тошно

он приходит из качалки ближе к полуночи, засиделся с пацанами подольше, праздник как никак — юбилей кащеевский. алкоголь рекой льется, самокрутки крутятся, да клубья табачного дыма в воздухе витают. идиллия, черт ее дери. онемевшими на морозе пальцами открывает дверь в пошарпанную квартиру и мысленно благодарит боженьку, что уже как пару лет живет один и никто ему мозги не выносит. кроме самого зимы. промерзший до самых костей, готовый, прямо здесь на пороге, рассыпаться в непонятную субстанцию из снега и грязи. с явным оледенением где-то в районе ребер, по ощущениям вахита, покрывшихся инеем. в казани холода такие, что нормальные люди из дома и носа не высунут. вахиту кажется, что он слишком далек от понятия нормальности, и радость у него всего одна — есть горячая вода. раздевается спешно, бросая куртку на пол, ботинки на ходу снимает, оставляя друг от друга на приличном, по меркам его крохотного коридора, расстоянии, про шапку и вовсе забывает, так в ней и остается. на кухню добирается почти что ползком, ватные ноги категорически отказываются работать. ставит чайник на плиту и бредет до ванной, поворачивает ручку на кране до конца и довольно улыбается, когда кипяток льется на одубевшие ладони. зима не любит холода. чересчур муторно жить, когда за окном вьюга такая, что невольно подвывать ей в унисон начинаешь, пока хлипкие рамы на окнах, заклеенные в несколько слоев скотчем, норовят не выдержать и сломаться. вахит думает, что он такой же, вот-вот не выдержит и сломается. тогда никакая горячая вода не спасет от стужи, а перекись с кривой йодовой сеточкой не залечат раны, потому что до души его даже он сам добраться не в силах, сплошные потемки. из туманной задумчивости его выводит свист чайника и настойчивый стук в дверь. с тихим вздохом зима идет, открывает и видит перед собой турбо. в самые дрова пьянющего валерку. причину всех его проблем, болезненно терзающих и без того еле бьющееся сердце. причину мучающей вахита бессонницы. причину бесконечных, нескончаемых блядских мыслей о гребанном, до ужасного беззаботном валере. его хотелось придушить, убить прямо здесь и сейчас, забить до смерти и высказать все, что зима думает о нем. а еще хотелось прижать к себе, сказать какой валера еблан и пьянь непросыхающая и все равно пустить к себе, в тепло старой квартирки, в тепло его, вахита, угасающего сердца и греть на полубезжизненных угольках столько сколько жизнь позволит. — проходи, че стоишь-то. и валера заходит, неуклюже так, спотыкаясь о валяющуяся куртку, почти падает. зима вовремя подхватывает за талию и позволяет виснуть на себе тягучие, непозволительно долгие, секунды. перехватывает под плечо и ведет на кухню, где чайник свистит, неумолимо давя на, и без того груженные, головы. усаживает туркина на табуретку, заботливо ставит рядышком ведро, принесенное из ванной, чтобы если блевал, то не на пол. вахит не был чистюлей, да и пол не выглядел как-то, что должно быть жалко запачкать, но перспектива оттирать чужую блевотину радостной казалась столь же мизерно, сколько шансов было у зимы понять, что вообще в его жизни творится. прожженая она какая-то. насквозь пробитая, будто не пулей прошлись, а снарядом от пушки бумкнуло, где-то рядом с сердцем. где-то там в глубине ударило и выжгло место для валеры. большое такое, ноющее тупой болью многие годы и не дающее жить спокойно. как все. валера сидит радостный, улыбается, да бормочет под нос себе невнятно и чай из кружки похлебывает. ему всегда легко и чертовски, блять, просто. зима бы соврал, сказав, что не завидует. зиме тошно, да так, что внутри все скручивает, будто не валерка тут в хлам упитый, а он сам. его вот-вот стошнит от, съедающего изнутри организм, омерзения к самому себе. от того, какой он, блять, позор всей казани. да чего уж там, всего мира сразу. старший универсама. донельзя, будто искусственно, ровный, по понятиям живущий, пацан. доверенное, блять, лицо. и просто пидор, зажимающийся с валерой в каждом темном углу, целующий его до сжатых легких при любой возможности и стыдливо вдалбливающий в скрипящую кровать. самый, прости господи, обыкновенный гей. мерзко. ужасно. тошно. быть им. слабохарактерное ничтожество, не способное сдержать инстинкты, заложенные матушкой природой в его больную голову, ведь предпочитать парней — это гадко. вахит корит себя не первый год уже, обещает, клянется, что больше никогда. видит валеру и все как в тумане опять, по новой в омут с головой. зима про себя зовет валеру своим личным адом. турбо проходится по его сложенным по полочкам принципам и оставляет после себя только пепелище. вахит бы и рад воспротивиться, да только бесполезно, туркин очарователен и притягивает его, подчиняет себе, сам того не замечая делает щеночком послушным и играется, пока не надоест.

боль сладкая боль прошу, ненадолго останься со мной мне снится покой сладкая боль прошу, ненадолго останься со мной

в мыслях проносится глупое «пусть это длится вечно», зима трясет головой, в себя приходит, аккуратно из тяжести видений освобождаясь. хотелось выть от того, как же заебно все это. валеркино спокойствие только масло в огонь подливало и вахит скулил тихонечко. не вывозит он нихуя уже. ни валеру, ни чувства противоречивые, ни мысли отравляющие. тяжело в одиночку справляться. валере поебать глубочайше, он слишком поверхностный и о любви знает ровным счетом нихуя. приходит, когда захочет, уходит, когда вздумается и таких, как зима у него десятки. только все эти «такие, как зима» — обычные девчонки. турбо не признается, но ему с ними скучно, нет того кайфа, как с вахитом. зима особенный. потому и таскается к нему, просит не понятно чего, ластится, нежностей требует, а потом стонет под ним, как шлюха последняя. исчезает так же, незаметно, оставляя после себя только мятые простыни и запах перегара, а еще безжалостно скребущее по хребту чувство неопределенности, брошенности и гребанной использованности. вахитом пользуются нагло, когда выебанным охота быть, ласки бескорыстной получить и дозу сладкого адреналина. а он терпит, думает, что дальше делать. от того и тошно, что он пидор гнойный. и гной этот травит его, убивает изнутри и жить мешает. хочется смыть с себя всю дрянь эту, смыть несчастные чувства к туркину и забыть всю боль причиненную, будто не было всех тех ночей между ними и долгих лет дружбы. и все равно, если бы вахит мог вернуться и никогда не познакомиться с валерой — он бы не стал, просто не смог пройти мимо кудрявой башки, худых запястий и длинных пальцев, таких манящих, близких и одновременно далеких, губ. он обречен. обречен любить блядского валеру и ненавидеть себя за эту ебаную любовь, нихуя не щадящую его и дающую только отборную порцию страданий. голова гудит, мечтает на части расколоться и больше никогда в жизни не думать ни о чем. и все эти блядские мысли сплетаются в одну громоздкую, тугую, не имеющую конца петлю. душит она его, затягивается с каждым разом вокруг худой шеи все сильнее и сдавливает до противного хруста костей. вахит заебался. валера со стула падает, звучно ударяется башкой об пол и сыпит матами отборными. зима улыбается и тащит его на кровать. как обычно уже не будет, больше никакого секса по пьяне, никаких зажимок по подъездам, да подворотням, никаких сладострастных поцелуев до немеющих губ. вахит божится, что все, нет больше никаких нас, есть только я и ты по отдельности. пиздец. это больно, но он ведь сильный, правда? справится, ведь да?.. если валера не хочет ничего серьезного, то и зима не хочет страдать из-за этого всерьез. с него хватит. закрывает осторожно дверь в спальню под тихое сопение валеркино, выходит на балкон и, покопавшись в карманах, вытаскивает помятую пачку сигарет. достает последнюю сижку. как же все это пиздецки иронично. вспоминает старый совет школьного друга: «напиши имя человека на сигарете и скури. отпусти. станет легче» выводит кривое «лера» и закуривает. дым легкие обжигает, так приятно и по-родному. затягивается дольше обычного, вдыхает поглужбе и ведь правда, легчает. окурок бросает неглядя, вниз куда-то, сейчас ночь глубокая на дворе, людей нет, значит ни в кого не попадет. останавливается возле двери, за которой спит валера. уже не его горячо обожаемый лера, а просто лучший друг. турбо. в последний раз выбившиеся кудряшки за ухо заправляет, в лоб смазано целует и тихо шепчет: — прости, лер, но сегодня я выбрал себя. все-таки зима сильный и вовсе не безвольный. и любить он умеет, просто валерка не нагулялся еще. он отпускает его и где-то в глубине души теплится надежда, что туркин все поймет однажды и зима дождется настоящей взаимности.

ну а теперь прощай, увы, здесь вместо нас остались рвы. и нам уже не вспомнить всех грехов, увы, увы.