Нулевое напряжение

Бакуго знал, что работать в одиночку сразу после школы будет хреново. Он знал, понятно? Он отсидел лекции с Айзавой и Миком, переслушал кучу профессиональных наставников и всё хорошенько разобрал по полкам, потому что он не идиот и думает, прежде чем делать, в отличие от всяких задротов. Он готовился к этому — к падению на дно и даже на дно дна, потому что в первый год работы про-героем взлётов не бывает вообще. Но его уже дважды похищали. Он, чёрт возьми, невольно стал катализатором грандиозного крушения героя Номер Один. Он был почти убит, раздавлен, испорчен, подорван и ранен, и так сквозь весь путь старшей школы. Так что дерьмовые смены, недостаток признания или второсортные злодеи, опускающие его работу до уровня няньки в детском саду — всё это ничто в сравнении с пережитым опытом. Бакуго защищает чувства стальной коркой, сталкиваясь с журналистами, которые роются в его прошлом каждый раз, когда он попадает в новости. Игнорирует критику в сторону своего характера, любви к ругательствам и никудышной медиа-привлекательности. Принимает как должное, когда люди, которых он спасает, опасливо вздрагивают из-за его грубой натуры и хмурого лица. Всё равно, в конце концов, они хватают его протянутую руку. И пока он делает то, что должен делать герой (спасать и побеждать), ему плевать, под какой огонь он попадёт за то, что выбил из чужих рук очередную камеру. Но, чёрт возьми, почему-то именно эта неделя просто… Просто полное дерьмо. Во-первых, перчатки от костюма подводят Бакуго в бою. Он выигрывает, разумеется, и в задницу тех, кто думает, будто он не может драться без обмундирования. Однако позже выясняется: получить замену не выйдет вплоть до следующей недели, так как неумелый стажёр пытался починить перчатки сам и окончательно их повредил. Всё это выбешивает, но у Бакуго есть старая пара, так что без разницы. Он справится. И неважно, что старые перчатки щемят, что руки в них становятся больше и что они так отвратительно сидят — ему приходится оставить их на следующий день и патрулировать улицы в одних защитных нарукавниках. Может, злодеи будут нападать на него активнее, решив, что он слабее; это их проблемы. Вот только ситуация окунает Бакуго в суматоху с прессой. Снова. Они набрасываются на него с жалобами о рисках патруля без соответствующей экипировки, которая помогает контролировать взрывы; строят догадки, будто Бакуго не носит нормальную форму, потому что дичает. И всё это полная хрень, ведь любой, у кого есть хотя бы полклетки мозга, знает, что причуда Бакуго — самая надёжная его часть. Она подчиняется ему. Она делает только то, что он хочет, и именно так, как он хочет. Тут даже нет и шанса, что сила выйдет из-под контроля, ведь Бакуго тренировался годами, чтобы исключить эти вероятности. Планка, которую он для себя возводит, высока настолько — этим паразитам даже и не снилось. Их слепота доводит до белого каления. И напрягает. Потому что Бакуго знает: адекватных новостных источников больше, чем скандальных, но почему именно он привлекает самые мерзкие газетёнки? Разве у них нет дел поважнее, чем всё грёбаное время лезть ему в зад? Так что да, может, он бесится и в порыве злости выкрикивает последнюю фразу в микрофон какого-то мелкого репортёра. Плевать — они уже испоганили его имя всеми возможными способами, хуже стать не может. Но к концу недели руки Бакуго едва шевелятся от бесконечных боёв без нормальной формы, и голова не перестаёт раскалываться — неважно, насколько сильные обезболивающие он пьёт. Он смутно чувствует, будто ему стёрли всю кожу песком и оставили гноиться на солнце. В последнее время он стоит на ногах, благодаря одной лишь силе воли. И потому что Киришима не перестаёт писать ему тут и там весь день. Словно он знает, что Бакуго в любой момент может психануть и свалить куда-нибудь подальше в горы, если единственный источник радости в его жизни не будет напоминать о себе каждые пять минут. 17:13 мне кажется ты был бы ёжиком если бы был животным

17:13

че за нахер почему

17:13 колючий и милый! любит обнимашки, даже если с первого взгляда так не скажешь Невольный смешок срывается с губ Бакуго. Он стоит в каком-то переулке, прислонившись к стене; маска болтается на шее. Пот стекает вниз по виску и противно липнет к спине, но это всё неважно. Пусть мир подождёт, когда ему пишет Киришима. Ведь он как тенёк от палатки с мороженым в разгар летней жары. Он — как стена водопада, за которой прячешься от целого света, защищённый, оглушённый и убаюканный потоком воды. Быть с Киришимой — всё равно что наслаждаться простыми радостями жизни: наблюдать за кучкой щебечущих птенцов у кормушки, любоваться видом неба и земли, когда стоишь на горной вершине. Иногда, если жизнь становится несносной, быть с Киришимой — всё равно что вновь найти надежду. 17:15 я только что закончил со стиркой ты в курсе, что все вещи пахнут тобой? очевидно потому что мы пользуемся порошком, который тебе нравится и я знаю, что должен уже привыкнуть, я ведь и сам теперь так пахну но просто я сейчас осознал ххххх кацуки я скучаааюю как будто целую вечность тебя не видел (⁠〒⁠﹏⁠〒⁠) Слова врезаются в Бакуго, как целая стопка машин. Киришима говорит это почти каждую неделю — и конечно, каждый раз имеет в виду всё до последней буквы — но слышать от него такое сегодня… невыносимо. Бакуго судорожно вздыхает. Тоска падает на сердце с дребезжащим грохотом. Это правда нечестно. Как Киришима может так с ним обращаться? Откуда он знает, как парой простых слов бить его по местам, о которых злодеи даже не подозревают?

17:15

я тоже скучаю

17:17 о нееееет ты не должен был говорить это в ответ я щас заплачу

17:17

какого хрена я тогда должен был сказать???

17:17 я ждал что ты скажешь перестать разводить сопли или типа того бро я так сильно хочу тебя сейчас обнять >:( когда ты закончишь?

17:17

через два часа, если ничего не подвернётся

17:18 оммг так долго. почему время такое гомофобное???? Глупо, глупо, глупо. Глаза Бакуго едва-едва начинают щипать слёзы, и слабая улыбка трогает губы. Киришима делает его таким счастливым и таким ужасающе слабым. Даже не пытаясь. Придурок, наверно, и не подозревает, что ещё одно его сопливое сообщение — Бакуго бросит патруль и пойдёт домой. Так что ради сохранения улиц и своих собственных эмоций в порядке, Бакуго отправляет быстрое «увидимся позже» и убирает телефон в карман. Откинув голову на холодную кирпичную стену позади, он закрывает глаза. Одна минута. Одна минута передышки, думает Бакуго. Он оборачивает руку вокруг себя и хочет, чтобы это Киришима сейчас обнимал его. Боже, как он устал. Он хочет начать заново. Перепрыгнуть прямиком в следующий понедельник, в следующий месяц. Свалиться на кровать, спрятаться у Киришимы в груди, потянуть его на себя и зарыться под знакомое тепло, под этот вес, который обещает только безопасность. Он хочет отключиться и спать. Он хочет домой.

***

Каким-то чудом остаток патруля проходит мирно. Никаких жалких преступников, никаких бесячих гражданских, шепчущихся у него за спиной. Да, ему приходится снять кота с дерева, но, по крайней мере, его подвига не видит никто, кроме хозяина самого кота. К сожалению, удача рассеивается, как только он переступает порог своего агентства. Его секретарь как обычно сидит за столом — то, как она делает глоток кофе при взгляде на Бакуго, говорит о том, что его ждут только плохие новости. — Молчи, — выдаёт он, стоит ей открыть рот. — Я правда не могу, — извиняющимся тоном отвечает она, вставая, чтобы последовать за Бакуго, пока он проходит мимо. — Вы бы хотели об этом знать, сэр. — Да, в любой день, кроме сегодня, — Бакуго падает в свой офисный стул, сжимая пальцами переносицу. Господи, неужели хотя бы один день не может пройти хорошо? Бакуго даже не хочет смотреть на стопку бумаг у себя на столе, иначе он взорвёт её к чертям собачьим. — Это по поводу Комиссии, — говорит секретарь. — Они звонили сообщить, что исключают вас из спецоперации в следующем месяце. Блять. Ну разумеется. — …они сказали почему? — хрипло выдаёт Бакуго, бросая взгляд на потолок, весь в пятнах от подтёков воды. — Согласно их словам, ситуация «изменилась». Они сказали, что в данном случае ваши навыки, скорее всего, не подойдут. Конечно. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, что они его кинули из-за медийных скандалов. Волнуются только о своей репутации. Чёрт, иногда Бакуго хочет просто влететь в их помпезный офис и сровнять его с землёй. Он закрывает глаза, пытаясь унять раздражение, бурлящее под кожей. — Ладно. Меня всё равно бесила эта операция с кучкой идиотов. Посмотрим, как они без меня облажаются. Его секретарь согласно мычит в знак поддержки, а потом тихо возвращается обратно к столу, оставляя Бакуго наедине со своими мыслями. Он не врал, когда сказал, что команда идиотская — если честно, вся их стратегия не пойми на чём держалась, но там, по крайней мере, можно было уловить долю смысла. Был шанс прорваться. Бакуго планировал пронести всю миссию на своих плечах и принести им победу. Однако худшее в этой ситуации — сделать он теперь ничего не может. Он не может ворваться к ним и потребовать своё место назад. Он не малолетний придурок. Да, в этой игре карты у него на руках дерьмовые и уже целую неделю у него ничего не складывается, но, по крайней мере, он знает, как это преодолеть. Оставайся начеку и хватайся за любую возможность. Новичкам победы не плывут в руки сами. И всё равно, пока Бакуго обводит взглядом свой маленький офис (всё, что он мог себе позволить на собственные деньги), он не в силах отбросить чувство, будто тугая верёвка плотно стянулась вокруг шеи. «Тебе всего двадцать, — напоминает он себе. — Не торопись. Делай всё правильно или не делай вообще». Может, если он станет чаще это повторять, голос, который его убеждает, будто всё неправильно, будто он идёт в никуда, заглохнет. Может. Но сейчас у Бакуго бумажная волокита и куча ненаписанных отчётов, которые делать за него никто не будет. Он выпрямляет спину и принимается за работу.

***

В квартире пахнет ужином, когда Бакуго открывает дверь. Он замирает на пороге. И в горле застревает ком. Его плечо прижато к двери — пришлось открывать так, потому что руки слишком болят толкать. У него ушло целых пять минут на то, чтобы провернуть ключ в замке. Жать на дверную ручку было ещё больнее. Но сейчас пульсирующий дискомфорт отходит на второй план, потому что в квартире пахнет ужином. Пахнет запечёным угрём и супом, и это напоминает Бакуго о тепле, о потёртых домашних футболках, о нагретом одеяле. Здесь пахнет, словно эй, наконец-то ты дома. Словно эй, теперь всё хорошо. Присядь. Пойдём поедим вместе. Бакуго закрывает дверь. Его пальто отправляется на вешалку, ботинки — приставлены к стенке прихожей. Ключи — на крючке, и тапочки — на ногах. С него сыплются грязь и пыль, и отстранённо Бакуго думает: завтра будет беситься, оттого что придётся мыть пол. Однако сейчас он лишь следует за запахом вперёд по коридору, на кухню. И там, у плиты, стоит Киришима. Одной рукой он лениво поливает рис в чашке соусом унаги, другой — скроллит ленту в телефоне. Фартук висит у него на шее. Он никогда не завязывает тесёмки за спиной, и это раздражает Бакуго до трясучки. Его волосы распущены и не уложены. Уже видно, как отросли корни, и на этих выходных им точно нужно будет красить его заново. Киришима поднимает голову и тут же одаривает Бакуго такой улыбкой, от которой в груди всё переворачивается. — Кацуки! Ах, чёрт. В глазах жжёт. Бакуго семенит навстречу Киришиме и сразу утыкается лбом в его широкое плечо. — Я дома, — бормочет он. И боже, от одних лишь слов на него накатывает облегчение. Осознание того, что это правда, почти невыносимо: он дома, он в безопасности. День закончился, и Киришима здесь. Киришима убирает телефон в карман, откладывает соус и разворачивается, чтобы затянуть Бакуго в объятия. — Тяжёлый день? — Тяжёлая неделя, — хрипит Бакуго. — Ты приготовил еду. Киришима целует его в висок. — Догадался, что ты не захочешь возиться с ужином. Да и потом, хочу немного о тебе позаботиться. Это ничего? Ничего? Нет, это идеально. Это именно то, что нужно Бакуго. Он наваливается всем весом на Киришиму в ответ. И Киришима гладит его по спине, позволив на секунду зарыться лицом себе в шею, прежде чем отстранить Бакуго обратно и подтолкнуть к столу. — Я хотел отправить тебя в душ, но ты вот-вот отключишься, так что давай-ка тебя сначала накормим. Бакуго садится без возражений, терпеливо ожидая, пока Киришима накроет стол. Они говорят друг другу «приятного аппетита» и берутся за еду; Бакуго — с очевидным рвением. И нет, на самом деле, Бакуго любит готовить сам. Любит готовить для Киришимы, видеть его сытым и довольным после еды, но, признаться, иногда очень приятно принимать такие же жесты в ответ. Киришима тоже готовит неплохо. Угорь запечён именно так, как нравится Бакуго, пропитанный унаги и посыпанный перцем до той остроты, которая приятно щекочет язык. Суп разлит по тарелкам, и водоросли нори хрустящие, а лук нарезан тонко. Очень заметно то, как Киришима улучшился с времён, когда они только начали жить вместе. Как-то однажды, было дело, он положил в блюдо целую луковицу и не обнаружил в том ничего странного. — Вкусно, — говорит Бакуго с полным ртом риса. — Спасибо. Киришима сияет. А потом кладёт ещё кусочек филе угря в тарелку Бакуго. — Вот, ешь ещё. Я забочусь о тебе. Я хочу, чтобы ты ел как следует. Бакуго сглатывает ком в горле и думает, как бы всё было, если бы они не жили вместе. Если бы он возвращался в пустую, тихую квартиру и ему бы пришлось готовить еду самому. Он представляет это всего на секунду и тут же выбрасывает из головы, потому что столь мрачные картины просто не стоят внимания. Он цепляет ногу за щиколотку Киришимы под столом, и Киришима зарывается пальцами под край его штанины. Так они и заканчивают ужин. Киришима запрещает Бакуго мыть посуду, обещая, что загрузит всё потом в посудомойку на ночь. Нежно поддразнивая, он отправляет Бакуго в ванную со стопкой сменной одежды и приказывает быстро ополоснуться. — Сегодня мы тебе сделаем ванну, так что жди, пока я закончу на кухне, — твёрдо говорит Киришима. Бакуго ругается: — Я тебе не пёс. И поторопись, придурок. Горячий душ — словно бальзам на покалеченной коже. Жар проникает в мышцы, растапливает грязь и сажу, заставляя тело Бакуго розоветь. Он моргает; вода стекает по ресницам, и глаза закрываются сами собой. Киришима находит его в полусонном состоянии рядом с душевой стеной, в опасной близости к падению. — Может ты и не пёс, — ласково выдыхает он, — но я думаю, ты такой же милый, как щеночек. Киришима наполняет для него ванну, и температура жжёт именно так, как нужно. Он выливает в воду настолько много пены — пузырьки разлетаются по всей ванной, оседая на ручках шкафчиков, на зеркале, на запотевшем стекле окна. На кончике носа Киришимы. Бакуго проводит по его носу костяшкой пальца, растворяя пузырьки прикосновением. Киришима целует ему руку в знак благодарности. Он направляет Бакуго лечь назад, головой на край ванны, чтобы Киришима мог устроиться на коленях позади и начать втирать шампунь в его волосы. От первого уверенного скольжения вдоль корней Бакуго мягко стонет. — Хорошо? — спрашивает Киришима, явно улыбаясь. — Остановишься, и я с тобой порву, — отвечает Бакуго, резко вздыхая. Киришима смеётся. Ощущение крепких пальцев, массирующих и стирающих прочь с головы напряжение, нежное царапанье коротких ногтей Киришимы — всё это похоже на рай. Бакуго тает; мышцы расплавляются в воде, теряя остатки напряжения. Сознание пустеет, и он готов позволить Киришиме делать с ним таким что угодно. Киришима наклоняет его голову в стороны, тщательно подходя к своей миссии. Он моет за ушами Бакуго, растирает меж пальцами мочки, массирует виски и проводит вдоль линии стрижки. А самое лучшее — момент, когда он вдавливает подушечки пальцев в затылок, с нажимом ведёт к основанию головы и наклоняет вперёд с таким идеальным давлением — Бакуго стонет, вульгарно раскрыв рот. Для Киришимы это всё равно что приглашение, и он наклоняется ближе. Его губы тёплые и неторопливые напротив рта Бакуго. Он чувственно ведёт поцелуй, заставляя пьянеть от ощущений. А потом отрывается, улыбаясь Бакуго. — Давай теперь всё смоем, мгм? Бакуго моргает; его веки тяжёлые, и он ошеломлён. Ему так хорошо. Киришима такой внимательный и добрый, и он заставляет Бакуго чувствовать столько… столько всего. Киришима делает его слабым, но эту единственную слабость Бакуго готов принять. Это… Боже, он хочет это до конца своей жизни. Он хочет Киришиму до конца своей жизни; чёрт, пусть ему будет можно. Сесть обратно сложнее, чем кажется, но хватка Киришимы твёрдая, и, когда он просит Бакуго быть послушным и сидеть смирно, закрыть глаза, задержать дыхание — всё становится проще. Мыло и вода стекают по лицу, вниз к шее. Киришима заботливо смывает всё прочь. Следом он трёт тело Бакуго мочалкой, избавляясь от грязи, с которой было невозможно справиться в душе. Киришима использует свой гель, и, когда Бакуго говорит, мол, ты взял не ту бутылку, он отвечает: «Хочу, чтобы ты сегодня пах мной». Бакуго плещет в него водой из ванны. И с красным лицом отбирает у Киришимы мочалку, а дальше моется сам, отказываясь пускать его ниже пояса. Руки опять болят от напряжения к концу мытья, но Киришима берет их в свои и терпеливо разминает, приглушая дискомфорт. Он сплетает их пальцы вместе, и Бакуго смотрит на их испещрённую шрамами кожу, на подсохшие кутикулы. В этом зрелище он находит комфорт. Вода в ванной уже едва тёплая, когда они заканчивают. Киришима вытягивает затычку из слива, а Бакуго сидит на краю, завёрнутый в махровое полотенце, и наблюдает, как вся грязь дня утекает в трубы, исчезает с глаз долой. Когда Киришима достаёт фен, Бакуго перехватывает его из рук. — С этим я уже сам справлюсь. Иди переоденься, ты весь мокрый. Киришима дуется. — Но я хочу. — Ты и так уже много сделал… — Хочу сделать больше, — настаивает Киришима. И его тон на секунду парализует Бакуго. Киришима обнимает его ладонью за затылок, как-то ревностно, по-собственнически, и добавляет низким голосом: — Хочу ещё. Позволь мне. Как вообще Бакуго может сказать «нет»? Они делали подобное всего несколько раз, ведь это неловко и интимно, слишком по-домашнему, слишком в духе супружеской пары, так что Бакуго всегда должен быть вымотан до изнеможения, чтобы позволить Киришиме зайти так далеко. Киришима послушно сушит волосы, взбивая их и прочёсывая пальцами. Бакуго кутается в полотенце и, закрыв глаза, покачивается в такт движениям фена. Он теряет счёт времени и вновь осознаёт реальность лишь тогда, когда Киришима позволяет горячему воздуху на мгновение согреть его спину, прежде чем шум прекращается. Бакуго одевается сам, и они с Киришимой чистят зубы рядом друг с другом, встречаясь глазами в зеркале, не отпуская зрительный контакт. Цепляясь друг за друга. Рассматривая и наблюдая. А потом Киришима подхватывает его на руки и прямо так несёт в спальню, дуя губами в шею, пока Бакуго брызжет слюной и ругается. Его бросают на кровать так резко, что матрас подпрыгивает. — Ненавижу тебя, — ворчит Бакуго. Киришима отбрасывает свою мокрую рубашку в угол, оставаясь в одной белой майке, и запрыгивает на кровать вместе с ним, нависая сверху, ослепительно улыбаясь. — Нет, не ненавидишь. Бакуго долго на него смотрит. И фыркает, протягивая руки. — Да, не ненавижу. Иди сюда. Кровать прогибается. Простыни шуршат под коленями Киришимы, когда он растягивается поверх Бакуго. Обхватывает его затылок и удерживает на месте, лениво целуя. Ничто в мире не сравнится с этим, думает Бакуго, ничто не сравнится с нежным давлением веса Киришимы. С тем, как он проводит языком по его губам, как прижимается носом к челюсти, как одобрительно урчит, когда Бакуго послушно оголяет шею. — Я уже говорил, как сильно тебя люблю? — тихо начинает Киришима, покусывая его кожу. — Как сильно люблю о тебе заботиться? Щёки Бакуго вспыхивают, и брови хмурятся. — Эйджиро… — Ты удивительный. Ты просто чудо, — продолжает Киришима; его дыхание щекочет ухо Бакуго. — Ты так стараешься, Кацуки, каждый день, каждую секунду. Не покраснеть невозможно. И так всегда, если Киришима начинает купать его в похвалах. — Тебе необязательно это говорить, просто потому что у меня был плохой день, — слабо ворчит Бакуго. — У тебя была плохая неделя, — поправляет Киришима. — Но дело не в этом. Я думаю так о тебе всё время — жаль, ты не умеешь читать мысли. И это правда, осознаёшь ты её или нет, собираешься или нет в неё верить. Но я хочу, чтобы сегодня ты всё же меня послушал, так что расслабься, ладно, малыш? Бакуго смотрит на него застывшим, остекленевшим взглядом. — Ты… — губы сжимаются в дрожащую линию, и он отворачивается. — Чёрт, просто делай что хочешь. Киришима кладёт руку на шею Бакуго, большим пальцем проводит по адамову яблоку и поднимает наверх подбородок. — Думаю, именно так я и сделаю, — выдыхает Киришима ему в губы. — Будешь ещё меня прерывать? Бакуго закрывает глаза, дыхание становится тяжёлым. Он качает головой, зная, что лучше молчать. В награду он получает преступно нежный поцелуй в шею — такой мягкий, что Бакуго вздрагивает, не зная, прижаться ему ближе или отстраниться. Знакомое пьянящее чувство начинает проникать в сознание, заглушая мысли. Киришима проводит пальцами по внутренней стороне бицепса Бакуго. Дыхание Бакуго срывается, ресницы трепещут, нервы обнажены. — Да, — шепчет Киришима. — Я единственный, кто видит тебя таким… мне очень повезло, да ведь? Тепло приливает к щекам Бакуго. Он поворачивает голову, пытается зарыться лицом в грудь Киришимы. — Мило, — хмыкает Киришима. И проводит пальцами по его волосам, чтобы вернуть на место. — Но тебе нельзя прятаться, помнишь? Киришима поднимает его руки вверх, фиксирует запястья твёрдой рукой, удерживая так, чтобы Бакуго был беспомощен, чтобы он был открыт и не мог избежать томного, опьяняющего взгляда Киришимы. Он резко вздыхает, когда Киришима обвивает его другой рукой за талию, просунув под поясницу ладонь, и прижимает ближе к груди. Скользит ртом по ложбинке между ключицами Бакуго и мычит, низко и глубоко. — С тобой так хорошо… — Бакуго вскидывает голову к потолку и кусает губы. — Не хочешь, чтобы я слышал твои маленькие стоны? — спрашивает Киришима. Его дыхание на коже слишком горячее, почти невыносимо, как кипяток. — Эт-то… неловко, — Бакуго дрожит сквозь свои же слова, дёргаясь на месте от каждого касания. — Но мне это нравится, — рот Киришимы неумолим. Он целует и покусывает, жадно, но неспешно. — Мне нравится в тебе всё. Какая-то упрямая часть сознания Бакуго шепчет, что он, вероятно, не имеет в виду абсолютно всё, что должна быть хоть одна вещь, которая Киришиме не нравится… Но мрачные мысли растворяются под каждым одобрительным словом, что Киришима впечатывает ему в кожу, под каждым удовлетворённым стоном, который он издаёт, когда Бакуго вздыхает и извивается. — Такой чертовски сладкий, — бормочет он, впиваясь ногтями в бок Бакуго — достаточно глубоко, чтобы там остались следы. — У меня просто крыша едет, когда ты вот так лежишь подо мной. Комната начинает вращаться. Это так приятно. Голова Бакуго запрокидывается, рот распахивается, и глаза Киришимы тёмные, тёмно-красные, пока он продолжает ласкать Бакуго, выпивая его до дна. — Эйджиро… — Мм, люблю, когда ты зовёшь меня по имени, малыш. Слюна стекает с уголка рта Бакуго, совсем чуть-чуть. Киришима так сильно, так настойчиво купает его в своём внимании, что он едва может дышать, едва может шевелиться. Его руки беспомощно дёргаются в хватке Киришимы на запястьях, ноги слабо смыкаются вокруг его пояса. В горле дрожит хныканье, когда Киришима вздыхает ему в рот и крепко сжимает руку вокруг талии. Их майки задираются, Бакуго тает в тепле Киришимы, спина гнётся, чтобы прижаться ближе. — Да, вот так. Молодец, — хвалит Киришима. — Тебе всё это нравится, правда? Ты можешь оттолкнуть меня в любой момент, но ты так не сделаешь. Тебе ведь хорошо здесь, хах? Меж ладонями Бакуго вспыхивают искры. Киришима мычит, позабавленный и довольный, а Бакуго ничего не может, кроме как задыхаться и ждать. Киришима прав: ему хорошо, и он мог бы остаться вот так, под ним, навечно. — Ну а теперь, когда ты немного расслабился, я хочу сказать тебе кое-что. Думаешь, сможешь меня послушать? Бакуго кивает, сглатывая. Киришима убирает руку из-под Бакуго и проходится ладонью по рёбрам, останавливаясь в центре груди. Он смотрит вниз, на свою же руку, чуть прикрыв глаза, и Бакуго вдруг понимает, что он прощупывает — считает — удары его сердца. — Четырнадцатилетняя девочка срезала путь через проулок и чуть не попала в поножовщину, — тихо начинает Киришима. — Ты спас её от того, что она стала ещё одной цифрой в статистике, изменил ход её жизни. Бакуго смотрит на него повлажневшими глазами, мысли притормаживают. Что? — В одном тихом районе произошла утечка газа. Никто даже не заметил, но ты ведь привык к такому запаху, верно? — продолжает Киришима. — Ты знаешь о взрывах больше, чем кто-либо другой, и именно благодаря твоей быстро проведённой эвакуации жители района размером в пятнадцать кварталов сохранили свои жизни. Но поскольку ничего не произошло, поскольку не осталось никаких последствий, новость была похоронена под более «героическими» историями. — Он медленно наклоняется, пробуя на вкус податливый рот Бакуго, его приглушенные стоны. — А ты ведь и не подумал привлечь к этому внимание. Даже не знал, что так можно сделать. — Эй-Эйджиро?.. — Ты утихомирил пьяный спор в баре, который мог плохо кончиться, сохранил спокойствие, когда в дело вмешались причуды. Тебе даже и пальцем пошевелить не пришлось. Это было потрясающе, — восхищённо выдыхает Киришима. По позвоночнику Бакуго бежит дрожь. Ох, о нет. — Ещё был ребёнок, который подбежал к тебе, потому что увидел возможность спастись из дома, в котором он не чувствовал себя безопасно. Ты так быстро и тихо привлёк власти, что у родителей даже не осталось шанса всё опровергнуть, — он окидывает Бакуго тяжёлым, неотступным взглядом и добавляет: — Кто-то нашёл в тебе шанс на спасение, и ты оправдал ожидания, Кацуки. — Ос-становись… Протест быстро замирает в горле, когда Киришима просто напрягает руки, сильнее вдавливая его запястья в кровать. С губ Бакуго срывается хныканье, шокированное и сладкое. Уголки рта Киришимы довольно вздрагивают. Он снова целует его, крепко и волнующе, влажно и так, так приятно. Голова кружится. Бакуго задыхается. Киришима поглощает его, один поцелуй за другим, и Бакуго от этого в восторге. — Мелкое ограбление семейного магазинчика, напуганная и голодная женщина, которую ты отправил в приют с пакетом еды и со всеми деньгами, которые у тебя были с собой. Предотвращённая авария на дороге с тремя пешеходами. Парень, потерявший сознание на скамейке ночью, который умер бы от переохлаждения, если бы ты не вызвал ему такси. Бакуго мотает головой. — Подожди, это не… я не… Киришима кусает его за подбородок, будто в назидание. — Посмотри на меня, — тихо приказывает он. — Посмотри на меня и скажи, что я где-то ошибся. Смотреть на кого-то не должно быть так трудно, но сейчас поймать зрительный контакт с Киришимой почти физически невыносимо — впрочем, так же, как и не повиноваться. Бакуго пытается подобрать слова в опровержение сказанному, потому что он упрям, и, конечно, Киришима всё приукрасил, верно? Неловко, когда тебя так хвалят. Но когда он, наконец, набирается храбрости взглянуть на Киришиму, его сила воли, его протест мгновенно слабеет. Это слишком. Он не может ничего сказать. Он не хочет ничего говорить. Киришима никогда не ошибается, а Бакуго не собирается… он больше не собирается быть плохим… Поэтому он сдаётся, отводит взгляд и подчиняется. — Молодец, — одобрительно мычит Киришима. Он склоняется, царапает зубами горящие красные линии вдоль горла. Бакуго делает вздох, почти беззвучно. — Эйджиро, пожалуйста, я… я не могу больше. — Нет? Но я ещё столько всего не вспомнил, — говорит Киришима, нечто тёмное и гордое проступает в выражении его лица. — И это всё случилось только на прошлой неделе, Кацуки. Бакуго задыхается, глаза открываются с трудом. Его тело под Киришимой натянуто, как струна, и оно всё дрожит. Он… Он понятия не имел, что Киришима знает; что он читал отчёты о происшествиях, которые Бакуго подавал и прятал, так как для него они были чересчур незначительными и обыденными. Он не знал, что Киришима может использовать их против него вот так. Что это может иметь столько значения. — Всё, что ты делаешь, достойно похвалы, Кацуки, — говорит Киришима, прижимаясь губами к его лбу, к щеке. Бакуго жжёт глаза. — Я буду напоминать тебе об этом столько раз, сколько понадобится. Бакуго размеренно выдыхает, но в этом вздохе одна дрожь. Он дёргает руками под хваткой Киришимы. Киришима сразу же его отпускает, отстраняясь с обеспокоенным лицом, но Бакуго просто крепко его обнимает, цепляясь за майку. — Ты в порядке? — спрашивает Киришима, поглаживая по волосам. Бакуго вновь выдыхает, вздрогнув. — Просто хотел тебя потрогать. — Да? — его голос глубокий, гулко отдаётся в груди, как и всегда, когда они проводят время вот так, вдвоём; когда Бакуго становится для него особенным. — Ты само очарование, Кацуки. Похвала ложится на Бакуго, словно тяжёлая рука — на затылок. Он вздрагивает от этого чувства, и дыхание в который раз сбивается. Он весь пьянеет, он хочет принять комплимент, но всё ещё не чувствует, что достоин. Киришима опускается на локти, и его тело — желанный груз сверху, прямо между ног. — Хочешь, чтобы я продолжил? Ведь я могу. — …ты не думаешь, что я слабый? Потому что мне всё это нужно? — спрашивает Бакуго, голос едва громче шёпота. — Ты сам говоришь, — хмыкает Киришима, целуя Бакуго в ухо, — тебе это нужно. А отказ от своих важнейших потребностей… Кого вообще это когда-то сделало сильнее? Он отстраняется, чтобы впиться взглядом в Бакуго, глаза в глаза, и — боже — Бакуго ненавидит и любит, когда он так делает. Когда он старается, чтобы каждое его слово глубоко пронзило грудную клетку и закрепилось в сердце. — Это лишь забота о себе. Будто ещё одна горячая ванна, ещё один приём пищи — что-то, что помогает тебе оставаться на высоте. И это ни в коем случае, ни в коем случае не слабость. Бакуго моргает. Его сердце стучит раз, два, а потом — он плачет. Всё поднимается изнутри, из глубины его существа, как дым и пепел, боль и облегчение. Слёзы собираются быстро и, переполняя глаза, беззвучно стекают по щекам. Он плачет, потрясённый и дрожащий. — Ну вот и всё, — шепчет Киришима, тут же перекатываясь на бок и притягивая Бакуго близко к своей груди, прямо к себе под подбородок. — Вот так, я с тобой. Ты молодец, пусть всё это выйдет. Бакуго просто смотрит невидящим взглядом, широко раскрыв глаза. Его мир сворачивается до белого размытого пятна, до чуть отсыревшей майки Киришимы, и мрачные установки в сознании наконец-то рушатся; он понимает, что здесь он в безопасности, что ему не нужно сдерживаться. Что он может разлететься на куски, а Киришима соберёт его обратно, сделает лучше, чем прежде. Одна лишь эта мысль заставляет Бакуго всхлипывать громче, плакать сильнее; глаза зажмуриваются, и его лицо искажается в уязвимой гримасе, потому что Киришима так добр к нему. Он такой невыносимо хороший, и безумно даже думать, что он по-прежнему здесь. Невероятно, что из всех людей на свете он выбрал именно Бакуго; выбрал, чтобы любить, хвалить, целовать, обнимать, лелеять и, чёрт… чёрт, Бакуго так повезло. Ему так повезло, и он в безопасности, и он просто не может это вынести. — Эйджиро, — хрипит он, вжимаясь носом в изгиб шеи Киришимы. — Эйджиро, Эйджиро, Эйджиро. Киришима гладит его по голове, скребёт ногтями по коже у корней волос, держит крепко и надёжно. Его дыхание ерошит выгоревшие прядки Бакуго, и Бакуго жмётся к нему, в боли и в нужде. — Ммм, я здесь, я здесь. И он действительно здесь, правда? Он рядом с Бакуго, и он никуда не уйдёт, и Бакуго уверен: он сровнял бы весь мир с землёй, вместо того чтобы позволить чему-то настолько прекрасному от него ускользнуть. Кому-то настолько прекрасному. Потому что Киришима заставляет его ощущать свою ценность, даже когда он терпит неудачи. Даже когда ему кажется, что он ничего не значит. Поэтому Бакуго цепляется, жмуря глаза и вдыхая запах Киришимы, чувствуя себя эгоистичным, изнеженным и благодарным. — Тебе лучше? — спрашивает Киришима, когда плач постепенно стихает. Бакуго отрывисто кивает. Бормочет грубое: — Спасибо. Лицо Киришимы тает в смущённо-мягком выражении, когда Бакуго отстраняется, чтобы на него посмотреть. — Всегда к твоим услугам, — легко отвечает он, и сердце Бакуго замирает, потому что он знает: Киришима это и имеет в виду, чёрт его подери. Он чувствует себя так… он так… Переполненный эмоциями, он бросается на Киришиму и касается его подбородка смазанным поцелуем. — Люблю… я люблю тебя. Улыбка расплывается по лицу Киришимы — маленькая, но сияющая. Она на вкус как блеск звёзд, когда он поддаётся навстречу и обхватывает губы Бакуго своими. — Я тоже люблю тебя, — говорит он, прижимая их лица друг к другу. — Люблю, люблю, люблю тебя, Кацуки. — Мм, — Бакуго замедляется, его ресницы дрожат. Он мог бы заснуть прямо вот так, пока их носы прижаты друг другу, пока они обнимают и целуют друг друга, расслабленно и инстинктивно. Киришима смеётся, и этот звук проникает в лёгкие Бакуго — он так же привычен ему, как кислород. — Я измотал тебя, да? — Мне понравилось, — бормочет Бакуго, прислушиваясь к движению их губ: чувствует все точки, где они соприкасаются, и все места, где нет. Если бы он мог, он бы забрался Киришиме под кожу. Но, вместо этого, он просовывает руку под его майку, пальцы замирают на сгибе его поясницы. — Который уже час? — Десять? Десять пятнадцать? — Киришима водит пальцами вдоль спины Бакуго, перебирая каждый позвонок. Бакуго мычит. — Спать? — спрашивает он, веки тяжелеют. Он чувствует, как Киришима улыбается, почти ощущает вкус этой улыбки. — Как хочешь, Кацуки. Они накрываются одеялом, выключают прикроватную лампу. Через плечо Киришимы, за окном, подобно пламени свечей, мерцают и подмигивают городские огни. Они приглушённо, мутно проникают в комнату, но Бакуго лишь теснее жмётся к Киришиме, прячется от мира в его утешительной тени. Последняя мысль, что приходит к нему, перед тем как он падает в сон: «Я дома».