В процессе.

Он, наверно, и не вспомнит как оказался тут — вечно холодные полы, влажный воздух. Все для процветания болезней у низкоимуннитетных людей. Но он не человек, никогда им и не являлся. В голове метаются мысли: от лучше бы являлся, чтобы поскорей умереть от нахождения в этом месте, до остатков оптимистичности — зато его не сломить так просто, нужно приложить огромные усилия. И приложены они были давно. Старая, заляпанная разводами лампадка освещала комнату желтоватым светом. Тёмная тень на стене из кафеля прерывисто кашляет и трёт ладони друг о друга, в попытке согреться. Все окружающие его предметы, будто источают холод, леденящий уже итак промороженные конечности, кроме неё. Маленький светильник является единственной надеждой — она, все что имеется в его жизни. Он замирает и старается не дышать, стоит горящей искре характерно сдвинуться, если она погаснет будет холоднее. Куда уж там дальше? Ответа не находится, лишь липкий страх наполняет мысли, правда, «а что, если...» он не любит. Как минимум из-за его нынешнего применения. Запах стоит металлический, заставляя надеяться, что это из-за составляющей дверей, а не крови. Маловероятно. Голова болит, явно от переохлаждения, сейчас самое страшное — грядущая тишина, это затишье перед бурей, он совершенно уверен. Не остаётся ничего, кроме как улечься на пробирающий до костей пол, оставив лампадку умирающе догорать, оставляя его одного во мраке одиночества и небольшой комнаты. Глаза закрываются сами, хоть он не уверен, что сможет открыть их вновь. Подрагивающий огонек горит в его зрачках. Возможно, на следующее пробуждение его ждёт нечто более ужасающее. Но что остаётся делать? Привыкнуть. Он живёт настоящим, поэтому это один из лучших моментов за последние месяца. Или года?

***

На следующее утро лампадка покидает комнату. Как — он не заметил, но заметил, что теперь из другого угла, его комнату освещает блеклый, синеватый свет. Он дёргается, непроизвольно пытаясь дотянуться до лучей, но вздрагивает, разнося эхом болезненное мычание. Он медленно переводит взгляд на место яркой боли — голень ноги. В его глазах давно бушует страх, но сил на него мало, усталость берет свое. Та оказывается покрыта застывшими ручейками крови, обрамляют и заканчивают картину кандалы. Из двух остался один, хотя он фотографически помнит второй. Где тот — ему не интересно. От двери доносится неразборчивый скрип, и он резко поворачивает голову в сторону звука. Дверь отворяется, пока проживающий жмется в стену, жмуря глаза. Щелк двери. Звук каблуков по полу. — Подними голову, — он слушается, давно, и, почему-то безпрекословно. Он правда не помнит, но, кажется, будет худо если не слушать её. Она внушает тревогу лишь своим низким голосом. Она что-то быстро записывает, прикасаясь к области подле уха. — Вид лучше, чем вчера. Прошлый шов почти зажил, — молчит пару мгновений. — Поняла. Две минуты. В элегантной руке в медецинской перчатке появляется маленький ржавый ключик, который тут же пару раз прокручивается в скважине на металле его ноги. Она поднимается, оглядывая его, произнося слова совсем безучастным голосом. — Пора. Он опирается сначала на одну ногу — здоровую, после на другую. Та косится, заставляя его рухнуть на пол. Девушка делает пару шагов к выходу, оборачивается на звук, но, нерешительно продолжает путь, останавливаясь в проёме и выжидая пока тот доковыляет сам. Сердце сдавливает. Больно. Внутри что-то больно обжигается.

***

Его усаживают на мягкую, по сравнению с кафелем, койку. Руки дрожат, сердце колотится, пуская по телу заметные подрагивания. — Та-ак... — доктор прокашливается. — Предпочти остатся в комнате. Девушка кивает, усаживаясь на высокий стул без спинки. Она трёт лицо руками, лениво перебирая страницы своего блокнота. — Скарамучча, — он низко смеётся, как будто смакует имя на язык. Ему нравится страх в чужих глазах. — Записывай. Он натягивает плотно облегающие медицинские перчатки, смазывая два пальца в какой-то прозрачной жидкости. — Эксперимент номер... — другая рука силой разжимает челюсти сидящего. — Триста седьмой. Хорошие зубы... — Так, что там? — она зевает. — Пиши. Эпинефрин и артикаин, дозы указанные на бутыльке, — два пальца проезжаются по языку, заставляя тот сразу же онеметь. — Слизь гидро слайма образует из остальных состовляющих смазывающее вещество... Успеваешь? — Тебе не кажется это плохой затеей? Они вводятся внутрь и используются для стоматологии, — доктор снимает грязную перчатку, кидая в её сторону. — Не ты тут командуешь, делай свое дело как договаривались, хорошо? — Скарамучча не видит его глаз из-за закрывающей часть лица маски. Но он буквально чувствует как его взгляд проедает дыру. — Ты невыносим, Дотторе, — он замирает на секунду, оставляя руку на волосах. Вдруг резко стягивая их в кулак, заставляя упасть на пол, ёрзая на раздраженных коленях. Перед лицом расстегивается молния, ударяя по щеке горячим органом. Девушка тяжело вздыхает, щёлкая ручкой, и, видимо приободряя своими способами. — Не веди себя так, будто не знаешь, что нужно делать, малыш, — она смеётся, тихо и нежно. Он дёргается, проверяя хватку на волосах — стальная. По щеке мажет предэякулят. — Ну же, не заставляй меня делать все самому, — рот вновь открывают с помощью другой руки в перчатке. Член проскальзывает в самое горло, не давая опомниться. Но ожидаемый кашель не проявляется, ни сразу, ни после пары грубых насаживаний до конца. Нос упирается в чужой лобок, а возможность к дыханию перекрывают. — Пиши: удачно с верхней стороны, — он быстро двигает чужой головой в своём темпе, разговаривая совсем непринуждённо. — Наблюдение за нижним в процессе. Изо рта вырываются неприятные для него самого звуки, звучит отвратительно, но доктора кажется это только распаляет, поэтому спустя полминуты грубого зажатия фиолетовых прядей, он выходит, кончая на его лицо, задевая ресницы. Он совсем забыл как звучит его голос. — В процессе?