Сюр

Темный октябрьский вечер. За стеной стайная Плеяд, где собралась куча народу, рассказывающие друг другу сказки, байки и небылицы. Может даже приукрашенные и пересказанные вдоль и поперек, случайшиеся с ними, истории. И откуда так тихо и, стараясь не привлекая внимания, Ублюдок вытащил, протестующего взглядом, Оцелота. Конечно незаметно этого сделать не вышло, пара человек с укоризной посмотрели на молодых людей, но зная вспыльчивый нрав вожака Дома — протестовать не рискнули. Оцелот же, прослывая вот уже больше месяца чуть-ли не секс-рабом онного, посчитал, что имеет право на протест. Хотя что может сделать пидорковатый метр с кепкой? Априори ничего. По этому, в очередной раз воспользовавшийся разницей роста и телосложения, Ублюдок, схватив того за запястье, силком вытащил Кота из, согретой дыханием множества людей, свечами и занавешанными пледом свозящими окнами, в холодный сырой коридор. По стенам ползли подписи огромного количества людей, желавших оставлять и увековечивать свои рукописи на заштукатуренных кирпичах здания. Окон тут не было, но даже не смотря на это, в ночи здесь находиться неприятно, неуютно и зябко. Прогорклое межсезонье совсем недавно дало о себе знать. Октябрь выдался уж больно дождливым в этом году. Кажется, зима в этом году наступит куда раньше положенного. Здание вышло и стонало, словно бы всем своим нутром замерзало, стоя на ветру. Забор, хотя таковым его назвать уже сложно, должен бы спасать его от вторжений ледяных порывов, а крыша — спасать от, льющего стеной, вот уже как четвертый день, ливня. Где-то вдалеке, вдоль проезжей части, если бы тут были окна, можно было бы заметить моргающий свет гигантов фонарей, которые отсюда показались бы спичками. Гнетущая тишина давила и заставляла сердце биться чаще. Не каждый бы пожелал выходить из теплой комнаты в такое время. Взяв Оцелота за запястье, Ублюдок захлопнул дверь стайной, прощаясь со всеми участниками мероприятия, дабы не прослыть мразью. Ночь Сказок, от чего-то, всю сознательную жизнь вызывала у него чувство холода и неприязни. И главное вовсе и не понять от чего. Порывом к уходу послужила история Гиоргина, кажется он решил рассказать о чем-то из произошедшего с ним на той, другой стороне Дома. Такие истории Ублюдок особенно не любил. Он был из тех, кто считал, что рассказывать о чем-то подобном — чревато. Слушать, следовательно, тоже не хотелось. По этому решив, что оставаться дольше он не намерен, он решил вытащить с собой и Оцелота, который напротив, слушал настолько увлеченно, что это аж раздражало. Несясь по коридору в сторону стайной Жрецов, родной стайной Ублюдка, Оцелот шипел что-то о том, что вожак слишком крепко сжимал его запястье. Ублюдку было плевать. Единственной его целью было оказаться в преисподней. Таковой, от чего-то, прозвали жрецову спальню. Громко хлопнув дверью, Ублюдок цепями прозвинел вглубь темной комнаты, только-только отпуская, раздражённо шелестящего что-то невнятное, Оцелота. В свете одной из множества настенных ламп, комната озарилась теплым светом, затмевающим собой почти невесомый, скрытый за стеной дождя и облаками, лунный. Оцелот, все ещё бубнящий что-то о том, что ему «вообще-то хотелось услышать конец», устроился за столом, разворачивая стол, дабы разглядеть свою, по непонятным ему причинам такую встревоженную, пассию. Ублюдок же в это время нервно обшаривал все потаённые карманы своей одежки в поисках сигарет. Не найдя пачки, кажется он докурил свою последнюю сигарету ещё у Плеяд, он подошёл к Оцелоту и самым наглым образом залез в его излюбленную ярко-розовую барсетку, которую он носил через плечо. Достав оттуда пачку каких-то вишнёвых сигарет и зажигалку, он вернулся к окну, приоткрывая его. Чего греха таить, за то время, пока Оцелот ошивался рядом — Ублюдок даже полюбил его сигареты. Может даже больше своих, ведь чаще он курил именно этот дрянной вишневый дым, от которого когда-то его воротило. С прохладным воздухом из окна в комнату ворвался ещё и стук частых капель по крыше и карнизам. Этот звук успокаивал и усыплял, но обоим сейчас не до сна. Поджигая сигарету, Ублюдок развернулся к Оцелоту спиной и облокотился на подоконник. Жадно затягиваясь, он только и сказал, что: — Я не хочу там быть. Мне не нравится. Как-то непривычно это прозвучало из его уст. Слишком сухо, слишком глухо и быстро. Ни толики издёвки в тоне, ни смешка. Оцелоту это не понравилось. Не нравилось все, что происходило сейчас. Видеть Ублюдка таким он не любил, благо видел на часто. В чьем бы то ни было присутствии Ублюдок был харизматичным и язвительным, порой пугающим, но всегда чарующим. Последнее, однако, сейчас никуда не исчезло. Темная фигура где-то у окна, широкие плечи и крепкая спина того никогда не давали Оцелоту спокойно дышать. Влюбившись во внешность наглого, всегда насмехающегося над ним, Ублюдка, Оцелот искренне считал, что тот раскроется и характером, стоит только подождать. Однако вожак изо всех сил всегда старался оттолкнуть Оцелота, открыто презирая и используя наивного мальчишку. Мысли обоих были такими громкими, что кажется их мог слышать весь дом, но не они сами. Оцелот нервничал от того, что Ублюдок так себя вел. Слишком непредсказуемо он ведёт себя сейчас. Слишком непривычно. Ублюдок же думал о своем, быстро докуривая сигарету. Звук дождя, раньше успокаивающий вожака, а сейчас — лишь разрывающий такую желанную тишину, стал напрягать. Так и не докурив, Ублюдок с силой вмял окурок в подоконник, оставляя темный круглый след на сыром дереве, и выкинул его из окна. Хлопнул ставней и уставился в стекло. Оцелот, наблюдая за сей картиной, встал и подошёл к вожаку справа, не глядя на него поднимая руку, дабы запустить её в его кудрявые волосы. Всегда ухоженные и чистые, а сегодня, непонятно почему, растрёпанные и собранные в неаккуратных хвост. Точнее в хвост на затылке были собраны только передние пряди. Парень, сняв резинку, заставить путанные пряди на лицо вожака, убрал за ухо ту, до которой смог дотянуться. Запуская пальцы в запутанные пряди, Оцелот стал аккуратно их расчёсывать. Ублюдок же не стал протестовать, он не выказал вообще никакой реакции, что уже неплохо. Обычно такие попытки Оцелота он присекал на корню, начиная злиться, за исключением того, когда они занимались сексом. Сейчас же Оцелоту показалось, что это ему и нужно было. Ублюдок, запрокинув голову, закрыл глаза. Так они простояли около трёх минут, пока у Оцелота, откровенно говоря, элементарно не устала рука. Не легко ему это далось, учитывая их большую разницу в росте. Когда Оцелот опустил руку, Ублюдок молча отошёл от окна, садясь, а потом и падая на спину, на ближайшую кровать. Кот так и остался стоять, глядя куда-то в окно, хотя за ним особо ничего не было видно. Громко выдохнув, Ублюдок спросил: — Почему ты тут? Почему не уйдешь? Я ведь не держу, дверь открыта, да даже если и бы и не была, я знаю что ты выпросил у кого-то из моей статьи ключ. И снова слишком тихо и бесцветно. Снова слишком сухо. Оцелот поежился, думая над ответом. — Потому, что люблю, — он отвечал так на, подобного рода, вопросы Ублюдка всегда. Это было правдой. Если раньше они не так часто контактировали, то в последний месяц Ублюдок перестал отказываться от секса, инициатором которого чаще был Оцелот. Ублюдок, вероятно, не воспринимал это так, как воспринимал Оцелот, сейчас продрогший от его сырых, неприятных слов. — Иди сюда, — прозвучали эти слова как просьба, а не указание, какими часто слышались слова Ублюдка. Оцелот, ослеплённый чистой и открытой любовью, некогда влюбленностью, всегда делал то, чего просил Ублюдок. Даже если он не просил. Даже если он не произносил чего-то вслух. За этот месяц Оцелот научился его читать. Читать жесты и видеть между строк. Оказывается, у Ублюдка не такой уж и стальной характер, оказывается иногда Ублюдок бывает чуть мягче, чем пытается казаться. К примеру сейчас. Подойдя к кровати, Оцелот расшнуровал оранжевые ботики, которые всегда казались вожаку забавными, он всегда гадал, где Кошак из раздобыл. Парень устроился головой на коленях поперек кровати лежавшего вожака, закинув ноги на изголовье кровати. Кажется, тот не был против. Ублюдок запустил прохладные пальцы в волосы Оцелота, тот вздрогнул, явно это не ожидая. От Ублюдка вообще не часто стоит ожидать чего-то такого, что обычные люди называют заботой или нежностью. Пролежав так с пятнадцать минут, парни слушали липкую, прогорклую тишину, каждый погруженный в свои мысли. — А знаешь, кошак, — начал Ублюдок тихо. — М-м? — поднял на того взгляд, погруженный в скользкую дрёму, Оцелот. Слова из уст вожака заставили поднять на того взгляд. Спустя минуту так и не услышав от вожака ответа, он лег на бок, надеясь разглядеть его выражение лица. Взгляды пересеклись, кажется Ублюдок думал о том, что сказать. — Ты, маленькая сволочь, влюбил меня в себя. Говнюк, — тихо сказал Ублюдок.