Видит бог, я был наивен

Следующие несколько дней проходят как в тумане. Инь Юй и Цюань Ичжэнь выслеживают демона, наложившего проклятие, и не забывают докладывать обо всем Се Ляню. Хуа Чэн, в свою очередь, все такой же проклятый и милый. Его природная недоверчивость ослабевает, и он легко привязывается к Се Ляню. Он повсюду следует за ним, словно недавно вылупившийся утенок, и помогает готовить, убирать и ухаживать за садом. Они мирно коротают дни, и Се Лянь делает все возможное, чтобы хотя бы это детство у Хуа Чэна было счастливым, как он того и заслуживал. Но несмотря на все усилия, Хуа Чэн не слишком радостный. Каждую ночь без исключений он с криком просыпается от кошмаров. Он еще не научился прятать свои эмоции, за что Се Лянь безмерно благодарен. Малыш сворачивается у него на руках, а Се Лянь обнимает его и жалеет, пока не высохнут слезы. Он укачивает его, напевает старинные колыбельные и мягко целует в макушку, злясь на мир, который позволил такому очаровательному ребенку вытерпеть столько страданий. Не должны дети видеть такие страшные кошмары. Это ужасно несправедливо. Но все же Хуа Чэн не перестает спрашивать о матери, об отце и о своих братьях. Ему хочется знать, где они, живы ли, здоровы, не злятся ли на него. Се Лянь убеждает, что они дома и у них все хорошо, и, конечно же, они не злятся. — Как вообще можно на тебя злиться? — спрашивает он, ущипнув Хуа Чэна за щечку. — Ты же такое солнышко. Хуа Чэн дует губы и глубоко вздыхает. Еще он постоянно спрашивает, когда он пойдет домой, и все больше и больше обижается на любой ответ. Потому Се Лянь старается направлять их общение в безопасное русло, будь то любимый цвет Хуа Чэна (желтый, чем ярче, тем лучше), его любимая игрушка (Жое, какая же еще!), любимая сказка на ночь (что такое сказка на ночь?). Последний вопрос требует немедленного исправления, и Се Лянь начинает читать Хуа Чэну истории перед тихим часом и ночью перед сном. И у каждой из них счастливый конец. Деревенские жители, прознавшие о маленьком госте Се Ляня, всегда очень смущают Хуа Чэна. Он прячется за ханьфу Се Ляня, когда они приносят подношения или приходят помолиться. Се Ляня расстраивает, что в эти дни молитвы часто остаются без ответа, но забота о Хуа Чэне отнимает слишком много времени. Не так-то просто быть отцом-одиночкой. Со своей стороны, жители безумно полюбили Хуа Чэна (даже не удивительно). При любом удобном случае они сюсюкаются с ним и задабривают сладкими булочками, новыми игрушками и ласковыми словами. Се Лянь подозревает, что многие из них догадываются, кто такой Хун-эр — слишком уж ребенок похож на его знаменитого мужа. Никто, правда, не говорит при малыше о его сходстве с Хуа Чэном, за что Се Лянь особенно благодарен, но некоторые отводят его в сторонку и делятся своими опасениями. Он как может успокаивает их, да и они, в общем-то, не против. Кто ж будет против Хуа Чэна в любой его форме и в любом возрасте? Он слишком хорош. Судит ли Се Лянь пристрастно? Несомненно. Важно ли это? Нисколечко. Это утро они проводят в кладовке монастыря, где от пола до потолка вдоль стен тянутся полки. Се Лянь подметает. Хуа Чэн изучает все вокруг. Как же радостно видеть, что его прежние уверенность и любопытство возвращаются, несмотря на странные обстоятельства, в которых он оказался. Он все еще не трогает ничего без разрешения, но внимательно рассматривает содержимое полок. — Се Лянь? — М? — Что это? — Это побрякушка с небес. Повелитель ветров давным-давно подарил ее богу этого монастыря. — А что это? — Старая картина, которую я нашел. — А это? — Разбитая кружка. Посмотри, какая она красивая внутри! Хуа Чэн послушно смотрит. — Красивая, — соглашается он. — У тебя здесь столько всего. «Есть такой грешок», — думает Се Лянь. Его любовь к сбору хлама за годы абсолютно не уменьшилась, даром что ли он мусорный бог? Кроме всего прочего, он — бог сломанных и выброшенных, необычных и чудесных вещей. — Люблю хлам, — признает он. — И постоянно таскаю его домой. Мой муж соорудил эти полки, чтобы я мог все расставить. — Где он? — Кто, мой муж? Хуа Чэн кивает. — Ну, он… — Се Лянь чешет затылок. — Он пока уехал, но, я уверен, он скоро вернется. Такой занятой. Хуа Чэн сверлит взглядом полки, а потом хватается за ногу Се Ляня. Цепляется, словно репей, в самом-то деле! — Что такое? — спрашивает Се Лянь и наклоняется, чтобы поднять мальчика на руки. Хуа Чэн утыкается лицом в изгиб его шеи. Он сжимает волосы Се Ляня в кулачках, но старается не дергать. — Думаю, тебе бы понравился мой муж, если бы вы встретились. Хуа Чэн мотает головой. — Нет? Что же ты так, Хун-эр. Не делай поспешных выводов, если вы еще не виделись. — Хочу и буду, — упрямо бормочет Хуа Чэн. Се Лянь смеется и похлопывает его по спине, направляясь в главный зал монастыря. — И почему же? У тебя есть причины так о нем думать? — Его никогда здесь нет. — Он волен приходить и уходить, когда захочет, глупыш. И я уверен, он бы очень хотел быть сейчас здесь. Хуа Чэн фыркает и не поддается на дальнейшие уговоры. Когда Се Лянь пытается поставить его на пол, Хун-эр только сильнее стискивает его одежду. Поэтому Се Лянь соглашается поносить его, пока готовит обед. Не то чтобы это сложно: Хуа Чэн легко помещается у него в руках. Но даже если бы это было не так, Се Лянь все равно бы не опустил его. Может, стоит носить его почаще, когда Хуа Чэн снова вырастет? Се Лянь более чем уверен, что его муж сильно бы засмущался. Но в той же мере ему бы это понравилось. Их обед до невозможности прост — настолько, что Се Лянь даже не пытается придумать название блюду. Наверное, это к лучшему. Вкусовые рецепторы маленького Хуа Чэна еще не готовы к его кулинарным экспериментам. Когда они заканчивают есть, Се Лянь укладывает Хун-эра на послеобеденный сон, а сам идет в сад, чтобы собрать огурцов к ужину. Но едва он ступает за порог, как его пронизывает внезапным холодным ветром, а над головой собираются тучи. В воздухе ощущается запах грозы. — Се Лянь. О, нет. Се Лянь преграждает своему гостю путь к монастырю и улыбается. — Ох, привет. Какой приятный сюрприз. Голос Хэ Сюаня жесткий, челюсть сжата, а в глазах сквозит холод, как и в ветре, который он принес. Его одежда колышется, и серебряная вышивка, украшавшая ее, мерцает и переливается. Он не особо церемонится и сразу переходит к делу. — Где он? Се Лянь прячет руки за спиной, а Жое осторожно обвивается вокруг предплечья. Он гладит ленту большим пальцем, чтобы успокоить ее и успокоиться самому. — Кто? — возможно, не очень-то и умно прикидываться дурачком перед Хэ Сюанем. Если кто и умеет отыгрывать свою полную противоположность, так это он. Се Лянь с ним в этом мастерстве не сравнится. Но он по опыту знает: безопаснее, если тебя недооценивают. Никто не ожидает, что слабак даст сдачи. — Ты знаешь кто, — Хэ Сюань хмурится и оглядывает монастырь. Затем, повысив голос, кричит: — Собиратель цветов! Давай, выходи! — Боюсь, хорошим это не кончится, — замечает Се Лянь. Его лицо остается спокойным и добрым, хотя в груди клокочет раздражение. У него там ребенок спит. Если Хэ Сюань разбудит его, то не один Хуа Чэн злиться будет. — Хуа Чэна сейчас здесь нет. — И где же он тогда? — сплевывает Хэ Сюань. — Если его нет в Призрачном городе, то он у тебя. — Его нет в Призрачном городе? — Нет! Ты что, не знаешь? — Хэ Сюань сводит брови и наклоняется к нему. Се Лянь задается вопросом, а может ли он учуять запах лжи? Он чуть округляет глаза, чтобы выглядеть более невинно. — Ты шутишь. Он тебе все рассказывает. — Хуа Чэн мне не принадлежит. Он не обязан говорить мне о своих делах, — Се Лянь чуть хмурится. — Почему бы тебе не спросить, где он, у него самого? — Я пытался. Он не отвечает по духовной сети, — Хэ Сюань отводит взгляд и скрещивает руки на груди. Затем мрачно добавляет: — Я пришел сюда только чтобы найти его. Я должен знать, если этого придурка убили. Се Ляня пронзает вспышкой осознания, и раздражение понемногу отступает, растворяясь в нежности и тепле. Хэ Сюань и правда беспокоился! Хуа Чэн с пеной у рта будет доказывать, что они не друзья, но Се Лянь его лучше знает. Они заботятся друг о друге, пусть и немного странным образом. Се Лянь догадывается, что Хэ Сюань ничего о проклятии не слышал и почти наверняка к нему непричастен, но в нынешнее время трудно кому-то доверять. Особенно в том, что касается Хун-эра. — Он не умер. Смотри, — Се Лянь поднимает руку и показывает красную нить. На пальце Хуа Чэна нить исчезла, потому что ее не подпитывала духовная энергия. Но Хэ Сюаню это знать не обязательно. — Где бы он ни был, с ним все хорошо. Не волнуйся за него. Но я уверен, он будет признателен тебе за беспокойство. А вообще можешь не искать повод, чтобы приходить в гости. — Это не повод, — огрызается Хэ Сюань. — Будто я приду в этот жалкий монастырь для чего-то другого. Здесь вечно воняет куриным дерьмом. — На самом деле это навоз, — бодро уточняет Се Лянь, — для сада. Хэ Сюань морщит нос. — Лжешь. — Да нет же. Нам его отдает фермер, который живет ниже по дороге. Он быков пасет и… — Я не об этом, — сплевывает Хэ Сюань. — О Собирателе цветов. — Не лгу. — Врешь. — Правда, нет. — Тогда это, черт возьми, кто? — Се Лянь оборачивается и видит Хуа Чэна, который наблюдает за ними из дверей монастыря. Его щеки раскраснелись после сна, а ноги немного пошатываются, но он буравит Хэ Сюаня суровым взглядом. Даже в детстве Хуа Чэну присущ грозный образ. — Это… — Се Лянь мешкает. — Наш сынишка? — За идиота меня держишь, Се Лянь? — шипит Хэ Сюань и подходит ближе к нему — к Хуа Чэну, маленькому, хрупкому и совсем беззащитному. Се Лянь напрягается. Жое сердито выглядывает из-под рукава. — Что за хрень с ним случилась? Что ты сделал? Почему… Ау, сукин сын! — Убирайся, — кричит Хуа Чэн и снова яростно пинает Хэ Сюаня, выразительно подчеркивая свои слова. — Пошел прочь от гэгэ! Се Ляню, вероятно, нужно отругать его за то, что он пинается. Но он впервые за несколько дней назвал его гэгэ… Чистое наслаждение! Се Лянь смакует момент. И только спустя некоторое время он подхватывает на руки ребенка, метающего гром и молнии. Он отходит на несколько шагов, чтобы Хуа Чэн не доставал до Хэ Сюаня. Он держит мальчика под мышки, пока тот отчаянно пинается и выплевывает грязные оскорбления в сторону Хэ Сюаня. «Ах, Саньлан, ты все тот же», — с нежностью думает Се Лянь. — Блядь, — рявкает Хэ Сюань, потирая ногу. — Почему ты всегда такой мудак? — Блядь! — повторяет Хуа Чэн, сощурившись. — Блядь! Блядь! Блядь! Блядь! — Черновод, не зови его так и перестань ругаться, — отчитывает Се Лянь. — Ты чему его учишь? Разве не знаешь, как вести себя с детьми? Хотя у демонов и нет кровеносного давления, на шее Хэ Сюяня угрожающе вздулись вены. — Хулиган! — Хун-эр, успокойся, пожалуйста, — Се Лянь поворачивает негодника к себе и пристально смотрит ему в лицо. — Хэ Сюань наш друг. — Нет! — Хун-эр скалит молочные зубы. Они не такие острые и блестят не так опасно, как у взрослого Хуа Чэна, но Се Лянь понимает его настрой. — Ненавижу его! — Можешь ненавидеть, если хочешь… — Эй! — Но не нужно его пинать. Пинаться без причины — это плохо. — У меня была причина, — пылко возражает Хуа Чэн. Какой же умный ребенок! — Он тебе первым нагрубил! — Я знаю, но я взрослый, Хун-эр. Я сам с ним разберусь. — Нет! Нет, нет, нет! — Хуа Чэн снова пинается, и Се Лянь не может его в этом винить. В таком малыше скопилось столько гнева, вот эмоции и нашли выход. Правда, попал он, к сожалению, прямо в колено Се Ляню. Он едва ли что-то почувствовал — Хуа Чэн босой и совсем крошечный, а ему довелось испытать куда более страшные вещи. Но удивление, должно быть, отражается на его лице, и ребенок тут же обмякает в его руках. — Прости! Прости, прости! — Все хорошо, — пользуясь случаем, Се Лянь притягивает его в объятия и начинает гладить по спине — один из проверенных способов успокоить Хуа Чэна. — Ты не хотел, мне совсем не больно. Хуа Чэн утыкается лицом в его плечо и сжимает в кулачках ткань его ханьфу на спине. — Прости, — бормочет он снова, на этот раз дрожащим голосом. — Гэгэ, прости, пожалуйста. Хэ Сюань делает шаг вперед, и Се Лянь останавливает его натянутой улыбкой. Он понимает, что Хэ Сюань не нарочно, он же не знал, что происходит. Это Се Лянь держал его в неведении, поэтому и винить нужно только его самого. И все равно, когда он видит, как Хэ Сюань подходит к Хуа Чэну, его спина напрягается, а челюсти сжимаются. — Хэ Сюань, — произносит он сквозь зубы, — пожалуйста, оставь нас ненадолго. Хэ Сюань стискивает кулаки и не двигается с места. Холодная улыбка Се Ляня все говорит за него. В конце концов, он научился ей от Хуа Чэна. — Я жду объяснений. — Успокою Хун-эра и потом объясню тебе все. Если, конечно, ты не хочешь поговорить с ним сейчас сам, — любезно предлагает Се Лянь. — Уверен, он многое может тебе рассказать. Свежие синяки кое-чему научили Хэ Сюаня, поэтому он хмурится и отступает. Се Лянь резко поворачивается на каблуках, а потом удаляется в монастырь и закрывает за собой дверь. Он садится за стол с Хуа Чэном на коленках и начинает его укачивать. Ребенок по-прежнему не плачет. Он безвольно сидит, прислонившись к груди Се Ляня, и смотрит в никуда. Он даже не хватается за волосы или одежду Се Ляня, как любит это делать. — Эй, Хун-эр, — зовет Се Лянь и гладит Хуа Чэна по голове. — Все хорошо. Я не сержусь на тебя. Хуа Чэн не отвечает, но ощутимо вздрагивает. — Посмотри на меня. Ну же, маленький мой, посмотри на меня. Хуа Чэн неохотно поворачивает голову. Он мельком смотрит в глаза Се Ляню, а потом снова опускает взгляд. — Что случилось? — шепчет Се Лянь. — Расскажи гэгэ, что тебя тревожит. — Тебе больно, — бурчит Хуа Чэн, повесив голову. — Я даже не почувствовал, — заверяет его Се Лянь. — И в любом случае ты извинился. Я прощаю тебя, поэтому не расстраивайся больше из-за этого, ладно? Для этого и нужны извинения. Хуа Чэн вновь смотрит на него, и на этот раз его глаз блестит от слез, а нижняя губа дрожит. — Но я плохой, гэгэ. Как всегда плохой. — Ты не плохой! — возражает Се Лянь куда более горячо, чем следовало бы. Он привык спорить на этот счет со взрослым Хуа Чэном, которого гораздо тяжелее в этом убедить. Потом добавляет мягче: — Ты не плохой, Хун-эр. — Но я сделал тебе больно! Я ударил тебя, гэгэ! — голос Хуа Чэна срывается в рыдания. Он сворачивается в комочек и, запустив пальцы в волосы, сильно их дергает. — Я плохой! Плохой, плохой, плохой! Се Лянь тут же хватает руки Хуа Чэна и крепко удерживает. — Ты не плохой, — твердо говорит он и старается, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце выпрыгивает из груди. Хуа Чэну пять. Почему он так убежден в том, что он плохой? Сколько же раз ему вбивали в голову эти слова, чтобы он так реагировал? — Хун-эр, ты не плохой. Ты хороший. — Я проклят, я монстр! Гэгэ! — голос Хуа Чэна становится выше от страха. Он боится поверить, что все ругательства, когда-либо брошенные ему, оказались правдой. Се Лянь не в силах этого вынести. Одной рукой он держит ладони Хуа Чэна, а второй притягивает его ближе к себе. — Нет, Хун-эр, неправда. Не говори так. Люди врали тебе, — говорит Се Лянь и целует Хуа Чэна в макушку. Мальчик хнычет и утыкается лбом в ключицу Се Ляня. — Они тебе лгали. Ты не монстр и не проклят. Ты мой Хун Хун-эр. Хуа Чэн всхлипывает сквозь рыдания и мотает головой. — Нет, нет, гэгэ, не обманывай. Я правда плохой. Я сделал б-больно тебе и другим людям. — Милый, я уже говорил, что простил тебя. И я тоже делал людям больно. Кто ж не делал? Важно лишь то, что ты извинился и постараешься больше так не поступать, ладно? Я уверен, ты нечаянно. Хуа Чэн снова мотает головой, гораздо решительнее. — Нет! Я случайно! Но я, гэгэ… я… — Что такое, малыш? Хуа Чен судорожно набирает воздух, а потом срывает глазную повязку. Он поднимает глаза на Се Ляня — один черный, а второй рубиново-красный, и оба влажные от слез. — Видишь? — дрожащим голосом спрашивает он. В уголках его глаз скапливаются новые слезы и сбегают по щекам. — Я урод. Монстр. Гэгэ, я не врал. Се Лянь обхватывает его лицо ладонями. — Я вижу, — шепчет он. — Хочешь знать, что я об этом думаю? Хуа Чэн не отвечает, но и не отворачивается. — Я думаю, что тот, кто это сказал, был очень глупым и суеверным, и просто ужасным. Меня не беспокоит то, как ты выглядишь, или насколько ты невезучий, да и вообще все, что про тебя кто-то там говорил. Ты добрый, храбрый и очень милый, — Се Лянь вытирает большими пальцами дорожки слез на щеках Хуа Чэна. — Я люблю тебя. Слышишь, Хун-эр? Не обращай внимания на то, что говорят остальные, послушай меня: твой гэгэ любит тебя. И Хуа Чэн наконец падает в его руки и плачет, цепляясь за его одежду. Се Лянь укачивает его и успокаивающе гладит спину медленными круговыми движениями, пока его дыхание не выровняется. Он то и дело ласково шепчет в его теплые черные волосы: «Хун-эр, ш-ш… все хорошо» и «все нормально, малыш, гэгэ с тобой, милый», а еще «я люблю тебя, люблю, и ничто этого не изменит». Когда Хуа Чэн, выдохшийся и уставший, обмякает в его руках, Се Лянь вновь целует его в макушку. Хун-эр снова всхлипывает. Се Лянь подхватывает измученного малыша на руки и идет на кухню. Он помогает Хун-эру умыть лицо от слез и соплей и снова надеть повязку. Хуа Чэн клюет носом. — Думаю, кое-кто должен досмотреть свой сон, — говорит Се Лянь и улыбается. Хуа Чэн мотает головой и кулачком трет глаз. — Не хочу. — М? Почему? У тебя глаза слипаются. — Не хочу, чтобы гэгэ общался с тем дядей. — Ты о Хэ Сюане? Ох, Хун-эр, — Се Лянь уступчиво вздыхает и поднимает его на руки. — Можешь остаться со мной, если не будешь кричать и пинать его. — Но он злюка. — Я не дам ему вредничать на этот раз. Если он будет плохо себя вести, я прогоню его. Хуа Чэн серьезно смотрит на него. — Обещаешь? — Обещаю. — Ладно, — Хуа Чэн устраивается на груди Се Ляня. — И он должен извиниться. Се Лянь смеется и покачивается на носочках. Хуа Чэн ахает, но Се Лянь все равно не уверен, что он не уснет до конца их разговора с Хэ Сюанем. — Хорошо, так ему и скажу. Готов отправиться к нему? — Угу. Се Лянь крепче прижимает мальчика к себе, и они выходят из монастыря. Хэ Сюань стоит у их повозки, и на его лбу пролегает глубокая морщина. Он сплевывает, когда слышит шаги. Хуа Чэн напрягается. — Хэ Сюань, — робко начинает Се Лянь. — На чем мы остановились? — Извинись! — требует Хуа Чэн, буравя Хэ Сюаня взглядом. — Быстро извинись перед гэгэ, или я снова тебя ударю. — Мелкий сопляк, — говорит Хэ Сюань и поворачивается на каблуках к ним лицом. — Слабак, и у тебя еще хватает наглости разговаривать со мной как со слугой? — Гэгэ, ты обещал, — Хуа Чэн кидает на Се Ляня отчаянный взгляд. Что ж, действительно обещал. — Хватит, Черновод, — отрезает он. Хэ Сюань от неожиданности замирает на месте, и даже Хуа Чэн распахивает глаз. — Оставь Хун-эра в покое. Я не собираюсь больше слушать, как ты с ним разговариваешь в таком тоне. — Хун-эра, — сплевывает Хэ Сюань. — Почему ты его так зовешь? — Это его имя. Хэ Сюань, это Хун-эр. Хун-эр, это Хэ Сюань. — Ненавижу тебя, мудак, — яростно выкрикивает Хуа Чэн. Се Лянь трет переносицу. — Хун-эр… — Я ненавижу тебя, мудак, — говорит Хуа Чэн уже вежливее. — Что за кошмар тут творится? — спрашивает Хэ Сюань, что как нельзя лучше описывает их ситуацию. — Что с ним не так, Се Лянь? — Проклятие. Слушай, я объясню тебе все, но будь повежливее. Он просто маленький ребенок. — Маленький ребенок, — Хэ Сюань окидывает Хуа Чэна придирчивым взглядом. — Издеваешься? — Нет. Пойдем внутрь, и я… — Сначала извинись! — снова требует Хуа Чэн, повысив голос и сжав кулачки. — Гэгэ, пусть он извинится! — За что мне извиняться? — За то, что ты злой и глупый! — Хэ Сюань, тебе правда следует извиниться. Ты должен подать малышу хороший пример. — Малышу, — неверяще повторяет Хэ Сюань. — Извинись, и мы пойдем внутрь, и я сразу тебе все объясню за чашкой чая. Хэ Сюань смотрит на него, раскрыв рот. — Извинись перед гэгэ, — вкрадчиво произносит Хуа Чэн. — Или проваливай. Хэ Сюань разворачивается на каблуках и без лишних слов исчезает. Се Лянь тихо вздыхает. Придется с ним потом мириться. Между тем Хуа Чэн выглядит очень довольным собой. — Он ушел, гэгэ, — объявляет он и с надеждой смотрит на Се Ляня. — Теперь можно спать спокойно. Се Ляню в очередной раз за день следовало бы пожурить его, но у него совсем нет на это желания. Хуа Чэн это Хуа Чэн. Се Ляню никогда не хотелось ничего в нем менять (кроме, возможно, его склонности к самопожертвованию). И вместо того, чтобы сделать выговор, Се Лянь смеется и прижимается лбом к его виску. Хуа Чэн расцветает от радости. — Точно, Хун-эр! Теперь мы можем поспать. Се Лянь относит его в монастырь и укладывает в кровать. Сам он садится рядом и читает сказки, пока Хун-эр не засыпает, положив голову ему на колени. Убедившись, что Хуа Чэн крепко спит, он осторожно высвобождает ханьфу из его цепких пальчиков и оставляет малыша дремать в лучах солнечного света. Он отправляется готовить ужин и тихонько напевает себе под нос, пока нарезает огурцы. Между делом он неуверенно подсоединяется к духовной сети Хэ Сюаня. — Черновод?.. Но встречает его лишь леденящая тишина. — Ох, Черновод, я позвал тебя не для того, чтобы просить прощения, — в любом случае извинения были бы неискренними. — Но я могу все объяснить. Тишина остается ледяной, но хотя бы не такой напряженной. — Это проклятие, — продолжает он. — Оно превратило Хуа Чэна в ребенка. Он ничего не помнит, даже меня. Пожалуйста, не принимай близко к сердцу. Однако, будь Хуа Чэн взрослым, и явившийся к ним Хэ Сюань, скорее всего, не отделался бы раненой гордостью и парой синяков. Так что это ему еще повезло. — Если хочешь, заглядывай к нам, когда проклятие развеется. Уверен, он будет рад тебя видеть. Он, конечно, не может знать наверняка, но надо же поощрять дружбу своего мужа. Временами ему нравится чувствовать, будто он единственный человек в целом мире, о котором заботится Хуа Чэн. Но чаще это беспокоит. У Хуа Чэна должны быть и другие, о ком он заботится, а также люди, которые заботятся о нем. — Проклятие, значит, — нехотя говорит Хэ Сюань, и Се Лянь расплывается в улыбке, получив хоть какой-то ответ. — Кто наложил? Се Лянь вкратце пересказывает ему все, что они узнали. — И ты обратился к небожителям? — фыркает Хэ Сюань. — Бред. Хочешь разрушить проклятие — позови кого-нибудь, кто хоть раз их накладывал. — На самом деле именно поэтому я тебя и не звал. — Ты подозреваешь меня. Се Лянь молчит. Тишина все говорит за него. — Что ж. Ожидаемо. Иногда ты бываешь даже хуже Собирателя цветов, Се Лянь. Се Лянь опускает глаза на разделочную доску, и на его губах появляется печальная улыбка. Он пересыпает ломтики огурца в миску и откладывает нож. На лезвии играют солнечные блики. — Пожалуйста, прости меня, Хэ Сюань, — бормочет он. — Я знаю, вы друзья и он тебе доверяет. Я буду благодарен, если ты поможешь Инь Юю. — И какую часть долга это снимет? — Я не распоряжаюсь финансами Хуа Чэна. Тебе придется подождать и поговорить с ним. Хэ Сюань что-то бурчит и покидает духовную сеть. Не проходит и десяти минут, и к Се Ляню с гневным криком обращается Инь Юй: «Ваше высочество, вы все рассказали Черноводу?» Се Лянь улаживает с ним все вопросы и прощается. Ужин уже сварен, возможно, даже переварен. Он тушит огонь, чтобы еда немного остыла, и оглядывается на главную комнату. Хуа Чэн проснулся и сидит перед изображением Сяньлэ с очень серьезным видом. В крохотном кулачке он сжимает палочку благовоний. — Можно я помолюсь, гэгэ?