Дорогой друг

Леви безрадостно гипнотизировал бокал. Лампы светили слишком ярко, тосты произносили слишком долго, сидящий рядом Спрингер пыхтел слишком громко. Аккерман методично считал пузырьки в шампанском, стараясь не коситься на часы — в конце концов, он на свадьбе боевого товарища, и сматываться сразу после салата слишком невежливо. Застегивая жилетку пару часов назад, он пообещал себе продержаться до торта, но тогда, скептически разглядывая уставшего бледного мужика в отражении, не подозревал, насколько тяжело будет сдержать слово. План начал сыпаться с первых минут, потому что Микаса, появившаяся у гардероба в то же время, что и он, сняла пальто. Под классической серой шерстью оказалось серебристое платье в пол — без безумного разреза от бедра, но с таким декольте, что Леви устоял только благодаря зажатой до белых костяшек трости. Аккерман пробормотал «туше» и, кивнув вместо приветствия, поспешил в банкетный зал. Февральский прогноз сбылся — весь отряд оказался вместе. Исключением был Райнер, восседавший в центре рядом с ослепительной невестой. Он светился, широко улыбался, размахивал руками, но чаще целовал новоиспеченную миссис Браун. Глядя на лейтенанта, Аккерману даже не пришлось имитировать улыбку — был искренне рад за Райнера и со всей сердечностью пожал горячую ладонь. На этом бесспорно отличном моменте следовало закончить, но формальности были сильнее, поэтому Леви сел на свое место, перебросился парой слов со Спрингером и Кирштейном, потрепал по плечу Арлерта, улыбнулся Энни и приготовился к очень долгому вечеру. Микаса не отставала — поддерживала разговор, поднимала бокал и смеялась над шутками шафера. Каждый участник нелепого секстета безупречно отыгрывал свою роль, но порой Аккерман все же ловил на себе тяжелые взгляды — по большей части от Жана и Конни, изо всех сил пытавшихся спасти атмосферу. Радовало одно: дальше взглядов дело не пойдет — они условились об этом еще неделю назад, когда Спрингер написал самое короткое на памяти Леви сообщение. Аккерман тогда как раз закончил с проверкой отчетов из Орвуда и планировал заказать обед, но вместо меню из ближайшего кафе вынуждено открыл мессенджер. Спрингер, 13:11 «Свадьба через неделю. Что будем делать?» Я, 13:11 «Поясни» Спрингер, 13:12 «Как вы с Микасой будете себя вести?» Аккерман только покачал головой и тяжело вздохнул. Я, 13:13 «Есть сомнения?» Конни долго что-то печатал, но в итоге решил обнаглеть окончательно и позвонил. Принимать вызов не хотелось, но Леви здраво рассудил, что разговор значительно ускорит обсуждение вопроса — перебрасываться сообщениями со Спрингером до конца рабочего дня хотелось ещё меньше. — Вы точно в порядке, капитан? — без предисловий выдал Конни. — С чего бы мне быть не в порядке? — скривился Леви, уловив сочувственные нотки в голосе бывшего рядового. — Вы и сами знаете, — вздохнул Спрингер. — Мы с Жаном переживаем. Само собой, в первую очередь за вас, но и за Райнера. Он очень ждет этот день… Криста, наверное, волнуется не так сильно, как он… В общем… — Конни шумно вдохнул в динамик и выпалил одним словом: — Пжалстанесорвитевсе! — Только обед, а ты уже надрался? — закатил глаза Леви. Аккерман начал думать о свадьбе Брауна заранее: прикидывал варианты, недовольно цокал языком, наворачивал круги по кабинету, в котором с некоторых пор прочно прописался, и без конца вертел в пальцах телефон. И когда стало совсем тошно — от тяжелых мыслей и беспокойных предположений — написал Микасе. Она ответила сухим «Все будет в порядке. Свадьба вне опасности». Леви усмехнулся, вспоминая ее прошлые заверения об отсутствии угроз. Отправив лаконично-лживое «Отлично», Аккерман отбросил телефон и, как последние недели, зарылся в рабочие бумаги. — Свадьба вне опасности, — повторил он Спрингеру и нажал «отбой». Леви изо всех сил старался не думать о том, какой будет их встреча, но еще больше пытался не вспоминать о прощании. Закрывал глаза, гоня образ Микасы, застывшей посреди узкой лестничной площадки, затыкал уши, не желая слышать ее шепот и свой угрожающе тихий голос. Но раз за разом возвращался в то поганое утро, поставившее крест на их отношениях, как Джерри Ботт поставил жирный восклицательный знак черным баллончиком на двери Микасы. Тогда Леви только переводил взгляд с надписи на Микасу. И не мог остановиться. В голове складывалась безупречная в своей паршивости картина: ее подавленное состояние, рассеянные ответы, нервные пальцы, порхающие по экрану телефона. — Тебе придется объясниться, — прохрипел Аккерман, кивая на дверь. — Как давно это длится? — Началось незадолго до смерти Лорелл, — потупилась Микаса. — Сначала это были просто электронные письма в общий ящик… А потом, видимо, он как-то узнал, что я забираю Марко на выходные. И начал писать уже на мой рабочий адрес. Леви глубоко вдохнул, по крупицам собирая хотя бы подобие самообладания: последние события откровенно выбили из колеи, и он совершенно не понимал, как вернуть все на свои места. В похмельной голове смешались толстовки Эрена, темные окна сиротского приюта, большие детские глаза, обиженный взгляд Микасы и ее «Я хочу взять Марко». Закаленный в двух военных кампаниях Леви банально сыпался. — Ты собиралась рассказать? — вопросов было слишком много, и он выбрал тот, что обжигал сильнее всего. Микаса нервно сглотнула и помотала головой: — Я хотела… Но потом решила, что это не настолько важно, чтобы… — Чтобы что? — Аккерман заскрипел зубами. Правильнее всего было взять паузу: отдышаться, разойтись по углам хотя бы на несколько минут, успокоиться. Чутье подсказывало, что он пожалеет о каждом следующем слове, но Леви не мог остановиться: — Чтобы я узнал обо всем вот так? Или нашел такую же надпись через пару дней уже на нашей двери? Или в один прекрасный момент не нашел тебя, потому что какой-то… — Это пустяки, — Микаса спрятала лицо в ладонях. — Это же просто… — Это существо годами издевалось над собственным ребенком, а после до смерти забило жену. И такое, — Леви ткнул трехпалой рукой на дверь: — Что угодно, только не пустяк. — Я планировала разобраться сама, — пробормотала она. — Это же только моя проблема. — Только твои решения, только твоя проблема, — Аккерман позорно отвернулся: смотреть на нее сейчас было физически невыносимо. — Ты настолько мне не доверяешь, да? — Только тебе я и доверяю, — Микаса осторожно положила ему руку на плечо, но он просто замер, ожидая классическое «но», и оно не заставило себя долго ждать. — Просто… Это же моя работа. Я хотела разобраться сама. Сделать сама хоть что-то… — Понял, — кивнул Леви сам себе и сделал шаг к лестнице, так и не обернувшись. — Можешь делать, что хочешь. Четыре этажа вниз, растерянные лица Спрингера и Кирштейна, неприметный седан с «шашечками» и лифт пролетели за долю секунды. Аккерман опомнился только в душе, когда мышцы скрутило от холода, и, сам того не заметив, он закричал, подставляя лицо под струю ледяной воды. Было чертовски больно — и снаружи, и внутри. Хотелось расколотить темный кафель, ворваться в спальню и поджечь чертову кровать, на которой он уже привык видеть обнаженную Микасу. Хотелось вылететь в город и набить морду первому встречному в надежде, что тот ответит мощным хуком справа. Расстрелять обойму, напиться до беспамятства и отключиться. Микаса не лукавила, когда говорила, что терять человека, ставшего смыслом жизни, невыносимо. Завернувшись в халат, Леви добрел до кухни. Руки сами нашарили бутылку — купил заранее, чтобы отметить переезд Микасы — выключил в телефоне уведомления, сделав исключение только для Оньянкопона, и завалился на диван. Ложиться в постель — их постель — он не собирался. Ни сегодня, ни в ближайшее время. Как прошла первая половина марта, Аккерман не запомнил: работал на износ, регулярно ночуя в офисе, отмахивался от заместителя, сверлил тяжелым взглядом охрану, а однажды даже повысил голос на летучке. Слухи о том, что у шефа службы безопасности скверное сильнее обычного настроение, разлетелись моментально, и коридоры стремительно пустели, стоило ему только выйти из кабинета. Леви был только рад, осознавая, что вполне может сорваться по любому пустяку. Аккерман давно изучил себя — принял сложный характер, научился с ним жить и вполне преуспевал в самоконтроле. И вот теперь безупречная система, выстроенная на строгом своде правил, рушилась. Сказать, что он себе не нравился, было бы преуменьшением. Леви откровенно себя ненавидел за слабость, но измениться не мог. Старался изо всех сил, но раз за разом терпел фиаско. К середине месяца плюнул и набрал психиатра. Пиксис быстро нашел место в плотном расписании и назначил консультацию — таких, как отставной капитан с небольшой армией под боком, бросать наедине с внутренними демонами было опасно. Вот только когда Леви, сидя в глубоком мягком кресле, без предисловий описал проблему, опытный медик округлил глаза. — Вот как… — пробормотал Пиксис в усы. — И что вас беспокоит больше всего? Аккерман долго молчал, прислушиваясь к себе. Его беспокоило все: бессонница и участившиеся мигрени, рабочие авралы, пустота и холод квартиры, сырой мартовский ветер, ноющая боль в ноге и под ребрами. — Я жалею, — наконец выдавил он. — Я жалею, что мы толком не поговорили. Жалею, что оборвал все так… резко. Не дал и шанса. Но больше всего… Я все еще считаю, что прав. Об этом я жалею сильнее всего. — Вы состоявшаяся цельная личность, мистер Аккерман, — Пиксис пожевал губами и отложил блокнот для пометок. — Вы живете в определенной системе ценностей и принципов. Вы хотите продолжения этих, судя по вашим словам, прекрасных отношений, но не можете сделать шаг. Потому что поведение партнера не вписывается в вашу парадигму. Ваше мировоззрение, ваши принципы вступили в конфликт с вашими желаниями и чувствами, если угодно. — Очень точное наблюдение, — цокнул Леви, скрещивая руки на груди. — Но совершенно бесполезное. — Почему же? — ничуть не смутился доктор. — Теперь вы понимаете, что делать дальше. — Неужели? — изогнул бровь он. — Мне так не кажется. — Искать баланс, — мягко улыбнулся Пиксис, — Все в этом мире держится на балансе, и отношения не исключение. Прозвучит банально, но любое партнерство строится на компромиссе. Аккерман потер переносицу — голова вновь начала гудеть. Слова Пиксиса были разумны и логичны, вот только Леви совершенно не понимал, что делать с обретенным знанием. Звонить ей и извиняться? Он ни в чем не виноват. Надеяться, что она сама признает неправоту? Навряд ли — Микаса не из тех, кто пойдет на попятную, в этом они были слишком похожи. В конце концов, с того дня она не предприняла ни одной попытки выйти на связь. — Компромисс… недостижим, — покачал головой Леви. — Я никогда не приму ее решение. — Но можете принять ее мотивы, — пожал плечами психиатр. — Вам не обязательно соглашаться. Но понять необходимо. Даже если вы не сможете восстановить эти отношения, понимание поможет правильно принять расставание. — Исключено, — Аккерман осознал, что вскочил с кресла, только поймав заинтересованный больше обычного взгляд Пиксиса. — Благодарю за прием. Счет можете выслать по старому адресу. — Непременно, — кивнул врач. — Я не эксперт в семейной терапии, но могу посоветовать отличного специалиста. — Боюсь, здесь потребуется переговорщик с опытом работы в горячих точках, — невесело усмехнулся Аккерман, представляя, как сидит напротив психолога вместе с Микасой. — Мы слишком похожи. Пиксис благоразумно промолчал. За прошедшие с сеанса дни Леви с завидной регулярностью возвращался к словам Дота Пиксиса. Но так и не смог понять, чем руководствовалась Микаса, скрывая настолько важную часть своей жизни. Пару раз, изрядно набравшись, по-честному пробовал поставить себя на ее место. Стал бы он утаивать угрозы, заполнившие почтовый ящик, а следом и все остальное? Поначалу в голове вертелось твердое «нет», но следом возникала странная мысль — а что изменит такой разговор? Меньше всего ему бы хотелось волновать Микасу и водружать на ее и так усталые плечи рабочие проблемы. Он бы разобрался во всем сам, и только потом, когда дело будет сделано, рассказал об уже решенной проблеме. И когда он уже тянулся к телефону, чтобы набрать ее номер и предложить мир, сердце предательски сжималось. Нет. Он бы рассказал сразу. Потому что это важно. И потому что принял решение разделить с ней дом… и все остальное. И сейчас, глядя в серые глаза через стол, не мог смириться с таким поворотом. Они похожи во многом: свято блюли армейский устав, но без раздумий бросались на выручку, если дело пахло керосином, упрямились при любом удобном случае, благосклонно относились к непоседливым товарищам, смаковали хороший бурбон, могли часами сидеть за черно-белой доской, щурясь на фишки, и до последнего хранили мысли и чувства под тяжелым замком. Но даже вся удивительная общность не перекрывала одно-единственное различие, и Леви не знал, сможет ли принять подобное отношение к их будущему. Но самым страшным было не это: во взгляде напротив читались те же мысли. У Микасы была своя точка зрения, и плотно сжатые губы говорили, что менять ее она не планирует. Они действительно были слишком похожи. — Как вам вечер? — на плечо легла тяжелая ладонь, и Аккерман неосознанно вздрогнул. Подвыпивший Райнер выглядел еще счастливее, чем в начале вечера: светился так, что тянуло зажмуриться. Леви стряхнул с себя мрачное оцепление, мысленно благодаря Брауна за появление — жених очень удачно напомнил о реальности. — Замечательно, Браун, — кивнул Аккерман. — Невеста прекрасна. Он выдавал свой эмоциональный максимум, но, видимо, этого не хватало, и на выручку пришел Спрингер. По щелчку пальцев громкий Конни перетянул все внимание на себя — понес что-то про закуски, уморительный ролик, собранный из коротких видео о жизни молодоженов, отличную группу и другую невероятно важную чушь. И так, незаметно для всех, увел Брауна от столика, а Леви выдохнул. Но момент спокойствия длился недолго — Микаса по-прежнему сидела напротив, превращая красивую салфетку в бумажную закорючку. Аккерман вздохнул и вернулся к подсчету пузырьков в бокале, прося скупую на подарки вселенную послать чертов торт. Но злобная стерва в лице музыкантов выдала только приглашение к танцам. Чета Арлертов тут же ретировалась, а уставший от роли буфера Кирштайн плюнул и пригласил подружку невесты. Леви и Микаса остались вдвоем — ситуация близилась к патовой. Они продержались ровно секунду — сверлили друг друга тяжелыми взглядами, то и дело открывали рты, собираясь что-то сказать, сжимали кулаки, и одновременно сдувались. Аккерман хотел, вот только не представлял, что сказать. — И почему такая шикарная женщина сидит одна? — вместо Леви с Микасой заговорил набравшийся шафер. — Вы определенно должны танцевать! Аккерман ничуть не удивился — Микаса действительно была великолепна, уступая невесте исключительно из вежливости по случаю праздника. На самом деле Аккерман насторожился — она просидела без активного внимания слишком долго. Очевидно, заинтересованные решили, что окутанная в серебро ослепительная женщина пришла вместе с высоким красавцем Кирштейном, и теперь, видя, что тот выписывает пируэты с другой, решились испытать удачу. — Танец уже обещан, — слова вырвались сами собой. Леви был готов терпеть дурацкие шутки Конни про кота, болтовню Жана о недооцененных современных художниках, бубнеж Армина о политике и тяжелые паузы между, но не картину, на которой к Микасе прикасается какой-то… Да кто угодно. Шафер, имя которого Аккерман так и не запомнил, удивленно изогнул бровь: — Неужели? — Мы как раз собирались присоединиться к танцующим, — Леви перевел взгляд на Микасу. — Верно? — Как можно не потанцевать с дорогим капитаном на свадьбе, — с вызовом процедила она и резко поднялась, едва не роняя стул. — Вряд ли мне еще когда-нибудь так повезет. — Именно, — буркнул Аккерман и крепко взял ее за руку. Музыка была совсем неподходящей, не их, но выбора не оставалось. Леви двигался медленно, словно под толщей воды, глядя куда угодно, только не в глаза напротив. Говорить не хотелось, и он просто считал четверти, стараясь не сбиться с ритма. — Это все какой-то фарс, — прошептала Микаса, сжимая его пальцы сильнее, чем требовалось. — Ты так не думаешь? — Думаю, — буркнул он, описывая круг по залу. — А еще думаю, что ты великолепно выглядишь. — Спасибо, я старалась, — пробормотала она, без труда подстраиваясь под неровный шаг. — Мы… так и будем? — Не знаю, — вздохнул Аккерман. Этот разговор должен был состояться не здесь и не так, но он лично отрезал все пути к отступлению. — Есть идеи? — Я не буду извиняться, — поджала губы Микаса. — Но мне жаль, что так вышло. — Мне тоже, — он невольно прикрыл глаза. Если минуту назад он чувствовал себя в под водой, то теперь — придавленным бетонной плитой. — И я не знаю, что делать. — Как и я… — шепнула Микаса ровно в тот момент, когда музыка изменилась: группа перешла на бодрый репертуар, и оставаться на танцполе больше не имело смысла. Говорить смысла тоже не было — Леви давно и прочно уверился в одном: если сказать нечего, лучше помолчать. И они молчали — стояли среди дергающейся под заводной мотив толпы и смотрели куда-то сквозь друг друга, потому что в глаза — слишком тяжело. Не придумав ничего лучше, Аккерман неловко пожал ей руку и смылся на веранду: на улице было холодно, чего не ожидаешь от предпоследнего мартовского дня, но это мало заботило. Ему нужна была тишина. Потому что в голове стало так же громко, как и вокруг. Громко и неправильно. — Все плохо, да? — из тени показалась тлеющая сигара. В весеннем сумраке на контрасте с ярко освещенным залом Конни выглядел каким-то слишком взрослым и изрядно уставшим. Рядовой словно перешагнул из одного мира в другой, и этот второй, тихий и холодный, был куда реальнее первого. — Плохо, — скрывать очевидное было глупо. Леви медленно прикурил: тяжелый дым отказывался подниматься и клубился вокруг, погружая в плотный кокон. Спрингер не стал ничего отвечать — молча курил и потягивал виски. Свадьба за их спинами смолкла окончательно, и Леви погрузился в такую необходимую тишину. Конни умел: создавать правильную атмосферу, вовремя начинать разговор и так же своевременно его заканчивать. Спрингер меньше всех знакомых Леви походил на Смита, но это редкое умение их объединяло. — Вот бы был какой-нибудь способ, — сигары истлели наполовину, когда Спрингер наконец открыл рот. — Чтобы все исправить, да? — Да, — кивнул Аккерман. — Если вдруг узнаешь, расскажи. — Это вряд ли, кэп, — Конни затянулся, осушил стакан и осторожно поставил на каменный выступ. — В моем случае нужно как минимум научиться воскрешать. Ну, или умереть самому, свято веря, что там что-то есть… И еще не все потеряно. А с верой у нас нынче туго. Леви так и замер. Впервые за все годы общения со Спрингером он почувствовал себя полным кретином и, что еще хуже, плохим другом. В памяти тут же всплыла фотография Браус, ровно висевшая на дверце холодильника. Саша со снимка улыбалась так легко и открыто, как умела только она, и даже темная солдатская форма не могла погасить этот свет. Ничто не могло. Кроме смерти. Первым на язык попросилось банальное «прости», но Аккерман быстро себя одернул — мелко, недостойно, откровенно паршиво. В конце концов, в том, что случилось с Браус, была только его вина — не доглядел, хотя обещал себе, что на этот раз все вернутся домой целыми. Вот только он и сам еле выбрался, считай, выполз. — Я бы не задумываясь с ней поменялся, — горько усмехнувшись, Конни украл у Леви правильную реплику. — Не задумываясь. — Знаю, — коротко бросил Аккерман. — Я бы тоже. Будь его воля, порвал себя на лоскуты, четвертовал собственными руками и разделил между всеми — Эрвином, Зоэ, Браус, Йегером — оставшиеся годы. Вот только на поле боя замены не предусмотрены и самый паршивый рефери. — Знаю, — эхом повторил Спрингер и тут же прокашлялся в неумелой попытке вернуть голосу хотя бы крупицу жизни. На улице стремительно холодало, но возвращаться не хотелось: Леви с удовольствием простоял бы так до окончания банкета, но прятаться — не выход. Затушив окурок, Аккерман глубоко вдохнул, морально готовясь к последнему акту торжества — спустя пару часов праздник чужой счастливой жизни закончится, и он сможет смело возвращаться в свою. — Микаса жива, — неожиданно прохрипел Конни, когда Леви уже нажал на ручку массивной двери. — Подумайте об этом, капитан. Аккерман застыл уже третий раз за вечер: то ли теряет хватку, то ли действительно устал. И простоял бы так, сжимая ручку еще добрых полчаса, но дверь резко открылась, лишь чудом не расквасив нос. Ворвавшаяся на террасу Микаса выглядела так, словно это не он битый час стоял на холоде в компании тяжелого дыма и таких же мыслей. На бледном лице светились огромные глаза. — Слушаю, — чутье не пропьешь и не положишь пылиться на полку к бесполезным орденам. Леви хватило одного взгляда, чтобы понять — случилось страшное. — Марко похитили, — она вытянулась по струнке, совсем как в далеком прошлом, смотрела прямо в глаза, говорила четко и спокойно. Именно так и никак иначе рядовая Микаса Аккерман докладывала о потерях. — Едем, — отрывисто бросил Леви, на ходу хлопнув по плечу Спрингера, пообещавшего объясниться перед молодоженами и в случае чего быть готовым. Несясь через слепящий после весеннего сумрака зал, Аккерман подумал, что не заслуживает таких товарищей, но быстро отбросил мысль: образ перепуганного Марко перекрыл собой все. — Ты с водителем? — набрасывая на плечи пальто, спросила Микаса, и, получив утвердительный кивок, вылетела к парковке. Леви быстро нашел глазами машину и, дернув растерявшуюся среди десятка авто Микасу за руку, поспешил на пассажирское. В ушах бешено стучал пульс, но он различил каждое четкое спокойное слово, сказанное водителю, Микасе, а после — в динамик телефона — Оньянкопону и Нойману. — Гарет? — между звонками в полицию и свой фонд удивленно вскинула бровь Микаса. — При необходимости, — коротко ответил Леви. Объяснять сложную систему связей, которыми оброс Нойман за годы службы, не было ни времени, ни желания. В салоне повисло тягостное молчание: все номера были набраны, задачи озвучены, и им осталось только ждать, нервно считая фонари и проезжающие мимо машины. — Лучше бы приставил хвост к Марко, — неожиданно процедила Микаса, а Аккерман нахмурился. — Что? — Развела она руками: — Я ушла в отставку, но не ослепла же. Хотя они толковые, выпиши премию. Леви только тяжело вздохнул. Людей для подстраховки Микасы он нашел сразу. Как только очухался на диване под бубнеж телевизора, набрал Оньянкопона и попросил сбросить список самых надежных фрилансеров. К утру подходящие кандидаты были найдены и наняты — на круглосуточную и максимально незаметную охрану. Поначалу хотелось смалодушничать и условиться о ежедневных отчетах, но он себя остановил — это уже походило на паршивый шпионаж. Мелко. Недостойно. Как подглядывать через щель или замочную скважину за чужой жизнью — такого поганого добра хватало и на работе. Во главе угла стояла безопасность Микасы, и он поручил только наблюдение. А потом долго гордился рациональностью решения, вот только наблюдать, как оказалось, нужно было не только за ней. В голове вновь возник Марко — под бело-красным куполом, с пушистой сладкой ватой на веснушчатых щеках, теплой улыбкой и глубокими взрослым глазами. Такого ребенка нельзя было отпускать и терять. А они отпустили. И потеряли. — Давай лучше поговорим о том, насколько паршиво работает государственная система опеки, — злость накатила неожиданно. Ударила наотмашь, и Аккерман сделал то, чего так усиленно избегал последний месяц — сорвался: — Как можно было не уследить? — У них была экскурсия, — сжала кулаки Микаса. — Будто ты не знаешь, как опасны людные общественные места. — Но ты же их предупредила, — Леви отвернулся от окна, сверля Микасу тяжелым взглядом. — Предупредила же? — Нет, не предупредила! — казалось, еще чуть-чуть, и она ему врежет: такой ярости в неизменно спокойном голосе он не слышал ни разу. — Я же совсем ничего не могу сделать без твоей помощи! Все же так и началось, да? С твоей помощи! Женщину от пропойцы с дробовиком защитить не в силах, из чертовой ямы выбраться не в состоянии. И сейф… И даже пистолет! Все с тобой. Ты ведь так обо мне думаешь, да? Аккерман неожиданно понял, что они кричат — не стесняясь водителя, банально орут на весь салон, сжимают кулаки, скрипят зубами и прожигают друг в друге почти что осязаемые дыры. Стало одновременно легко и плохо — резьбу сорвало, и все копившиеся неделями тревоги хлынули наружу. Пожалуй, им это было нужно, вот только момент они выбрали самый неподходящий. Хотя, выбор — слишком громкое слово. Выбора у них не было. — Это же Марко, — Микаса наверняка подумала о том же и понизила голос до нервного шепота. — Я сделала все, что могла… — Я знаю, прости, — выдохнул Леви. — Сорвался… — Ты не виноват… — она устало откинулась на кожаную спинку. — Ты вообще ни в чем не виноват… Это все моя… — В том, что случилось с Марко, виноват только один человек, — уверенно перебил ее Аккерман. — И мы его найдем. Даю слово. Найдем. Он хотел сказать что-то еще, что-то важное, совершенно необходимое, но телефон в руке запищал, и он не глядя принял вызов — звонил Нойман. Коротко и по делу Гарет, успевший поднять на уши всех бывших сослуживцев, объяснил, где последний раз видели человека, похожего на Джереми Ботта, и обстоятельно перечислил подходящие ситуации места. Леви повторял вслух, а Микаса быстро записывала адреса под диктовку. И на миг Аккерману действительно показалось, что все под контролем. Они больше не говорили — только напряженно вглядывались в темные стекла, незаметно переплетя пальцы. Рука у Микасы была ожидаемо прохладной, но не дрожала, и Леви счел это хорошим знаком. Он считал так ровно до тех пор, пока машина не остановилась у какого-то захолустного мотеля на отшибе. Микаса одним движением высвободила руку и достала из маленькой сумочки блестящий «Глок». — Неожиданный аксессуар для свадьбы, — свел брови он. — Вполне закономерный, — пожала плечами Микаса. — Мне же угрожали, забыл? Леви выскользнул из салона, решив, что финал спонтанного диалога для водительских ушей не предназначен. Микаса не заставила себя долго ждать — вышла с другой стороны и быстро обогнула авто. — Что? — она быстро набрала полицию, продиктовала адрес и только потом посмотрела на него с прищуром. Этот взгляд он узнал сразу — так его рядовая выглядела, когда была готова потерять контроль. Спокойная и рассудительная Микаса Аккерман исчезала, уступая место дикому зверю, готовому голыми руками порвать любого, кто угрожал безопасности товарищей. Остановить ее в такие моменты мог только Леви, наверное, поэтому их небольшой отряд так хорошо и работал — подходили друг другу настолько, насколько это было возможно в принципе. Браун мог заменить собой танк, главное — направить. За этим следил слабоватый для открытых столкновений стратег Арлерт, который находил защиту и поддержку в лице бесстрашного Йегера. И Эрен мог позволить себе безрассудство, ведь его прикрывала безупречная Микаса. Спрингер и Кирштейн идеально работали в паре, компенсируя недостатки друг друга. Энни великолепно устраивала засады, а если кто-то оказывался в опасности, их всегда страховала Браус, на памяти Аккермана ни разу не промазавшая. И над всей этой виртуозно сработанной командой возвышался он — короткие приказы и беспрекословное подчинение, основанное не на страхе и даже не на субординации, а на абсолютном доверии. — Мы не будем применять оружие без необходимости, — покачал головой Леви. — Поняла? — Я сделаю то, что посчитаю нужным, — в глазах Микасы заискрили недобрые огни. — Ты мне больше не капитан. — Ты не сделаешь этого на глазах у Марко, — Аккерман ничуть не обиделся, только крепко сжал ее плечо. — Ясно? Микаса думала всего секунду и быстро кивнула на одинаково убогие хлипкие мотельные двери. Им предстояло обойти почти все— в таких местах не спрашивали права. Все, что смог Оньянкопон, мастерски ломавший чужой софт, бросить сообщение с номерами заселенных комнат. — Я тоже вооружен, но пойдем все равно вместе, — нахмурился Леви. — Догадалась, — вздохнула Микаса. — Ты же сегодня вместо хвоста. — Знай заранее, вписал бы его как «плюс один», — он смерил ее еще одним долгим тяжелым взглядом. — Ждем подкрепление и выдвигаемся. Но Микаса только развернулась в сторону неказистого здания. Леви с трудом поборол желание ухватить ее за длинную юбку, но возня на парковке — меньшее, что им было нужно. И все, что осталось — пойти следом, поминая незлым тихим словом Спрингера, Орвуд, Рождество, квартиру, свадьбу и весь мир впридачу. Микаса наверняка хотела что-то добавить, но тоже вовремя взяла себя в руки — только кивнула, и подав хорошо знакомый сигнал пальцами, бесшумно шагнула к первому номеру. Еще недавно они обходили тренировочный полигон — методично зачищали комнату за комнатой. Тогда все было иначе, но вместе с тем удивительно похоже — полная концентрация, оголенные рефлексы, простая задача и такое же простое желание — сделать все, чтобы эту задачу выполнить. Леви, проклиная недостающие пальцы, максимально быстро орудовал импровизированной отмычкой с красивым серебристым камнем, а Микаса прикрывала, не спуская палец с курка. Первые номера встретили пустотой и затхлостью, но Аккерман не позволял себе расслабляться — в конце концов, в списке от Ноймана числились еще два подобных этому места. А потом он вскрыл дверь под номером десять. И мир ускорился, оставляя далеко позади ракету «земля-воздух». Леви запомнил направленное из темноты дуло пистолета, крик Марко, звук глухого удара и пресловутый хлопок выстрела. Запомнил вой сирен, детский плач и свое собственное «все будет хорошо, Марко, даю слово». Запомнил бубнеж как всегда опоздавших полисменов и отрывистый голос адвоката. Но стоило захлопнуться двери кареты «неотложки», как тут же забыл. И трясясь в кабине по ночным дорогам, слышал только писк портативного монитора, на экране которого неровной линией пульсировала жизнь самого дорогого человека. А после были больничные халаты, подписи на бланках, медицинский речитатив хирурга… и оглушающая тишина. Аккерман сбросил бабочку и пиджак, засучил рукава, опустился в кресло и начал ждать. Бледно-зеленые стены темнели, били в нос спертым земельным запахом и сжимались вокруг. Ни черта он не выбрался: храбрился, натягивал скупые улыбки, заливал зияющее ничто бурбоном и притворялся живыми, обманывая других и себя. Ведь когда запахло керосином, и на кону оказалась настолько важная жизнь — посыпался. Аккерман тяжело дышал, считая про себя, как учил Пиксис, цеплялся за крошащуюся под пальцами почву и снова проваливался в пустоту под лязг цепей и сдавленные крики Микасы и Эрена. И молился, клянясь чертовому богу в вечной верности, обещая что угодно, если сегодня тот наконец-то снизойдет и поможет. Хоть раз сделает свою работу и совершит чудо. И рушился вниз — по кругу. И когда чернота почти поглотила с потрохами, по коридору разнеслись быстрые уверенные шаги. — Как она? — как и тогда, первым в яму к Леви спустился Браун. — Оперируют, — Аккерман пару раз моргнул для галочки — удостовериться, что Райнер в смокинге ему не померещился. — Кто растрепал? — Я, кто же еще, — в соседнее кресло плюхнулся Спрингер. — Спасибо за смс, конечно, но вот эта твоя приписка «никому ни слова» выглядела крайне оскорбительно. Леви пропустил мимо ушей резвый переход на «ты» и нахмурился еще сильнее. — Мы своих не бросаем, — кивнул Браун, сползая за неимением свободных мест прямо на пол. — Или уже забыл, капитан? Обращение стало последней каплей. Аккерман подскочил и бессильно сжал кулаки: это он-то капитан? Да какой он, к черту, капитан, если не смог защитить своего солдата даже на гражданке? И он уже готовился разразиться самой злой и горькой из тирад, когда в коридор вбежали Армин, Жан, Энни и Криста, как была, в своем пышном платье. С последней он не успел перекинуться и словом, но что-то в ее глазах говорило — понимает. И она теперь тоже своя. Леви оглядел ребят и сел обратно, машинально массируя ногу — болела так, что только не выла. — Что там произошло? — Арлерт осторожно встал рядом. — Нас ждали, — Аккерман откинулся на спинку и прикрыл глаза. — Как только я открыл дверь, на меня направили пушку. Ботт думал, что Микаса придет одна. Дальше по сценарию. Вопли-сопли. А потом Марко ударил его сзади по башке. Перед глазами встал Марко, держащий в тонких детских руках огромную бейсбольную биту. Леви так и не научил его драться, искренне веря, что способен дать ребенку нечто получше. Что-то, чего сам так и получил от Кенни. Но ядовитый старик как всегда оказался прав — в жизни нож полезнее улыбки. И Марко пришлось учиться защищать то, что дорого, на ходу. — Мальчишка хорошо приложил, но выстрелить урод успел. Я бы схлопотал ту пулю. Если бы не Микаса, — Аккерман так и не нашел сил открыть глаза. Добавлять, как хрустели кости, когда Леви, едва балансируя на грани, мордовал Ботта, было не нужно. — Такие дела. — Ясно… — прошептал Армин. — Будем ждать… И они ждали. Давились горьким больничным кофе, по очереди ездили по домам и отелям, наспех меняли роскошные костюмы на простые штаны и свитера, листали новостные ленты, тихо строчили сообщения на работу. И ждали. До самого утра. И когда в коридор вышел знакомый Леви хирург, синхронно подскочили, но подойти первыми не решились, ожидая первого шага от своего капитана. — Все будет в порядке, — стягивая маску, мягко улыбнулся врач. — У вас очень сильная и волевая жена, мистер Аккерман. — Спасибо, доктор… — прохрипел Леви, проклиная отсутствующую трость. — Я могу ее увидеть? — Сейчас мы не можем допустить вас к ней, — покачал головой медик. — Главное, ее жизнь вне опасности. Ступайте домой и приходите завтра. Если ничего не изменится, она уже будет в сознании. — Принято, — кивнул Аккерман, пожал хирургу сухую горячую руку и вернулся в кресло. — А вы, — Оглядев устало улыбавшихся ребят, добавил он. — Расходитесь. Я позвоню, когда Микаса придет в себя. Каждому. Вот только отряд оказался подстать капитану — товарищи продержались на упрямстве и безвкусных пайках из кафетерия еще полдня. Первым сдался Райнер — Криста выглядела хуже некуда, и Браун, извинившись, увез ее домой. Спустя пару часов коридор покинули вымотанные сначала долгим перелетом и свадьбой, а после и всем остальным Армин и Энни. Дольше всех болтались Конни и Жан, но в конце концов были катапультированы на выход — Аккерман устал ловить на себе сочувственные взгляды и отмахиваться от «пжалстаотдохните». И он остался один — бродил мимо кресел, разминая ноги, умывался холодной водой, морщился в бумажные кофейные стаканчики и дремал в промежутках. В памяти один за другим всплывали их последние недели. Микаса смешно поджимала губы, пытаясь отскрести пригоревшую к сковороде яичницу, совсем немузыкально пела в душе и крайне мелодично стонала в постели. И такая она— удивительная и совершенная — теперь лежала где-то там, в окружении капельниц и проводов. Из-за глупых и никому не нужных принципов. — Доказала, да? — прошептал Аккерман, гипнотизируя какую-то абстрактную картину на больничной стене. — Самостоятельная. Сильная. Вернула должок? Довольна? Он почти что ненавидел ее, но себя — еще больше. Скрипел зубами и смахивал злые слезы, не сводя глаз с репродукции в стерильно-белой рамке. И уже был готов расколотить эту безвкусную мазню, когда его окликнула медсестра. И сорвался, как безумный. Натягивая халат, дрожал, как не дрожал перед первым боем. Всматриваясь в бледное лицо, забывал, как дышать. И снова плакал, но уже не от злости. — Здравствуй, — голос у Микасы был тихий, с хрипотцой. Невероятно красивый. И вся она — осунувшаяся, с глубокими тенями под глазами — была невероятно красива. Потому что говорила, смотрела, дышала. Потому что жила. — Выглядишь ужасно. Кто из нас на больничной койке? — После таких шуток я точно слягу, — закатил глаза Леви, мигом собираясь: в этой палате нытья не будет. — Отдохнем на соседних? — Я только за, но лучше не надо, — пробормотала она, морщась. — Знаешь, даже в живот было не так больно. — Тогда по-другому было, — покачал головой он. — Не сравнивай. — Не буду, — согласилась Микаса и печально улыбнулась. — Мы все-таки испортили Брауну свадьбу, да? — Он не в обиде, — Аккерман придвинул ближе кресло и рухнул. — Ты вообще в курсе, сколько стоил тот комбайн, который мы ему подарили? — Ты купил не только комбайн, так что не притворяйся скрягой, — слабо махнула рукой Микаса. Рука была тут же поймана и зацелована. — Кстати об этом… — Леви потерся колючей щекой о нежную ладонь. — У меня они есть. — Кто они? — Микаса забавно свела брови, поглаживая большим пальцем его скулу. — Облигации. У меня в сейфе есть облигации. Что скажешь?

❇︎ ❇︎ ❇︎

— Горячо! — Марко широко открыл рот и замахал руками. — Горячо! — Естественно, — пожал плечами Леви, протягивая стакан с соком. — Только со сковородки. — Пахло слишком вкусно, — сделав большой глоток, мальчик дожевал блинчик и принялся нарезать следующий. — Даже вкуснее, чем у дяди Гарета. — Вот как? — усмехнулся Аккерман, поливая свою порцию сиропом. — Слышала, Микаса? — Слышала, — рассмеялась она, выключая плиту. — Главное, не говорить об этом при нем и Николо. Они мне этого не простят. Хотя я совершенно не виновата. В конце концов, только блинчики и научилась готовить. — Самые вкусные блинчики, — поправил Марко. — Это все меняет. Аккерман блаженно прикрыл глаза и покрутил шеей, разминая суставы. За окном щебетала какая-то птица, шумела молодая листва, а в аккомпанемент пыхтел пузатый медный чайник. Леви бы солгал, называя утро хорошим — оно было совершенно идеальным. Как и любое до этого. Первый год после переезда просыпался и по привычке сначала осматривал дом, не ленясь спускаться в подвал и проверять двери, но в последнее время откровенно расслабился и сразу шел сюда — на запах завтрака. Вздыхая, он выписал себе мысленную оплеуху — такими темпами совсем размякнет. Одним словом — пригород. Между тем, качели во дворе требовали срочного вмешательства, халтурщик-садовник сурового взгляда, а детская — ремонта. Но Леви было слишком хорошо, чтобы думать об этом прямо сейчас. Сейчас все мысли занимала Микаса, ловко порхающая с тарелками на своих бессовестно длинных стройных ногах. — Поехали на выходных на полигон? Страшно хотелось ощутить в руках холодный приклад, зачистить полутемную площадку, а потом, пока еще бушует адреналин, затащить Микасу в душ. Последнего, к слову, хотелось больше всего. — Поехали, — подмигнула Микаса, дуя на еще горячий блинчик. — Я тоже недавно об этом думала. — А можно и мне? — Марко сделал большие жалобные глаза. — А тебе можно собираться, — бросил Леви, доставая часы. — Автобус по-прежнему приходит в половину девятого. — Я на велосипеде, — беспечно махнул рукой мальчик. — Вместе с Томасом поеду. В подтверждение по дому разнесся звонок. Аккерман достал телефон и проверил камеру у ворот: светловолосый пацан с соседней улицы нетерпеливо барабанил по рулю. Томас Леви нравился — бойкий, пробивной, с удивительно яркими глазами и бесхитростными чуть резковатыми жестами. Именно ему Леви был обязан пунктом «заменить качели» — так высоко и отчаянно раскачиваться было невозможно, но Томас справился. Качели не развалились прямо под мальчишкой по чистой случайности, а Аккерман схлопотал серьезный с изрядной долей укоризны взгляд Микасы: расслабился и разбаловал. Хотя он мог бы оправдаться тем, что мастерил качели сам, и чудо, что они вообще столько продержались. — Тем более собирайся, Томас ждет, — Микаса тоже проверила камеру, передвинула на край стола бумажный пакет и, поймав еще один жалобный взгляд, покачала головой. — Остальное вечером. — Принято, — понятливо кивнул Марко, подхватил перекус и скрылся, чтобы тут же вернуться и по очереди чмокнуть Микасу и Леви. Первую в щеку, второго — в макушку. Микаса проводила Марко легкой улыбкой и повернулась к Аккерману. В утренних лучах серые глаза казались почти прозрачными и светились изнутри. Леви невольно залюбовался, забыв и о завтраке, и о кофе, и о графике. Микаса была совершенно прекрасна. Как и всегда. — Кирштейн все рвется с ним посидеть, — пробормотал он, не сводя с нее взгляда. — Говорит, у него талант к живописи. Вот пусть и рисуют. В субботу. Что скажешь? — Как обычно, — Микаса потянула на себя его руку и оставила поцелуй на пальцах. Леви мысленно поблагодарил жизнь за то, сохранил правый безымянный — специально под неброский металлический ободок. — Скажу «да». _________________ Недавно в авторском канале вышла короткая рождественская зарисовка о Леви.