Максимилиан фон Гогенштауфен: и трон, и дружба, и любовь

День рождения императрицы. Вечером будет бал. Слуги в последние дни и часы с ног сбились, чтобы все без сучка, но с задоринкой. Максимилиан любит такое время. Все бегают, суетятся. Всем сейчас не до него. На шалости и проказы внимания буквально ноль. Ждать начала торжеств скучно. Выскользнув из комнаты, разбежался и проехал по мраморным плитам к Парадной столовой. Здесь уже сервируют столы под крахмальными скатертями в пол. Вот и шаги… Кронпринц юркнул под стол. Тщательно расставляя посуду, молодые девушки мечтательно рассказывают, как бы они танцевали на балу в красивых платьях. Две закружились по залу, видит он, осторожно отодвинув край скатерти. — Ну, хватит, хватит, вертихвостки, — появилась на пороге пожилая статс-дама. — Быстро за работу. Едва девушки, смеясь, упорхнули за новой порцией тарелок и стаканов, Максимилиан вылез из-под стола и, сунув быстро в рот пару конфет, переставил несколько блюд, сдвинул в сторону пирамиду фужеров. И спрятался за оконную портьеру. Вовремя! Обер-камергер Арнольфини, поскрипывая паркетом, обходит стол. Всплеснул руками. Схватился за голову. — Chi ha messo i piatti in quel modo? Le mani devono essere strappate! Scopriro 'chi e' stato… Sarà sculacciata! Разъяренный вельможа широким шагом вышел из зала. Максимилиан тихонько посмеивается за портьерой. О судьбе девушек, которые только что танцевали, а вскоре должны быть пороты, да еще руки им оторвать обещано, баловник в азартной горячке ничуть не задумывается… Нет, мелькнула, конечно, мысль, что слишком уж перегнул. Девушки-то симпатичные. Особенно та, с будто огненными волосами и глазами как изумруды… Опять же, если дознаются о подлинном виновнике — розги Вильямса и кронпринцеву попу не пожалеют. Мелькнула мысль. И пропала. Некогда ведь. Костюм ему к балу приготовлен такой красивый! Примерить не терпится. В своей гардеробной Максимилиан плюхнулся, запыхавшись, в кресло. На звонок колокольчика явился испанец-паж. — Чаю! Живо! И где все? Одеваться! Наряд праздничный и вправду великолепен. Жемчужно-сияющая глазетовая гладь кафтана усыпана мириадами алмазно-сапфировых искр, отложной воротник, клапаны карманов, обшлага рукавов — филигранная серебряная вышивка на синем, крупные пуговицы — цельные круглые сапфиры будто всплывают из бриллиантовой пены. Глазетово-гладкие кюлоты скреплены под коленом алмазно-сапфирово-серебряными пряжками на пастельно-голубых шелковых бантах. Из-под пастельно-голубого шелкового камзола клубятся цветочным каскадом с бриллиантово-сапфировым блеском кружевные жабо и манжеты снежно-белой крахмальной рубашки… Засмотревшийся Максимилиан и про чай забыл, и склонившегося рядом пажа с подносом не заметил. — Ваше Высочество… Локоть кронпринца окунулся в горячую влагу. Нога дернулась под колено пажа. Поднос полетел. Чашка катится. Желтоватые брызги пятнают грудь бережно разложенного костюма. — Остолоп! Негодяй! — вместе с криком оглушает Фиделя размашистая пощечина. — Мой наряд! Пажа, замеревшего от гула в ухе и в ужасе от произошедшего, оттирают к углу у камина набежавшие слуги. Там и хватает его за шиворот мажордом, тащит к выходу. — Ну, я тебя проучу! Две недели на зад не сядешь. — Томашек! Камзол испорчен! — беснующийся Максимилиан бьет в истерике кулаками в грудь унимающего камер-юнкера. — Запороть! Повесить!

* * *

— Его Высочество кронпринц Максимилиан! — зычным басом, трижды стукнув в пол должностным жезлом, объявил обер-церемониймейстер. Восторженный шепот разносится между собравшимися на праздничный бал кавалерами и дамами, торопливо склоняющимися в поклонах и книксенах вдоль стен Большой галереи императорского дворца Шенбрунн в Вене. Вошедший наследник престола — будто блистающий ангел сошел с раскинувшегося по огромному потолку многоцветного плафона. Искристое в ярком пламени сотен свечей сияние кронпринцева наряда трепетно озарило молочную белизну мраморных стен, возносящихся под легкой золоченой лепниной к живописному царству торжествующих богов. Под алмазной орденской звездой на кафтане пересекает грудь поверх камзола, прикрывая следы чайных брызг, широкая белоатласная перевязь. Левой рукой кронпринц гордо сжимает, впервые примерив, серебряную, в сапфирах и алмазах рукоять подвешенной к перевязи миниатюрной шпаги…

* * *

Пока льется парой этажей выше волшебная музыка Баха и Генделя, Люлли и Вивальди, Моцарта и Гайдна, озаряет парк обилие радужных всполохов праздничного фейерверка, в полутемном подвале свистят розги над голой попой растянутого на лавке бывшего пажа. — Еще десяток, — приказал расхаживающий мажордом, равнодушно глядя на исполосованное худощавое тело зажмурившегося после жестокого приказа мальчишки. — И на склад дровяной завтра же. Не умеет кронпринцу служить — дрова колоть будет.

* * *

После затянувшегося за полночь бала натанцевавшийся, объевшийся Максимилиан беззаботно заснул, едва дойдя до кровати. Гаснут одна за другой свечи во всем дворце. И только мальчишка в тесной каморке на задворках, распластавшийся грудью по узкой жесткой кровати, бессильно свесивший руки и ноги, смотрит печально на расплывчатый в заплаканных глазах лепесток пламени над затухающим свечным огарком. Por qué la vida es tan injusta? Trabajas de la mañana a la noche, y ellos te tratan así… Azotaina y a cortar leña enviaron. Qué he hecho? Qué estaba haciendo mal?.. Quiero comer y beber. Levantarse duele mucho. Culo en llamas… Está en una cama suave. Eh, la vida… Забылся Фидель лишь под утро. Но через пару часов пришлось вставать. Дров на кухне и для каминов в дворцовых покоях ждать не будут.

* * *

Кронпринц стоит перед зеркалом. Примеряет новый наряд. Вьются вокруг озабоченные портные и парикмахеры. Поворачиваясь туда-сюда, любуясь небесно-лазурными переливами на бархатном кафтане, поправляя черные кружевные манжеты под усеянными искрами рубинов «голубиная кровь» в травчатом шитье серебром обшлагами цвета пасмурно-синего в яростный шторм моря, наследник престола вдруг обернулся. — Томашек. — Слушаю, Ваше Высочество. — А где тот паж? Ну, чуть костюм на днях не испортил. Как его там? Что-то давно не видел. — Фидель. Его зовут Фидель. Поучили мальчишке попу, как следует, и на склад дровяной отправили. Поучили мальчишке попу… Слова камер-юнкера неприятно резанули. Максимилиан поморщился. Вызвав новую круговерть слуг, взволнованных необъяснимым для них недовольством кронпринца очередным chef-d'œuvre des tailleurs de la cour. А у него пониже спины чешется, и сидеть больно. Позавчера в отместку за выговор на уроке изодрал книгу пожилого математика. Пожалел, правда, тут же об этом. Извинился. Седой добряк Эйлер простил великодушно, ведь вообще-то учится кронпринц старательно. Кто-то из сующихся не в свое дело слуг не удержался, однако, донести господину главному наставнику. Вильямс оправданий не слушал. Заступничество математика, вручив деньги на новые книги, непреклонно прервал. Ну а ягодицы Максимилиана, побелевшие было за несколько предшествовавших тому беспорочных недель, добротно исполосовал. И за то, что благоразумный наконец-то, казалось, воспитанник снова фортель выкинул, крепко всыпал под жалобный визг добавочный шестой десяток. Так что сейчас кронпринц чуть не потер обтянутую приятно мягким бархатом попу. — Ну, хватит уже! — отвечая сам себе, бросил с резким взмахом руки прислуге, буквально пылинки с него сдувающей в паническом непонимании столь резко и вроде бы беспричинно испортившегося Максимилианова настроения. — Довольно! И поспешил мысли о Фиделе из головы выкинуть.

* * *

Незаметно кончилось лето. Ползет неторопливо к финалу меланхоличная осень. Моросят то и дело затяжные, мелкие дожди. Рыдающий Максимилиан бежит без оглядки по парку Шенбрунна, постылого столично-церемониальной чопорностью и бесконечной занудно-принудительной учебой. Ну, за что?! За что сейчас высек? Ну, подумаешь! Урок не весь выучил, на занятия опоздал немножко… Ну что в этом такого?! Разочек только. И я все же кронпринц… Закончились ухоженные садовниками разноцветные фонтанирующие партеры и уставленные беломраморными статуями в зелени деревьев боскеты. Вот конюшни под красновато-коричневой черепицей, склады из пепельно-розового крапчатого песчаника. А он все бежит. Подальше от всех. Ведь каждый, кажется, за спиной у него насмехается. Шуршат под ногами пожухлые листья. Морозящие лицо слезы сушит промозглый, до костей пробирающий без теплого плаща ветер. — Кххх… Кххх… Неподалеку скрипнула дверь. Кронпринц замер и прислушался, прошел вперед по полутемным коридорам. Вдоль стен сумрачного полуподвала лежат на стеллажах аккуратно нарубленные дрова. Никого нет. И снова… — Кххххммм… В дальнем углу за стеллажами согнулась фигурка. Прижимая к лицу какую-то тряпицу, натужно кашляя, тощий мальчишка в сером раскладывает поленья. Сквозняк распахивает дверь. Масляный фонарь под низким сводчатым потолком вспыхивает ярче. — Фидель?! — Ваше… Кххххммм… Высочество?! Кх-кх-кх-кхххх… — мальчишка корчится, удушливо задыхаясь. — Пппппррр…кх-кх…тите. — Что с тобой? — подхватывает его Максимилиан. Фидель, прокашлявшись, шумно вздыхает. Вырывается. — Отойдите! Зараза! Вам… кхм… нельзя! — Фидель… Эй! Кто-нибудь! Сюда! — Кто тут? Стоять! Вот я вас! Вбежавший с ружьем наперевес постовой гвардеец будто на преграду незримую налетел, увидев кронпринца и обвисшего на нем перепачканного пылью и стружкой слугу. Максимилиан выпрямляется. Нет, это не смущенно прячущий слезы подросток, который только вот брел, скрываясь от всех, по затхлым коридорам, где разве что редкие слуги, вездесущие мыши да развесистые паучьи сети. Это будущий император — уверенный, решительный, властный. — Воды! Мажордома! Врача! — Прииинц… — растерянно опускает оружие прошляпивший караул вояка. — Бегоооооом! Повелительный крик будто сдувает гвардейца. И вот уже хоровод горничных, лакеев, пажей…

* * *

— Ваше Высочество, прошу вас! Пойдемте. Ему помогут. Мажордом платочком брезгливо стряхивает пыль, серой пудрой припорошившую розовый с серебром кафтан кронпринца. С неприязненной опаской посматривает на Фиделя. Тот лежит на полу, тяжело дышит и то и дело заходится в кашле, разбрызгивая воду из кружки, заботливо придерживаемой молоденькой горничной. — Молчать! Вы… Он… Как? Кто просмотрел? Кто допустил? В запале Максимилиан заносит для пощечины руку. Точно так — не подумав, ничтоже сумняшеся — он при первой встрече в Херренхимзее ударил Фиделя… Из-за нескольких мизерных капелек на одежде кронпринца мальчишку-пажа безжалостно высекли… Уж теперь-то Максимилиан точно знает, как отчаянно больно бесштанной попе бывает… Ладонь опадает в миллиметре от лица мажордома. Но в голосе прорезается сталь. — Врача! Моего! Лекарства! Комнату! Постель! Проследить! Лично! Слуги безмолвствуют. Избалованный, высокомерный, нетерпеливо топающий мальчишка… Такой наследник привычен. Сейчас… Да, он кричит, требует. Почти бьет. Но… — Сам! Я помогу сам. Отстранив изумленных лакеев, кронпринц встает на колени. Вновь подхватывает больного. Подставляет плечо. — Погоди… Потерпи… Прости, Фидель… Полегчает, — шепчет Максимилиан. — Матильда, спасибо, — выдыхает больной, когда подавшая воду рыжеволосая девушка, застенчиво бросив изумрудный взгляд на тоже вдруг смутившегося кронпринца, ловит выпадающую из дрожащих рук Фиделя кружку. Толпа расступается. Теплеют вслед мальчишеской паре глаза. Скрещиваются восхищенные взгляды. Кивают одобрительно головы.

* * *

Императрица Елена слушает очередной доклад мажордома. — Еще одно дело, Ваше Величество. Это касается Его Высочества и слуг. Возможно, не стоит мне говорить об этом, конечно… — Продолжайте. — На балу в честь дня вашего рождения случился казус. Один из пажей пролил горячий чай кронпринца. Был испорчен парадный костюм. Клемент, впрочем, все тут же исправил. Паж был наказан и переведен в дворцовые истопники. — Ну и? — А потом тот случай… Истопник простудился… — Помню. Фидель, кажется, испанец. Максимилиан был так озабочен! Да, сын, возможно, проявил излишнюю горячность. Но ведь и доброту и заботу. Что вас смущает? — Кронпринц потребовал вернуть Фиделя в пажи. И в последнее время предпочитает пользоваться услугами только его и Томаша. Мало того, проводит в компании Фиделя почти все свободное время. — Кхм… С обязанностями паж справляется? Чем они заняты обычно вдвоем? — По службе нареканий нет. Нуууу… Гуляют по парку, тренируются выездке, приручили несколько белок. Кронпринц потребовал Фиделя в партнеры на спортивных занятиях. Читают. — Вильямс не против? Мажордом смущенно опустил глаза. — Господин главный наставник считает это даже полезным. Кронпринц стал больше заинтересован в уроках. — Вот видите! Елена принялась что-то писать. — Но, Ваше Величество! Паж… Испанец… Они зовут друг друга Филом и… Максом! — Ах, Генрих, какой зануда… Вы что, не были мальчишкой? — Однако, Ваше Величество, пристало ли Его Высочеству водить столь тесную дружбу со слугами? Прерывая возражения, императрица вручила мажордому только что подписанную бумагу. — Я назначаю Фиделя Торреса вторым камер-юнкером кронпринца. Томашу Клементу помощник не помешает. Да и Максимилиан не раз просил об этом. Растерянный распорядитель дворцовой прислуги склонился в покорном поклоне.