Ослепленная любовь

Эрвен дю Солей… Жаворонок… Я презирал его смущенную улыбку, приоткрывавшую чуть выступающие вперед зубы; презирал холодные глаза стального цвета, со слегка вытянутым зрачком — примесь какой-то древней крови, благодаря которой он и попал в нашу академию — презирал его голос, от которого так млели все девицы на курсе, а меня этот голос неизменно вгонял в состояние повышенной агрессии. Одним словом, если был на этом свете кто-то, о ком я мог сказать с уверенностью «Вот же тварь недостойная», то это был Жаворонок. У него за душой не было ни единого гроша, так что ему приходилось учиться на повышенную стипендию, чтобы хоть как-то оплачивать походы в таверну с сокурсниками. Все остальное — жилье, еду и академическую форму ему предоставили. Разумеется, в общежитии мало кто жил, все же академия магии Вендики Крейц была направлена именно на обучение аристократов, так что мы имели возможность снимать отдельные квартиры, одеваться в то, что нам нравится и не посещать школьную столовую. А вот те бедолаги, что были благотворительной нагрузкой, были вынуждены пользоваться бесплатными благами. Не скажу, что это было так уж плохо, кормили порой в столовой куда лучше, чем там, где питались мы, но как же аристократ и вдруг пойдет питаться бесплатно? Хотя я вот порой заглядывал туда, желудок мне был дороже. Нет, я не стремился как-то целенаправленно унизить Жаворонка, не пытался подчеркнуть разницу между нами. Он сам это с успехом делал. Ну вот кто его просил, к примеру, садиться со мной за одну парту, когда я пришел в новом одеянии по последней придворной моде, а он — в потрепанной куртке, кое-как заштопанной на локтях? Разумеется, Солика Крейц, правнучка директора академии, обратила внимание на меня и на мое приглашение на свидание согласилась сразу же… А бедный, безответно влюбленный в нее Жаворонок остался в пролете. И презирал я его отнюдь не за бедность… В конце концов, все в мире переменчиво, сегодня я кидаю на ветер золото, а он жует сухие булки, завтра он поведет разодетую в пух и прах Солику на свидание, а я буду клянчить милостыню на паперти. Я презирал Жаворонка за то, что он даже не стремился что-то сделать и как-то изменить существующее положение в наших отношениях. Ах да, еще эта несчастная тварь осмелилась в меня влюбиться, совершенно забыв Солику. Не то, чтобы меня как-то это задевало, однако его короткие взгляды исподтишка меня откровенно бесили. Ну подойди, заговори, выясни уже хоть что-то… Но нет, Жаворонок предпочитал на меня таращиться, как на картину и молчать. А сам я подходить не собирался. Хорош был бы маркиз Винсент дю Найел, бегающий за каким-то нищим со словами: «Почему ты в меня влюбился и не подходишь?»… А со словами вроде «И что ты на меня пялишься» подлетать к дю Солею я тем более не собирался — недостойно аристократа выяснять такие мелочи. Нужно быть выше косых взглядов, за каждое поглядывание в морду не дашь. Вот так и тянулось все — он таращился украдкой, я бесился, ни словом, ни жестом не выказывая своего раздражения. И неизвестно, до чего бы это все дошло, если б в общежитии не сломался душ. — Винсент… Я едва не подпрыгнул — со мной заговорил Жаворонок. Надо же, даже о чем-то, не касающемся учебы. На моей памяти такое было всего лишь три раза. В первый раз он спросил, сколько времени. Во второй — сколько и времени в третий раз… Правильно, опять про время. Постоянство — признак чего-то там, стабильности отношений, наверное. — Чего тебе? — неприязненно буркнул я. Достал он меня по самое не могу, теленок влюбленный. Вот так бы и приложить головой о стену, чтобы мозги на место встали. Я уже и место рядом с собой ему занимаю на всех лекциях, его комплект учебников из библиотеки приволок — он же тощий, как такого нагружать книгами — только что за ним сумку не таскаю и с занятий не провожаю до общежития. Ну что ему еще надо, чтоб до него дошло, что я не против его общества и весьма поприветствую хоть какое-нибудь проявление инициативы? — А в общежитии что-то с водой не так, кажется, в душе поломались заклинания, отвечающие за нагрев воды. — И ты хочешь, чтобы я после занятий пошел и починил вам душ? — я фыркнул, скрывая растерянность. Чего он добивается? Не напроситься же ко мне помыться? — Можно у тебя дома помыться? Я быстро, честно. Я едва с ходу не перечислил с десяток его приятелей, которые его не то, что помыться пустят к себе — сразу из душа в кровать на руках отнесут. Но потом спохватился, он же только что первый шаг навстречу мне сделал. Ну ладно, посмотрим. Опять же, у меня тоже кровать есть и физически я сильный. Правда, приятели его бы на руках несли, а я грубый, я вниз башкой отволоку… — Да хоть утопись ты там, — надеюсь, это прозвучало достаточно небрежно. В Жаворонка оказался встроен внутренний осветительный прибор — он так весь засиял, в буквальном смысле слова, что я прикрыл глаза рукой, сдавленно охнув: — Солей, прекрати. — Извини, — сияние угасло. — В следующий раз, когда решишь сверкнуть своей ослепительной красотой, предупреди, я отвернусь или хоть глаза прикрою. А что я такого сказал? В непосредственной близости от меня вспыхнуло маленькое солнце, из глаз тут же потекли слезы от этого сияния. Нет уж, я на такое не соглашался, что вообще происходит? — Винсент, прости, — Жаворонок тут же засуетился, бросил вытирать мне глаза, едва не лишив меня их навсегда. — Я, когда радуюсь, всегда начинаю светиться. — В мешок заверну, — пригрозил я. — Зачем? — Чтоб не слепнуть. Это ты в одежде так светишься, а если раздеть… Помогите, я такого количества света не вынесу. Мои глаза, я точно ослеп навеки. — Винсе-е-е-е-ент! Нет, сегодня точно что-то где-то умерло — Жаворонок осмелел. Целоваться он, правда, умел паршиво, однако делал это пылко. Ничего, технику наработаем постепенно. Я вошел во вкус, обнимая его, целуя все страстнее, уже подумывая о том, как бы ухитриться и сбежать с занятий. — Чем вы тут занимаетесь? — вездесущая Солика явилась буквально из ниоткуда. — Целуемся, — пояснил я, поворачивая к ней голову. Визг Крейц всполошил всю округу. Коридор наполнился топотом и верещанием, меня куда-то потащили. — Что происходит? — я отбивался, как мог. А перед глазами все стояло ослепительное сияние, никак не желавшее рассеиваться, так что брыкался я больше вслепую. — Ваше зрение серьезно пострадало, маркиз, — объяснил мне голос целителя. — Просто переизбыток света, рассеется. — Нет, маркиз, — целитель отчего-то был печален. — Боюсь, что не рассеется никогда. — Я ослеп? — Да. — Непоправимо? — Боюсь, что да. — Черт… Это было плохо. Однако кое-кому сейчас могло стать еще хуже. Ведь не преминут же бедного Жаворонка выкинуть из академии, этим стервятникам только дай повод избавиться от очередного благотворительно засунутого ученика. — Что с Солеем? — Не знаю, маркиз. — Пусть он со мной посидит, — распорядился я, прикидывая, как теперь быть. В то, что ослеп я навеки, я не верил. Скорее всего, это какая-то магия рода Солей, а любую магию можно преодолеть, вопрос лишь в цене, так что ничего страшного, память у меня хорошая, экзамены сдавать буду теоретически, практику перенесу на время. Сейчас главное — отстоять бедного радостного Жаворонка. Ну и лечь поудобнее на этой чертовой кровати. Почему в лазарете такие скрипучие койки? Раздражает неимоверно. — Хорошо, маркиз. Как ни странно, Солея мне привели быстро. Он подобрался, виновато зашмыгал носом. Я протянул руку, наощупь разыскал его лицо, провел пальцами по щеке. Так и думал, плачет. — Прекрати разводить сырость, — я поморщился. — Ты ослеп из-за меня, Винсент. — Это временно. Неприятно, конечно, но что поделать. — А ты уверен, что это временно? — Жаворонок забрался на кровать. Пружины тут же прогнулись, так что он свалился прямо на меня. Пришлось его обнять в порядке самозащиты, он же весь сплошные кости с углами, а мне не хотелось быть зарезанным локтем Солея. — Уверен. Обнимать его оказалось неожиданно приятно, как-то он так хорошо в руках лежал, словно только там и должен был находиться. Солей еще немного посопел, потом уткнулся мне в шею носом и затих. Я рассеянно поглаживал его по спине, размышляя, насколько громко будут хохотать старшие братцы при известии, что я ослеп при виде влюбленного в меня парня. А уж как прадедушка повеселится — это вообще только творцу ведомо. Хотя предок у меня вообще веселый, с юмором и понимающий, даром что король. — А меня накажут? И исключат, да? — Никто тебя и пальцем не тронет, — успокоил я это создание, уже собравшееся снова меня полить слезами. — Правда? — Правда-правда. Нет, ну почему я такой невезучий, а? У всех любовники как любовники, а у меня — набор слезоточивых костей, светящихся фосфором.