Ненавидящий черный

Грязный, противный черный в ворохе негустых великолепных красных волос. Расческа летит на пол, пульс примерно туда же. Разгон от нормы до отчаяния занимает полторы секунды, что чуть меньше, чем время, за которое разгоняется его любимый Suzuki ABS. Красноярск почти в истерике начинает ворошить волосы, выгибая шею, оттягивая до боли локоны, притаскивает другое зеркало, посмотреть - есть ли еще, там, где он не видит, на затылке, у корней? Дрожат руки, горло закладывает. Ощущение, что готов заплакать, разрыдаться как сука, смотря почерневшие пряди. Он бы в истеричном отчаянии вырвал их руками, но это не поможет. Отстричь их - не спасет. Волосы почернели у самых корней, там, где их не сбреешь машинкой незаметно. Отрасли гадкой смолью так, что остается только одно. Обесцвечиваться и красить в родной. Какой бред. Какой сюр. У Руслана истерика, что даже зрение начинает мелькать: ссаная экология, чертовы люди, выблядки с ебучими заводами, блядскими выбросами, ебаный Московский, продающий тайгу направо и налево, сука! Сначала проблемы с дыханием, затем волосы стали редеть как у дешевой куклы, потом черный осадок в глазах, от которого в самые ужасное дни даже хризолитовый становится грязным, а теперь что? Лишает Красноярска самого главного, по большому счету, всего, что у него есть! Его цвета волос, его красоты. Его волос, которые столько для него значили… В детстве, когда город был еще совсем маленьким, красноволосому нестареющему мальчику было трудно скрываться от горожан. Некоторые называли его колдуном, кто-то оправдывал это ярко-рыжим цветом волос. Дугар так любил их, так восхищался, до сих пор предлагал вернуть излюбленное им каре, на что Руслан отнекивался и с горестью молчал о том, что волосы просто-напросто дальше не растут. В юношеском теле он впервые стал первым красавцем в городе, оставаясь в этом титуле до сих пор. Он надеется, он сделает все, лишь бы так осталось навсегда. К горлу снова подступает противное. Руслан тянет за волосы, вцепившись ногтями в голову, теперь без разбору, почти выдирая ослабевшие пряди. Конечно, в тридцатые донести властям какую-нибудь чушь про «странного» было проще простого. Но что вспоминать об этом времени, оно было тяжелым во всех смыслах. Хорошо, хоть в девяностые, с распространением цветных камер, стала доступна и краска для волос - новое оправдание. Теперь от был не «мутантом», а просто нефором. В это время со своей бессмертностью и волосами он мог создать очередной культ, но ему, кажется, было не до этого. Яркие волосы всегда приносили проблемы: от вороха разбитых сердец до обвинений в колдунстве. Но, сука, как же это красиво. До трясучки, до потери дара речи: сколько Иркутск посвящал комплиментов его локонам, целовал их, заплетал, а теперь… Теперь все. Его вечная красота на самом деле не такая уж и вечная. Он, Руслан, Красноярск, Кра-сно-ярск будет мазать волосы химией какой-то?! Создавать иллюзию того, что он так же прекрасен, как и раньше?! Да, видимо. Да. Но никто, сука, никто, ни смертные, ни города, ни, главное, Дугар не узнают об этом. Ни за что. Если бы Руслан мог, он бы разрыдался. Он хотел бы. Красноярск красится дома, черной ночью, завесив окна и заперевшись в ванной, как будто кто-то сможет поймать его за этим. Не смотрит себе в глаза, как будто зная, что там он найдет самое больное отвержение и злобу. Выкидывает все, что может напоминать об этом унижении и пытается забыть, что это вообще когда-либо случалось. На следующем собрании срывается на Новосибирска, потому что какого черта ты, Мелкий, хотя бы чуть-чуть не следишь за тем, что делает с моим краем этот дед-маразматик Московский? И плевать Руслан хотел на все, что окружная столица ему отвечал, пока не выбил из него что-то вроде обещания поговорить с этим блондинистым уебищем, а затем, хлопнув дверью, уехал. В частности, улетел в Иркутск, которого на собрании, какого-то хуя, не было. Дугар знал, что у Красноярска проблемы со здоровьем, но никогда не вынимал бутылки или клишированные сигареты из рук. Знал, что Красноярск как город уже двести лет мешает экономическому развитию Иркутска, но ни слова. Знал, что Руслан - ужасный отец, что Никите можно только посочувствовать, но просто давал ребенку на правах «дяди» (будем честны, на правах папы) маленькие поблажки. Знал, понимал все. Не говорил ничего. Руслан сам может отрегулировать свою жизнь. Он ему не мамочка и не женушка. Они ни разу не были похожи на семейную пару, на возлюбленных или любовников, не похожи ни на что, и вам стоит не верить своим глазам - то, что снаружи никогда не сходится с тем, что внутри. Некоторые считали Красноярска мудаком, слишком развязно и разгульно относящемуся к слишком очевидной дугаровой любви. Кому-то было вовсе не разглядеть этих сцепляющихся как крюки взглядов, тел и событий. В основном всем было ровно. А мир съеживался до пустоты между, когда оставалась только их безмолвное кричащее прошлое - накрытый ширмочкой мамонт посреди каморки и минувшие условности, вынесенное за скобки лишнее. Руслан принял свою привязанность, близость, потребность в Иркутске. Принял через болота, течения и свои восхищающие, в прямом смысле сожженные волосы, с болью и горечью, этот внутренний байкальский ветер, сдувающий нахуй все мысли, связанные с близостью, с нахождении рядом их душ. И как бы Красноярск не уверял себя, что у него камень, где обычно орган с аортой, у него не было воли быть непокорным этим ощущениям. Глубоко внутри признал, что его сердце бьется рядом с родным, кажется, даже в одной кровеносной Ангаро-Енисейской системе. «Все дороги ведут в Рим» - вранье. Руслан, сколько бы ни катался по городам и людям, все приезжал обратно, в то место, которое люди обычно засахарено зовут домом, местом, где ждут. Его родственникам и самому Дугару очень нравятся самолеты, а в Иркутске аэропорт вообще в самом городе - поэтому доезжает минут за пятнадцать до новой квартиры, которую Ангарский никак не может обжить уже лет пять. Не заходя на прокуренную им же самим кухню, проныривая в кабинет, - очень важный, хуй бумажный, - работает. Сегодня, сейчас, Руслану нужно срочное, такое привычное внимание Дугара, осознание того, что тот отрывается от всего, когда приходит он; успокоиться в конце-концов. Комната темная, мужчина подсвечен мониторами. Красноярск тихо опирается на грушу - та не шевелятся. Ангарский поднимает глаза, прилипшее к экрану, метает быстрый взгляд. Улыбается, ждет, что подойдет ближе. Взгляд быстрый, но не поверхностный, в янтаре читается все то, что говорят близкие люди при встрече, все то, что эти двое оставляют за скобками в силу длинны и сплетенности жизней. Красноярск сокращает, опираясь на кресло, скользя по экранам - недостаточно интересно содержание, слишком интересен Дугар. Смотря на скачущий график, указывает на какой-то зеленый столбик, с трудом припоминая иркутский рассказ о том, что это все значит: ⁃ Этот? Иркутск едва заметно мотает головой. И все? Ни ему пояснений, в которые Красноярск честно вникает на ближайшие пять минут, ни хотя бы озвученного «Неа, Русь». Слишком увлечен своими индикаторами и трейдингами. Не им. Как мимолетный заработок может быть интереснее, чем он? Что за хуйня? Недоумевает. И почти не думая, на рефлексе стягивает резинку с родных жестких волос, демонстративно завязывая свои, обводит смуглые плечи. Красноярск привык решать проблемы путем секса. Это всегда работало, но, вероятно, только потому, что они никогда не ругались по-настоящему. ⁃ Русь, одиннадцать тридцать, все тебе будет, подожди полчаса. А то по МСК только полседьмого, - поворачивает голову к недовольному Руслану, - закроется биржа, и я сразу к тебе, сегодня ЦБ, сучара такая, опять ахуел. Полчаса - и я весь твой. Так ты и так весь мой, не делай вид, что забыл. Красноярск глохнет, раздражаясь, и уходит на кухню, скрестив руки и брови. Хочет выкурить тревогу из организма табаком. Он неуверенно вертит пачку в пальцах, раздумывая, влияет ли никотиновая зависимость на его «бракованность», как в собственной голове он думал о почерневших волосах, и, приходя к решению, что нет, не влияет, все равно не закуривает. Тем не лучше, пытается затянуться, оказывается, выкуренным кальяном, а когда не получается, у него чуть ли не случается срыв. Не от этой мелочи, а от того, что вокруг происходит какой-то пиздец. Это, по видимому, последняя капля. Все навалилось: и эта хуйня с волосами, и Иркутск со своим «погоди полчасика, у меня дела», блять, какие у него могут быть дела? Руслан - его дело! И кальян этот ебаный. Он проводит это время в ванной, приходя к тому, что просто пялится на закрашенное место, рассматривая его и пытаясь понять, пахнет ли краской и отличен ли цвет. Думает, что лучше бы у него отпала половина волос, чем это все. ⁃ Я красивый? Наверное, это - единственное и самое искреннее, что в нем осталось. Желание быть красивым. Чтобы в бесконечный раз услышать от Иркутска этому подтверждение. ⁃ Ты - самое красивое из всего, что я видел. - слащаво; правильно; так, как нужно; Руслан верит. А Дугар видел многое. Даже больше, чем Руслан. В конце концов, видел себя. И нет, их жизни не заканчивались друг на друге, хотелось того или нет, не ограничивались страной и не циклились на воспоминаниях о прошлом. Просто все остальные города и люди были априори вне конкуренции. Им было комфортно так - быть рядом, занимаясь абсолютно разными вещами, разряжать беседами телефон, созваниваться по фейстайму, пытаться глупо вникнуть в неинтересную тему из интереса друг к другу. Просто… иногда Иркутск начинал увлекаться чем-то слишком сильно. Нет, ничто никогда больше не сдвинет Красноярска с его пьедестала важности, оба знают, кто в любом случае останется в приоритете, но это все равно беспокоило Руслана. Он помнил, как еще в тридцатые (о детстве вспоминать не хочется) Иркутск увлекся авиацией. Тогда Красноярску казалось, что оттащить Дугара от чертежей - самая сложная на свете задача. Но теперь, когда Ангарский днями и ночами пропадает в своей темной комнате, оборудованной специально для майнинга, когда его режим дня подстраивается теперь не под красноярское время и график Руслана, а под открытие и закрытие биржи, Руслан понимает - самолеты были лишь цветочками. ⁃ Я красивый? ⁃ Может быть, даже слишком. Обычно немногословный Иркутск всегда находил слова, чтобы ответить на этот вопрос, чтобы сделать Руслану еще пару сотен комплиментов. Всегда знал, что сказать, чтобы дорогой сердцу Красноярск почувствовал себя хорошо, что бывает так нечасто. Руслан не спрашивает такое обычно. Он просто знает это, Иркутск повторяет ему постоянно, ненароком, нативно транслируя с детства. Но сейчас, именно сейчас нужно переступить через себя, попытаться не сорваться с ребра истерики, чтобы получить максимум внимания, получить все, что только Иркутск, ахуевший, уделяющий так много себя чему-то кроме Руслана, может дать. Успокоиться, снова почувствовать себя прекрасным. Красноярск привык решать проблемы (не только Ангаро-Енисейские) путем секса. Это всегда работало, но, вероятно, только потому, что они с Дугаром никогда не ругались по-настоящему, а действительно сложные ситуации, коих было ничтожно мало, Руслан просто боялся решать. Секс для Красноярска - также еще один способ получить свою долю восхищения и восторга. Он привык получать все это в огромных количествах с детства, в те месяцы, которые Дугар проводил с ним, и теперь искал это обожание везде. А в Иркутске все еще в первую очередь. Он возьмет сполна за это время, которое Иркутск был слишком увлечен своими этими майнингами-хуяйнингами. Нет, он не был нимфоманкой, ребенком с дефицитом внимания или кем-то подобным. Но у них было так заведено. Даже не общавшись день или год, они чувствовали, когда пора вернуться, и при любом проявлении инициативы от одного из них, мгновенно давали ответную реакцию. На следующий же день оказывались в одной квартире или наматывали часы в фейстайме. Потому Руслан не понимал такого поведения. Вторыми мыслями, приходящими в голову в этой ситуации были тяжелые воспоминания о детстве, которые одним своим присутствием пугали до скрипа. Ему никогда не хотелось возвращаться в те времена, когда он отвоевывал внимание Иркутска то у его семьи, то у сокола Байкала (с ним бои еще не окончены). От этих мыслей хотелось скорее избавиться, перестать быть хоть как-то с ними связанным. Перестать быть ими связанным. Первыми - бредовые сомнения в том, хотят ли его, красив ли он до сих пор. Но Дугар и не успел увидеть этот ужас, с чего бы сомневаться? Да разве сможет ли Иркутск когда-то ответить на эти вопросы «нет»? Руслан притирается пахом к крепкому бедру, прижимая Иркутска к стене, как делал сотни раз до этого, как делал Дугар с ним, как они повторяли это в тысяче домов и отелей, в каждой комнате этой квартиры. Тянет за волосы, притягивая голову вниз, чтобы скомпенсировать разницу в росте, властно, в который раз обозначая свое небольшое главенство в этом равноправном союзе, но бессмысленно, ведь Иркутск все равно подстроится так, как хочет Красноярск. Под серой водолазкой теплом расходятся смуглые ладони, сжимают бока, надавливая на ямки внизу поясницы, и от этого в паху сводит. И они уже на кровати - идя на поводу друг у друга, не хотят по-быстрому перепихиваться на кухне. Когда трахаешься уже пару сотен лет подряд, удовольствие от секса начинаешь ценить в смакующейся прелюдии, а не в простой долбежке. Дугар снимает одежду, на нем остается только один запах - его, не перебитый никаким въевшимся в стены, в ткань и почти в кожу фруктовым кальянным дымом. У Руслана таких привилегий нет, он даже восхитительно нагой терпко отдает сигаретами. Поцелуи без какой-либо стимуляции заставляют хотеть большего, дрожащий вздох бежит к шее; Иркутск трогает. Он идеально знает это бледное тело, смог бы повторить его на уровне мышечной памяти, точно помня, как в аккурат хватает обхвата пальцев, чтобы сомкнуть их на бедре, как грубо прижатый кадык проезжается по ладони, а пальцы по белеющему полукругу плеча… Сжимает и обводит кожу, когда Руслан опускает его руки. Бедро слишком худое, чтобы перекатывать кожу меж пальцев. Руслан опускает взгляд: смотри же на меня, трогай. И если с кем-то, кого он мог подцепить в баре или на собрании округа, Красноярск мог показаться почти принцем подушек, вампиром, высасывающим комплименты и восхищение телом, ничего не отдавая взамен, то с Иркутском отдавал столько, сколько мог. Почти столько же, сколько принимал. И давал бы еще больше, не будь у него внутренних ограничений на нежность, на слишком откровенную близость. Пока Дугар, заново забывшись в нем, смотрит восхищенно, хватает и стонет, не в силах взгляд туманный переключить от контрастных теней ключиц, Руслан заворожен контрастом кожи. Его бледная ладонь почти светится на смуглом родном торсе. Но прелюдии и увертюры заканчиваются, и если внутри все было так, снаружи движения - грубые, хоть и отточенные, и крепкие. Руслану нравилось обладать и нравился грубый секс. Дугару нравилось давать Руслану то, чего он хочет. Тянет грубо за волосы, но хватает негустую копну так, чтобы не дернуть неприятно за отдельные волоски. Руслан вздрагивает от прикосновения к локонам, стараясь сразу развернуть голову в ту сторону, на которой нет ничего крашеного и фальшивого, но это лишь провоцирует Иркутска удержать крепче. Это пиздецки сексуально, но Енисейский встревожен этим и продолжает брыкаться. В панике пытаясь переключить его внимание на что-то другое, открывает рот, и Другар давит на язык большим пальцем, отпуская и заставляя повернуть лицо. Царапает бледную спину короткими ногтями, аккуратно, так, чтобы следами остались только невидимые белые полоски. Оставляет красное на шее, чистой даже после многих любовников, зеркально свежим засосам на собственной коже. Ноги сжимает крепко, так, чтобы на тонкой коже выступили мимолетные розовые следы. И это случается, это не может не случиться - Красноярск чувствует себя красивым, желанным - таким, какой он есть. Даже забывает об этом ужасе, который закрашивал прошлой ночью, будто и не было никаких почерневших волос, забывает, что у Ангарского, хоть и мимолетно, но появилось что-то, что он готов предпочесть Руслану. Так проходит неделя. Наполненная постоянными метаниями от истерики по успокоения, до наполнения восхищением и спуска обратно. Руслан то и дело проверяет волосы: как лежат? не видно ли чего? не отросли ли? А Дугар по обыкновению, но Руслану чудится, что предательски специально играется с ними, вплетая лапы, зачесывая. Хочется, чтобы так продолжалось вечно. Но волосы все отрастают. В одну ночь Красноярск чувствует приближение НМУ, а затем замечает отросший черный. На хохолке. На затылке. Ужас начинает набирать новые обороты, и Руслан срывается к себе. Дугар не понимает этого, ведь обычно Черное небо Руслан встречает в солнечном Иркутске. Еще чаще Иркутск увозит их на Байкал, чтобы Енисейский дышал чистым воздухом и не мог начать скандалить ни с кем высокопоставленным. ⁃ Дела. Иркутск знает, какие у Красноярска дела. Противозаконные. Ангарский не лезет в это, пока Руслан сам не попросит. Он помнит, как после развала СССР они ушли в разнос. Как во время приватизации Дугар сутра за копейки выкупал акции и землю, а днем они ехали выбивать из людей, проигравших Руслану прошлой ночью, деньги. Это было красиво. Почти как в кино. Просто… сейчас Иркутску удобнее работать легально. Но «дела» в конечном итоге заключались в том, что Руслан неделю не находит себе места, не отвечая ни на звонки, ни на фейстайм, не выходя из дома. Все потому, что волосы начали чернеть пятнами. То на концах, как у Норильска, то у корней, то просто в центре локона. Красноярск истерично осветляет и закрашивает пряди. Обстригает их и рвет. Он пробовал убить свое тело, надеясь воскреснуть вновь красивым. Так проходит еще неделя. Суббота подкрадывается незаметно. ⁃ Я приеду. - слышит Ангарского впервые за эти дни. ⁃ Не надо. - и в этом надрывном «не надо» отчетливо слышится «я так жду». ⁃ Уже еду из аэропорта. Руслан знал, что Иркутск приедет - прилетает каждую субботу в два часа ночи. Улетает в пять утра понедельника, держит на своих еженедельных перелетах всю зарплату сотрудников «Эссевен». Красноярску страшно. Он знает, что за сорок минут, за которые Дугар доберется от аэропорта до квартиры Красноярска, невозможно успеть вновь выкрасить почерневшие волосы. Чего он не знает - так это масштаба трагедии. За последние семь часов НМУ волосы успели окраситься в черных почти на половину. Черное под глазами выглядит по-настоящему отвратительно. Последние несколько часов Красноярск находится на ребре истерики. Он не видел свое отражение несколько дней, разбив половину зеркал и завешав оставшиеся. А зеркал в его квартире было много - любил смотреть на себя. Но не сейчас. Сейчас он выходит на балкон, закуривая. Во время Черного неба курить и скандалить хотелось больше обычного. То ли от того, что нужно было успокоиться, то ли для того, чтобы не чувствовать себя совсем уж ущербным. Руслан роняет голову, когда слышит поворот ключей в дверях, шуршание в коридоре. Он не готов к тому, что произойдет сейчас. Он не может поверить. Знает, что от него не откажутся, но боится увидеть истлевший костер в глазах. Боится, что пожар, вызываемый Русланом в янтарных глазах, в горячем сердце, во всем Иркутске прекратится. Будет ли он стоить многого, если Иркутска не будет зажигать один его взгляд? Нет, Дугар никогда не перестанет его любить, целовать, говорить комплименты. Лишь… теперь это будет привычка. Красноярск боялся стать привычкой. Теперь они будут возвращаться друг к другу не от того, что действительно до дрожи жаждут этого, а просто потому, что вместе уже невесть сколько лет, что знают друг друга глубже некуда. Было действительно страшно, что Дугар начнет искать счастье в ком-то другом. Для Иркутска Руслан никогда не был автоматизмом или обыкновением. Раз за разом ставить его в приоритет чему бы то ни было - осознанный выбор Дугара. Каждый раз, когда перед Ангарским возникал выбор между Русланом, его хотелками и чем-то, чем угодно, сколь угодно ценным, Дугар, взвешивая все «против» и «за», выбирал Красноярска. Не мог поступить иначе. Счастье Руслана того стоило, было самым весомым аргументом в любом выборе. Руслан глухо замерзает, не обращая внимания на холодеющее тело. Не замечает ни переменно темнеющую картинку в глазах, ни затрудненное дыхание, но каждый приглушенный шаг Иркутска отдается болью в голове. Он заходит на балкон, проходя мимо красных разводов то ли крови, то ли краски. Красноярск поворачивается к нему, не в силах скрываться. Это же Дугар. Руслан верит ему больше, чем себе. Впервые за сотни лет не понимает, что выражает родное лицо. Страшится смотреть в глаза, не готовый наткнуться на потухший взгляд. А янтарь смотрит на все это и плавится. На то, как зеленый совсем посерел, и вместо хризолита в глазах чахнет цвет гниющих осенних листьев. На смог под умоляющими глазами, больше похожий на размазанную тушь. На мельтешащие в волосах пятнами черный и жженый красный. На то, как у его Красноярска почти дрожат руки. Как он расколот, подобен разбитым недавно зеркалам. И ведь все почти как всегда: они вдвоем, Иркутск в серой футболке, Руслан в рубашке винного цвета, сигарета. Только Красноярска теперь нельзя назвать прекрасным. Впервые за эту жизнь. Это убивает, он преподносит свою красоту как самое ценное, что у него есть. Возможно, это и правда так. Руслан верит в это. Дугар - нет. ⁃ Знаешь, Красноярск, я не видел никого прекраснее тебя. Лицо Руслана измучено принимает привычное каменное выражение легкой усмешки, пытаясь скрыть рвущиеся наружу эмоции, пока он негородскими усилиями пытается заставить себя посмотреть в глаза напротив. ⁃ Ох, правда? Даже сейчас? ⁃ Даже сейчас. - въевшийся в сердце голос звучит так просто и искренно. Руслан отчаянно смотрит глаза и морозом по коже натыкается на жар, пылкость, рвение. Не то, что можно было назвать чистой страстью или похотью (если только изысканной, но вам сюда нельзя), а то самое. Тот взгляд, что наблюдал всю жизнь, ловя и питаясь им. У Красноярска сжимается грудь, когда он понимает, что его мужчина все так же горит, что ничего не исчезло. И не исчезнет никогда. Они останутся с этой ебаной искрой к друг другу. Всегда вместе как биполярное и ОКР. Не идеально дополняя друг друга, нет, они совсем не огонь и вода, а ища друг друга даже дворами темными, любя и находясь рядом так, чтобы чувства других казались столь незначительными. И ведь все как всегда: Руслан курит в похабной рубашке цвета вина, а Иркутск в этой своей серой хлопковой футболке смотрит любовно, с обожанием, признаваясь в восторженностях, что звучат совсем не как заученные комплименты-клише, а напоминают рев души. Не меняется ничего, даже когда Руслан теряет красоту.