Кара бессмертием

роса рассветная

светлее светлого

а в ней живет поверье диких трав

♫ Мельница — Волкодав

      — Отец!       Тишина — только эхо ответило отзвуком, похожим на злобный смех. Трава хранила отпечатки битвы: истоптанная, вырванная кое-где с корнем, окровавленная. Лес казался враждебным — черный, хмурый, из-за любого дерева могли выскочить злобные твари, которым даже названия поначалу не было. Твари, которые утащили Тату, уже успели удрать.       — Отец!       Голос Финвэ наполнил лес целиком. Листья клена по левую руку от него задрожали, как от ветра. Не Тата услышит, так чудовища, вернутся, чтобы забрать еще одного эльдар, и найдут свою гибель — или же гибель найдет Финвэ. Может, к лучшему? Отчаяние захлестывало его волнами — отчаяние и чувство вины: не был рядом, не помог, не предостерег, не предотвратил.       Он побежал вперед, не зная, куда. Куда забирали эльдар, никто доподлинно не знал, но ходили слухи, что из похищенных Враг создавал таких же чудовищ, меняя их природу, искажая до неузнаваемости, калеча тела и души, вливая в кровь тупую и алчную ненависть, заставляя забыть все, что они помнили. Если это было правдой, Финвэ предпочел бы, чтобы отец был мертв; он знал, что Тата тоже выбрал бы смерть, ибо нет худшей участи, чем утратить себя.       — Отец! — кулак Финвэ врезался в дерево. Костяшки засаднило болью — мало. Он ударил снова, остановившись и переводя дыхание. Ясно было, что поиски бесплодны — уже долгое время Финвэ ходил, бегал, звал… придется идти домой и говорить всем, говорить матери, что Тата не вернется.       Что его больше нет.       Звезды взирали на Финвэ свысока — холодные и безразличные. Впервые его не обрадовал звездный свет. Впервые не захотелось любоваться, закинув голову вверх, пить сияние, дышать им, представлять, что парит там, в выси. Впервые с уст рвалась не песня, а плач.       Вожди не плачут, напомнил себе Финвэ. После смерти… исчезновения! нельзя было сдаваться так сразу! — Таты он становился предводителем народа татьяр, Вторых, когда-то проснувшихся здесь, у залива Куивинэн, и увидевших звезды после народа миньяр, но перед народом нельяр. Вожди не плачут. Он должен вынести все с достоинством, он должен… должен. Отныне и навеки долг станет для него важнее всего на свете, ибо тот, кто стал предводителем, берет на себя тяжкое бремя.       — Отец, — прошептал Финвэ, — ты ушел слишком рано.       Вдали послышались голоса воинов-татьяр. Им вторили голоса нельяр и миньяр — друзья не бросили Финвэ одного, отправив отряды ему на помощь. Или на его поиски, ибо Финвэ, почуяв беду, не зная точно, что случилось, умчался один, не взяв с собой товарищей. Чудо, что он не попал в ту же беду, что и Тата — может, звезды сохранили?       — Haryon! — зашумели они, подбегая к нему. — Что случилось? Господин, вы в порядке?       Финвэ сжал и разжал руку. Ссадины на костяшках уже заживали — душевные раны исцелялись в разы дольше. Можно было врать себе сколько угодно, но правда была в том, что Тата не придет обратно.       — Не принц, — промолвил Финвэ. — Больше нет. С этих пор я ваш вождь.

***

      Мать ждала его. Все ждали его — когда Финвэ вернулся в поселение, его окружили все татьяр, взволнованные, напуганные и сбитые с толку. Женщины едва сдерживали слезы, мужи скорбно сжимали губы. На все вопросы Финвэ коротко мотнул головой, и толпа расступилась, дав ему пройти к дому.       Татиэ сидела в кресле, держа на коленях вышивку, но не сделала ни одного стежка в ожидании сына. Увидев Финвэ, она встрепенулась, подняла глаза, отложила рукоделие в сторону. Финвэ подошел к ней и медленно опустился на колени.       Этого было достаточно. Татиэ поняла все, как только взглянула на сына.       — Финвэ… — прошептала она, протянув руку. Он поймал руку матери, поцеловал ее, прижал к своей щеке — участи Татиэ эльдар не пожелали бы даже врагу. Участи того, кто любил и потерял свою любовь. Звезды померкнут для несчастного, радость угаснет, и фэа тоже понемногу станет тускнеть, угасать, как огонек свечи. Финвэ никогда не хотел бы пережить подобное — лучше погибнуть самому.       — Nana, — болезненно выговорил он. — Прости меня.       Татиэ натянуто улыбнулась, притянула сына к себе, укладывая его голову на свои колени. Склонилась над ним, прижимаясь лбом к его лбу — Финвэ готов был поклясться, что на его щеку упала слеза, но более ничем дева-татьяр не высказала горя, гордая и упрямая, как все из Вторых.       — Ты не виноват, yondonya. Ты не виноват.

***

      После случившегося Финвэ не хотелось ничего — ни есть, ни пить, только спать в надежде, что его фэа найдет покой во сне, но и во сне покоя не было. Он тяжело переживал утрату, тяжелее, чем Татиэ; открывая глаза, видя лицо матери, которая давала ему травяной настой, Финвэ испытывал жгучий стыд — это он должен быть ее утешителем, не она. Но покорно принимал заботу, глотал чай, позволял вытирать пот со своего лба, малодушно ловил себя на том, что хочет и ждет именно этого, будто вернулся в детство.       Если бы не Ингвэ и Эльвэ, Финвэ мог бы окончательно завязнуть в пучине скорби, но друзья дали ему лишь немного времени, после чего дружно вломились в дом (с разрешения уважаемой ими Татиэ) и принялись тормошить друга. Финвэ поморщился и предпринял попытку накрыть голову подушкой, но подушку отняли. Пришлось сесть и воззриться на гостей — таких же юных вождей, осиротевших каждый по своей причине. Имин пал жертвой болезни, попробовав гриб, с тех пор признанный смертельным ядом, а Энель разбился, упав с высокой скалы. Лишь один Тата принял смерть от чужих рук.       Было больно осознавать, что теперь ушли все Отцы. Что настали новые времена. Больно, но в то же время… любопытно?       Слышать утешения от друзей не хотелось, но они и не стали утешать. Вместо этого Ингвэ сказал:       — К нам пришел Алдарон. Будешь продолжать страдать или встретишься с ним?       Алдарон! Финвэ поспешно вскочил, на миг даже забыв о скорби. Алдарон! Охотник, которого поначалу они принимали за одного из врагов, но тот быстро разубедил их в этом. Именно он научил их управляться с луком и стрелами и показал, как делать оружие из деревьев, шкурок мелких зверьков и птичьих перьев. Именно он дал им имя «эльдар» — «народ звезд». Именно он рассказал им дивные вещи — про Благословенный край Аман, про Свет Древ, про мудрых и добрых валар, к числу которых принадлежал сам. Финвэ восхищался Алдароном, считая его величайшим из живущих, и так же думали Ингвэ с Эльвэ.       Скорбь не исчезла, но отложилась на потом, со временем обещая перерасти в светлую печаль.

***

      — Aiya! — весело приветствовал Алдарон юных вождей. Он не любил пышных церемоний, и, когда навещал их, держался скромно и просто, как с равными себе. Редко спешивался Алдарон из седла скакуна своего Нахара, взирая на эльдар с высоты — но не свысока. Его пристальный взор остановился на троице — несомненно, Алдарон понял. Финвэ взмолился звездам: только не сочувствие, только не жалость, только не от него. От кого угодно он перенес бы слова соболезнования, но не из уст Алдарона.       — Ты стал вождем, Финвэ, — многозначительно проронил Охотник вместо всех слов сочувствия, и у Финвэ потеплело на душе. — Правь мудро и справедливо. Думаю, ты сам это знаешь, как, — усмехнувшись, Алдарон огладил бороду.       Кроме них, к Охотнику подходили остальные, подтягиваясь со всех сторон — как мужи, так и девы. Они жаждали новых знаний, новых впечатлений, они всем сердцем тянулись к новизне, и Алдарон одобрял это.       Совсем рядом с Финвэ промелькнул отблеск звезд, скользнувший по серебру волос вэн, ранее незнакомой. Он знал всех среди татьяр, всех среди немногочисленного народа миньяр, не всех среди нельяр, и сделал вывод, что дева принадлежит к Третьим, ибо имя ее было ему неизвестно. Лицо… может, видел когда-то издали. Почему-то казалось, что во сне. Финвэ хотел рассмотреть ее получше, но Ингвэ потянул его за собой — куда-то, куда вел их Охотник.