На закате

Лучи закатного солнца окрасили облака в нежно-апельсинный, ветер утих, в воздухе пахло скошенной травой и немного навозом. Коров уже угнали в хлев, и теперь пастбище было полностью в распоряжении Джонни. Он сидел на занозистом ограждении и неспешно перебирал струны, сочиняя новый мотивчик. Вдохновением ему служили синие, как полуденное небо, глаза нового пастуха. Парнишка этот появился у них на ферме в середине лета. Ни вещей с собой, ни денег. Документов никто не спрашивал, да и кому они нужны в такой глуши. Новенький назвался Сэмом, но что-то подсказывало Джонни, что имя вымышленное, как и то, что тот скупо рассказал о себе. Работал он на совесть, права не качал, и все относились к нему дружелюбно-равнодушно. За исключением самого Джонни. С тех пор, как Сэм, или как там его звали, объявился, Джонни потерял и покой, и сон, и аппетит. Впрочем, не совсем так. Последний, только весьма особого свойства, разгорался с каждым днём. Стоило Джонни увидеть, как под загорелой кожей играют крепкие мышцы, когда Сэм скирдовал сено, или чёрную резинку простых хлопковых трусов, виднеющихся из-под линялых вытянутых джинсов, разум мутился, и тело переполнялось такими желаниями, о которых и думать-то было стыдно. А уж заговорить — и вовсе немыслимо. И от самого Сэма схлопотать можно, а если дойдёт до остальных, то придётся собирать манатки и уносить ноги. Так что оставалось только тешить себя несбыточными фантазиями и сочинять незамысловатые песенки. — Эй, Джо, чего застрял? К ужину опоздаешь. Стряпня Дэнни и так больше похожа на блевотину, а уж жрать её холодной могут только голодные койоты! — Майлз, старший пастух придержал лошадь, чтобы перекинуться с Джонни парой фраз и послушать гитарные переборы. — Давай, двигай, споёшь нам что-нибудь для настроения. — Ага, еще пару минут. Я нагоню тебя, — откликнулся Джонни. Его б воля, он просидел бы здесь до рассвета, лишь бы не видеть, как Сэм потягивает пиво, широко расставив ноги. А ночью ворочается на своём тюфяке в паре метров от изнемогающего от желания Джонни. По традиции в конце дня все работники фермы собирались под навесом за длинным столом — пропустить по стаканчику после ужина. А когда наступали первые холода, перебирались в старый амбар, где устраивались за импровизированной стойкой, весьма условно напоминающей бар в привычном смысле этого слова. Из развлечений были разве что карты, кости, да и то не на деньги — после одной потасовки, вылившейся в полноценную драку с членовредительством, хозяин настрого запретил азартные игры. Ну, или кто-то, кому бог дал хоть каплю слуха и умение бренчать на губной гармошке, гитаре или укулеле, мог в своё, а реже и чужое, удовольствие разнообразить досуг. Джонни был одним из тех, кого слушали охотно. Когда-то в прошлой жизни он даже брал уроки игры на фортепьяно, но жизнь дала копытом в лоб — кто-то прознал про его недостойные настоящего мужика отношения, и по всему университету появились листовки, на которых он увлечённо целовался со старостой курса. И нет бы сделать вид, что это просто шутка! Но Джонни тогда был молод, глуп и принципиален. С гордо поднятой головой он признался в том, что любит Спенсера всем сердцем и готов бороться за свои чувства до конца. Последующие недели превратили его жизнь в ад. Не хватило у него ни мужества, ни выдержки пережить издевательства. Так что, не дожидаясь окончания семестра, он собрал шмотки, на половину оставшихся денег купил билет, и пузатый аэробус унёс его так далеко от прежней жизни, что теперь казалось, её и не было вовсе. Вечер выдался тёплым, и работники коротали его снаружи. Резкие звуки губной гармошки больно били по ушам, и Майлз, наконец, не вытерпел: — Мартинез, завали уже! От твоих визгов только у кабанов встаёт. Давай-ка Джонни, что там ты сегодня насочинял? — Опять про свою рыжекудрую милашку? — добродушно ухмыльнулся старина О’Доннел. — Эх, моя Айлин в свои шашнадцать тоже была как солнышко. Жаль, сгорела рано. Джонни приобнял гитару и погладил струны загрубевшими от работы пальцами. — Сегодня пока без слов. Потом придумаю. Слова давались ему неплохо, не зря он два года штудировал английскую и французскую литературу. Слава богу, в английском нет родов, так что можно не париться, что кто-то сообразит, что у его рыжекудрой милашки рост под шесть футов и спина шире его собственной. Он устроился на краю стола, заземлился левой ногой, а правую устроил на лавке. Полтора десятка человек смотрели на него в угасающих сумерках, а он играл только для одного. Не поднимая глаз, боясь увидеть равнодушие, а того хуже — неприязнь. Пусть лучше все будет, как раньше. Он вполне мог любить молча, выражая свои чувства одной лишь музыкой. Откуда ему было знать, что не один он не спит, ворочаясь на соломенном тюфяке. Что не одному ему голову разрывают буйные фантазии, а штаны — с трудом сдерживаемое желание. Но однажды он осмелится и поднимет взгляд. И встретит другой, такой же горящий и искренний. И будет всё: и жаркие объятия, и страстные поцелуи, и сводящий с ума крышесносный секс — в здешних местах достаточно укромных уголков, способных сохранить тайны, и мало кому есть дело до чужих секретов.