на вкус и видела, как золотая магия змеями танцует вокруг ведьмы и в ней самой, в самом сердце. Магия была на вкус, как любовь, на ощупь — как воздух, приятно холодный.       Затем Рэн присоединилась. Никто из них не сказал друг другу ни слова. Рэн просто делала свою работу: узелками привязывала стеклянные игрушки к елке, превращала в бантики бархатные ленточки и порой, находя шишки, не срывая их, украшала, посыпая их сахарной пудрой. То и дело посматривала она на Тэмсин. Та, словно полностью поглощена ёлкой, расслабленно улыбалась, и даже иглы не могли испугать праздничный дух, зелено-красным венцом лежащим на её темени. Рэн хотела, чтобы Тэмсин обратила на неё внимание, одарила своей улыбкой, лишь бы они, две влюбленные голубки, сидели под ёлкой и не могли нарадоваться возможности быть вместе. Здесь и сейчас, в чудесную зимнюю пору, когда мир замирает во времени, стянутый инеем, дожидаясь, когда сделает полный круг планета, когда, если верить старинным легендам, звезды примут свой первоначальный вид, какими были они в день своего рождения. Приближался главный праздник года. Главнее Самайна, Белтейна, главнее всех, ибо тяжелой поступью, сковывая землю льдом и дыша снежными вихрями, шел Йоль.       А вместе с ним его повелитель, Йольский Козел Крампус. От одной мысли о великом торжестве, о танце белых искр, о запахе корицы, о салютах, что взовьются над замком королевы в тот же миг, что настанет Йоль, Рэн поёжилась. Дыхание сперло, и вся она покрылась мурашками от ощущения скорого торжества, будто вот он, уже стучится в дверь, примчавшись на созданных изо льда белых летающих лошадях. Но… ах, больше всего на свете радовало её не приближение Йоля, а то, что этот Йоль она встретит с возлюбленной! Как хрусталь, пела душа Рэн от нестерпимого, невероятного счастья, ведь Тэмсин будет с ней, и они, если успеют, погадают в волшебную ночь перед зеркалом и доберутся до рынка, где наверняка уже установили стенд для влюбленных парочек, дабы могли они, окружённые атрибутами Йоля, впервые в новом году поцеловаться.       Поцеловаться с Тэмсин, чье сердце она растопила.       — Ты чего так улыбаешься? — а вот и её голос прозвучал. Сердечко Рэн чуть не выпрыгнуло наружу от счастья. — Будто снова лисицу увидела…       — А ты будто нет! Вот как ухмыляешься! — не осталась в долгу Рэн. — Небось представляешь, как мы все вчетвером проведем Йоль? Мы вдвоем… и папа с Марлин, конечно же!       — Ты научилась читать мысли? — Тэмсин фыркнула, но так, ласково, по-доброму. Однако через мгновение взгляд её потускнел: словно она хотела что-то сказать, да не осмелилась. Тогда Рэн, правда, этого не заметила. — А вообще… да. Я думала как раз об этом. Только обещай, что ты не будешь всю ночь ждать Крампуса с подарком, — теперь её глаза лукаво блеснули.       — Ещё чего! Не маленькая уже!       Тэмсин явно хотела сказать что-то ещё, но вновь не осмелилась. Уголки её губ сами собой поползли вверх, плавно, как снег ложится на цветы, и во взгляде заискрилась салютами радость, такая искренняя и сильная, что Рэн чуть не растаяла. Вместе они закончили с игрушками, после чего Рэн, как девушка покрепче, стала крутить йольскую ель, пока Тэмсин накручивала на неё, как шарф, мишуру с вкраплениями магических огоньков. Пока она кружилась, Рэн вспоминала услышанную на рынке песню: в то морозное белое утро, когда из рта валил пар, а солнце разливалось по дороге, как отраженный свет, детский хор, вымаливая милостыню, спел особенно красиво. Рэн сразу запали в душу из чистые, как колокольчики, голоса, и слова, слова, воспевающие силу назревающего праздника света и тьмы, добро и любовь.       Сейчас же на улице стояла темень, и пышные хлопья снега медленно опускались на сугробы.       — Звезда осталась, — Рэн достала со дна коробки большую серебристую игрушку: подарок дедушки маме. Мама очень любила Йоль, и потому каждое наряжение ёлки было для неё особенным. Зная это, дедушка каждый год дарил дочери по елочной игрушке, и последней из них, до маминого замужества в девятнадцать, оказалась посеребренная кедровая звезда с узорами не то языков огня, не то вензелей метели.       Рэн вытянулась на носках, и лишь тогда вдруг осознала, что, когда стала утыкаться головой в потолок их с папой крохотного домика, это, увы, значило, что дом в самом деле был крохотным, и вся её прошлая жизнь — тоже. На самом деле Рэн была ни чуть не выше своего отца, даже этой ёлки: она оказалась низкой, «полторашкой», как любили говорить деревенские мальчишки, и никак не могла достать до забавно топорщащейся верхушки ели. Что ж, реальная жизнь не обязана быть ниже того, кто её в себе носит, подумала Рэн. Порой реальная жизнь — как эта ёлка, высокая, скалящаяся иголками, как дикобраз, неприступная, точно крепость из горной породы.       Ведьма смущённо сглотнула и содрала с головы ленточку, удивительным образом запутавшуюся в черных волосах. Стало жарко, как перед костром, в груди забилось нечто резвое, сильное при взгляде на Рэн, которая, недовольно хмурясь, подпрыгивала, стараясь забросить звёздочку на самую верхнюю ветвь. Йольское дерево было прекрасно: оно горело от магии и светилось от своей внутренней, запрятанной в неё природой волшебной силы, но для Тэмсин ёлка оставалась только как фон, перед которым забавно подпрыгивало очаровательное рыжее существо, слишком низкое, чтобы достать до верхней полки, и слишком высокое — пусть высокое лишь внутренне, — чтобы позвать на помощь.       — Интересно, — спросила Тэмсин задумчиво. — А твой отец принесёт голову кабана?       — Конечно, — запыхавшись, сказала Рэн. — Обычай жуткий, но на то он и обычай. Да и сам он не из пугливых, не мягкотелый. Отец мечтал зарубить кабана с тех пор, как слег с болезнью, и каждый неотпразднованный Йоль твердил: в следующий раз я точно встану и принесу его гребанную башку, и тогда я поклянусь — все станет как раньше.       Рэн удивилась, как спокойно произнесла все это. Как просто, обыденно было признаваться в стольких печальных тайнах семьи: они с отцом не праздновали Йоль, ведь отец постоянно болел, а сама Рэн была слишком мала, чтобы в полной мере понимать важность обычая, когда же она выросла — привыкла и перестала обращать внимание, что все празднуют, кроме них. В детстве она завидовала сверстникам из-за подарков, веселых плясок вокруг ёлки, пения у горящих поленьев и денег, которые те якобы бездумно тратили на свечи из пчелиного воска, растения и сладости, которые от чего-то клали позже в ботинки или носки и оставляли на ночь за порогом. Во взрослом возрасте она завидовала, ведь они чтут традиции и могут радоваться этим традициям.       Вздох раздался над ухом. Печально глядящие на неё карие очи вспыхнули в теплом сиянии огненной магии, в серебре и во тьме ночи по ту сторону заиндевелого окна. А потом Тэмсин улыбнулась и, не дав девушке опомниться, легко, словно всегда так делала, обхватила её талию и приподняла.       Щеки вспыхнули румянцем, сердце заколотилось быстро, влюблённо, подобно копытцам оленей, бегущим по плотному льду, и на мог Рэн показалось, что она все же растаяла. Как шоколадная глазурь, слезшая с ягод, растеклась она в руках Тэмсин, не понимая, как возможно такое, что её кто-то держит, не чувствуя страха уронить и не подавая виду, насколько это трудно, поражаясь самому факту — её держат, поднимают повыше, заботливо держа за бока и не сдавливая живот, как, к примеру, делали это наскакивающие на неё веселые друзья детства или отец, встречая после долгого рабочего дня. Рэн выдохнула, и тот сладкий вздох показался ей камнем, упавшим с груди, а потом она вытянула руку и наконец нацепила серебряную звезду на йольское дерево.       — Значит, так и будет, — прошептала, чтобы слышала лишь исток, Тэмсин. — И ещё, возможно, успеем к омеле.       — Ты сама романтика, — не удержалась от колкости Рэн. Затем внимательно обвела ведьму взглядом и, стараясь избавиться от грустных мыслей, спросила: — Осенью ты говорила, что лисы уходят по своим тропам в мир иной. И что это обычно происходит осенью, ближе к Самайну. А что же происходит в Йоль?       — Мама говорила, что в Йоль сплетаются воедино все ветви Мирового Древа, одной из вариаций мироздания, которая, правда, для нас уже не актуальна, — сказала она. — Оттуда, кстати, и традиция жечь полено ясеня: ведь Иггдрасиль, чтоб ты знала, чаще всего изображали ясенем. Да и сам Йоль в переводе с языка Древних обозначает «Круговорот», «Круг», «Кольцо», «Колесо»… Колесо Года завершает свой цикл, дабы после самой долгой ночи начать новый. Я же нашла другую интересную информацию… — Тэмсин ненадолго замолкла. — Если быть точной, мы с Леей её нашли, в одну из своих ночных вылазок проштудировав отдел библиотеки тридцать восемь: «Культурное наследие ведьм и колдунов древности». Там мы нашли много всего, но больше всего понравилась мне история о Йольском Коте: раньше именно в него верили люди, якобы он, питомец троллихи Грилы, ходит по домам и дарит подарки послушным детям, а плохих — поедает, как и его хозяйка-людоедка. В одной из легенд даже говорилось, что Кот однажды принял облик привлекательного молодого человека, и ходил он по гостям в отороченной соболиным мехом шубке ровно одну ночь за все прошедшие годы со дня сотворения мира, и так однажды, больно уж сильно полюбив одну девицу, подарил ей щепотку магии, украденной у Грилы. Она же стала первой ведьмой.       — А какой версии придерживаешься ты?       — Я? — Тэмсин усмехнулась. — Я всегда считала Кота выдумкой. Я всегда верила в Крампуса, как защитника нашего мира от потустороннего мира духов, что, как и в другие важные дни и ночи, стремятся испортить людям жизнь. Он же призывает светлых духов, тех, кто является солнечным светом в холодные зимние времена, и первым ростком, продравшимся сквозь снег. И да, я верю, что Крампус, повелитель Йоля, где-то есть, и он раздает и детям, и взрослым подарки, и любит он полакомиться сладостями, запрятанными в башмаки или носки, и прочими яствами, оставленными на столе после праздничного ужина. Более того, я верю, он порой является в различных образах, не только в своем истинном — пугающем и от того завораживающем. Есть и просто чарующий. Прекрасный человек с золотыми волосами, к примеру.       Совсем скоро, покончив с ёлкой, они вышли во двор. Одевшись в шубки, созданные собственными руками, застегивающие с помощью сапфировых пуговок в виде оленей, девушки прямо-таки вывалились на мороз, воющий, леденящий и сверкающий в темном звездном вечере. Несколько дней подряд непрестанно шёл снег, так что все улочки города усеяло нежное белое покрывало. На улице было холодно. Сквозь снег редко пробивалась кромка голубого льда. Морозный ветер потрескивал от низких температур, а из-за праздничных огней казалось, что он материален, как северное сияние. Тишина едва слышно прерывалась громкими возгласами: «Трепещите, враги Йоля!», «Йо-хо-хо!». Наступала самая длинная ночь в году, дальше же Колесо, заскрипев, снова повернется, на сей раз — в сторону света. Рэн не могла нарадоваться, не могла не улыбаться ни мыслям о движении в сторону весны, ни зимним красотам, ни веселым крикам жителей Лэйдо.       Она выдохнула облачко густого пара и зажмурилась — ветер выбивал слёзы. Попыталась вспомнить, о чем хотела спросить, но память будто сдвинулась с места. Затем, перестав думать, склонилась над землей, высоко поднимая масляную лампу, и вместе с Тэмсин стала искать полено ясеня. Жили они недалеко от леса, ясеневые деревья росли здесь не одно столетие, и потому не могло случиться так, что не нашлось бы ни одного бревнышка, ни одного сваленного ствола. Они двинулись вперед, две тени, идущие за оранжевым ярким огоньком в страшной пурге. Снег забирался под шубку, прокалывая кожу иглами холода. Из сгустившейся ночи доносились рождественские песнопения и ритуальные пляски вокруг ёлки. Слышалось, как дети кричат от страха и радости, как смеются молодые люди, переодетые в персонажей фольклора.       В блеклом лунном свете волосы Тэмсин серебрились, сугробы вокруг приобретали мистический сиреневый оттенок, руки — мерзли, и если щеки становились красными, как созревшие ягоды падуба, то они бледнели, покрываясь синевой. Рэн шла молча, стараясь реже стучать зубами и проваливаться в снег, скользя по скользкому льду, что скрыл под собой вытоптанную тропу, и периодически хваталась она за ведьму, удерживающую равновесие со спокойствием кошки, бредущей по раскачивающимся льдинам. Когда же они, добредши до неровного ряда черных кривых деревьев, припыленных снежной пудрой, нашли то, что искали, Рэн взглянула на Тэмсин снова — та, заботливо перехватывая полено, на миг уставилась в лесную чащобу, и её взгляд снова стал тревожным.       — Что случилось? — на обратном пути спросила Рэн. — Ты выглядишь так, будто хочешь что-то спросить, но не можешь.       Тэмсин смущённо почесала подбородок. Затем, собравшись с силами, произнесла, перекрикивая зимний вой:       — Следующая ночь — йольская, — сказала она. — И я бы хотела… провести её в кругу семьи. Я имею ввиду… что… я бы хотела пригласить ещё и маму.       Рэн удивлённо изогнула бровь, но не остановилась. Признаться, она ожидала всякого, хоть просьбу Тэмсин не приглашать родственников и провести Йоль вдвоем, только ей совсем не приходило в голову, что она может смутиться, растревожиться от того, что так трудно окажется предложиться в качестве одной из гостей собственную мать. Ещё через время размышлений Рэн вздрогнула: она не сразу вспоминала, кто мама Тэмсин и Марлин, а, вспоминая, ей становилось не по себе. Верховная ведьма. Глава ковена. По сути, ведьминская королева, только ей не требовалось ни короны, ни жезла, обозначающего власть.       — А она разве… не должна быть в академии в это время? — неуверенно спросила Рэн. — Йоль для вас ведь не просто праздник. Это ритуалы, древние традиции… наверняка же вы призываете каких-то духов, смотрите за звездами, гадаете и так далее… извини, если говорю что-то не так, я ведь мало чего знаю о ведьмах…       — Всё так, — кивнула Тэмсин. — Йоль для ведьм чрезвычайно важен. Он имеет несколько значений, и духовное, и практичное, ведь, как ни крути, в Йоль мир таки трещит от волшебства, и наша внутренняя магия также возрастает, что уж говорить об истоках вроде тебя. Верховная ведьма обязана организовать шабаш, соблюсти все древние обычаи, включая произнесение клятв над головой мертвого быка и ритуальный танец вокруг костра, зеленого, как новая жизнь.       — Но?       — Ведьмы активничают лишь первую половину ночи. Вторую они с чистой душой могут посвятить себе, и поверь — это мало чем не отличается от празднества простого люда. Мы также дарим друг другу подарки, объедаемся за праздничным столом, поем веселые песенки и танцуем, только вокруг костров простых, оранжевых. Среди наставниц ещё распространен обычай надевать на лица маски Крампусов и пугать юных студенток. Да, обычно этим занимаются молодые парни, и пугают они детей, а у нас вот так. Однако, я думаю, мама будет не против посвятить свободное время своим дочерям. Особенно на фоне того, что одна из них приглашает её к себе домой.       Потому что Тэмсин хотела узнать, как жила мама последние годы. Потому что Тэмсин хотела познакомить её со своей суженой. Потому что Тэмсин знала — Марлина тоже очень захочет пообщаться.       Исток кивнула. Взглянула на ведьму, вновь встревоженную, точно вопрос должен был застать Рэн врасплох и разозлить. Быть может, она даже думала, что Рэн испугается, ведь Тэмсин предлагает пригласить свою мать к ним, двум беглянкам из академии, тем самым вынудив общаться и с Рэн, и с её отцом, и с дочерями, которые своими действиями пошатнули баланс сил. Встреча обещала много неловкости, это правда. Вот только девушка не испытала страха и даже не задумалась, что кому бы то ни было из присутствующих на празднике может оказаться некомфортно больше, нежели самой Рэн, от природы не стеснительной, но всегда впадающей в ступор, если нужно соединить условный старый мир с условным новым. К примеру, ближе познакомиться с мамой Тэмсин. Или в кои-то веке толково познакомить своего отца со своей возлюбленной, ведь, сколько бы они ни пересекались, оставались друг другу чужими.       — Не стоило так нервничать, — сказала Рэн, мягко касаясь плеча Тэмсин, принимающей к себе полено, как щит, способный отразить любые удары судьбы. Она старалась успокоить любимую, не только словами, но и действиями убедить: все в порядке, все будет хорошо. — Приглашай, конечно. Думаю… она обрадуется.       Пригоршня снега прилетела прямо в Тэмсин, обжигая губы неприкрытые уши. Она зажмурилась, отплевалась, отходя чуть назад, боком к усиливающейся непогоде.       — А ты? Ты обрадуешься тому, что в наш дом заявится ещё одна ведьма? И не просто…       О да, она мечтала об этом миге с тех пор, как былые желания погибли, прошлое исчезло, как утренний туман: всем вместе встретить великий праздник, не как ведьмы, нет, как семья, семья дружная и крепкая, как кремень. С появлением Рэн данная мечта отросла большим количеством людей и подробностей. Порой, засыпая, Тэмсин представляла, как знакомит матушку с Рэн, не как директрису академии ведьм с новой студенткой, даже не как заботливую, трепетную мать, какой Вера никогда не была, и девушку, которой Тэмсин отдала свое растаявшее сердце. Она представляла то знакомство, как человека с человеком, плавное, интересное со стороны и внутри. А порой, когда глаза уже закрывались, и путы сна затягивались на её обмявшем теле, она представляла, как, поддавшись вдохновению, произносит тост — тост за две семьи, соединение прочными узами любви… обычно такой тост кончался предложением, от которого у Рэн, несомненно, вспыхнули бы щеки и сердце от счастья забилось втрое чаще.       Но ещё Тэмсин знала, что её пожелания не единственные. Она — половинка от целого, партнер в паре, и потому её желания должны резонировали с желаниями второй. И Тэмсин боялась смутить Рэн, испугать.       — Да приводи хоть весь шабаш, — отшутилась она, хитро блеснув глазами зелеными, как луг летом. — Только без Леи. Иначе я испеку её вместо индейки.       Тэмсин не сдержала ухмылки. Зимний ветер не то хлестал по лицу, не то целовал ледяными и колкими, как сосульки, поцелуями, тулуп уже задубел, промокнув после неуклюжего падения в сугроб. Ноги утопали в снегу по колено, дыхание давно сперло, утяжелилось, точно каждый вздох стал тяжелым снежком. Но ничего из этого она не замечала, радуясь, что Рэн спокойно отнеслась к её идее и умудряется шутить. Она продолжала держаться за её плечо. И ведьма не отстранялась и не скидывала ту руку, ибо не было прекраснее ощущения, чем пальцы любимой, согревающие кожу лучше теплого пышного меха.       Возвратившись в светлые, тепло-желтые объятия дома, согретого ещё с прошлого камина, девушки быстро содрали с себя мокрую одежду, разулись и разбежались: Тэмсин топить камин, Рэн — заваривать чай. Почти как в тот осенний вечер, когда они обсуждали, куда ведут лисьи тропы. Было тепло, почти жарко: трещащее пламя прогревало онемевшую белую кожу, сгоняя синеву, и кости, будто покрывшиеся льдом, и его ласковые прикосновения смахивали с меха иней, с волос — красивые снежинки. Рэн быстро, со слезливой радостью раздумывая о выпавшем на её долю счастье, закидывала засушенные апельсины и шишки в наполовину наполненный чайник и неслась к печке, в которую ещё на пороге бросила зажженную спичку. То, что из запасов осталось, она объединила с найденными в ящичках специями и разложила все на столе, решив заняться глинтвейном.       За окном выла метель, разрисовывая белой кистью холодные окна да невидимыми санками поднимая шлейфы снега в волшебный полет — тогда они закручивались в петли, в серебряные кольца, которые не грех было остановить во времени и подарить любимому человеку. Любоваться забавами декабря Рэн могла бесконечно. Как думать о Йольском Коте и о том, насколько сильно она любит свою ведьму, которая сейчас сидела у камина, грея руки. Когда чай приготовился Рэн разлила его по чашкам и поспешила в гостиную, где её встретила приветственным миганием одетая в ленточки, игрушки и волшебные огонечки, ёлка. Тэмсин сидела на кресле-качалке и выглядела такой умиротворенной, что не задать какой-нибудь глупый вопрос Рэн не могла. Она подала ей чашку, одарив поцелуем в щеку, и спросила:       — И что же за златовласого Кота ты встретила в прошлом?       Ведь не могла древняя легенда очаровать Тэмсин без причины, верно?       Пытавшаяся не тревожиться о скорой встрече с матерью и о том, примет ли она приглашение, которое дочь пошлет не раньше первого луча солнца, ведьма развалилась в кресле. Тепло камина успокаивало, навеивало сон, и пляшущие в огне фавны и феи в венках из остролиста становились более реальными, чем гостиная, ёлка и любимая. Лишь когда поцеловала её, положив руку на её руку, и задала свой вопрос, Тэмсин пришла в себя. Взгляд той сперва пал на лицо Рэн, оказавшееся так близко для поцелуя более нежного и романтичного, затем — на каминную полку. Там расположилась деревянная игрушка в виде крапивника, и при взгляде на неё Тэмсин печально вздохнула. Она знала историю малыша крапивничка, и потому долгое время не знала, как преподнести свою историю Рэн. И едва взор Рэн также остановился на игрушке, Тэмсин заговорила.       — Он пришел к нам с сестрой однажды ночью, — сказала она. — Высокий и стройный, как лань, вышел Йольский Кот из мглы и развеял мои кошмары красивой колыбельной. Я её тебе пела, когда ты не могла уснуть… после битвы у моря. Вообще-то, сначала я называла его человеком-бабочкой, а уже потом Йольским Котом, то прозвище он получил спустя годы, когда я ознакомилась с одноимённой легендой.       Рэн ждала, затаив дыхание.       Тэмсин, прождав секунду, возобновила рассказ:       — Это он подарил мое колечко. То, которое ты иногда крадешь, чтобы выделиться на рынке, — с этими словами она покрутила черное кольцо, которое она носила то на большом пальце правой руки, то на среднем пальце левой, то ещё как-нибудь, и ни разу на безымянном пальце правой. Деревянное, с вороной, распростершей крылья в охотничьем полете.       Обе взглянули на крапивника.       — Волосы золотые, говоришь? — вопрос прозвенел тающей сосулькой в тишине.       — Да.       И колыбельная та же, что Рэн давным-давно слышала из уст Тэмсин. Тогда девушка ощутила странную гамму чувств: и разливающееся в животе ощущение чуда, и холодный страх, и тепло от близости родного человека, и от чего-то нервирующий аж до кома в горле кусочек льда в груди. Но все плохое прошло, а хорошее осталось, как только Тэмсин поцеловала Рэн в мочку уха, и та села ей на колени, наблюдая за пламенем. Они пили чай и ни о чем не думали.       — Спой ту колыбельную, любовь моя, — попросила Рэн, и Тэмсин подчинилась.