как человек любит человека

      Ризли-из-прошлого без раздумий бы ударил Ризли-из-настоящего да посильнее, скажи тот, что прямо сейчас находится в покоях Верховного судьи. Вмазал бы смачно прямо в челюсть за враньё, если бы узнал, что всё это происходит глубокой ночью. Никакая солидарность к самому себе бы не помешала зарядить коленом по промежности, чтобы Ризли-из-настоящего затолкнул свои похотливые мысли куда подальше, ведь не может он прямо сейчас смотреть, как Нёвиллет со всем свои чертовым изяществом прямо перед Ризли стягивает с плеч камзол и аккуратно складывает его на тумбу.       Только вот правда в том, что всё это происходит на самом деле, и это простое действие уже кажется ему до ужаса интимным. Наверное, это всё из-за объятий ночи, что каждому поступку и мысли в скрытый от солнца час придают какой-то особый шарм. Или из-за обстановки богато, но в то же время со вкусом обставленных покоев юдекса, куда проход закрыт для всех, кроме Ризли, которого Нёвиллет проводил лично.       Нёвиллет без своего камзола уже не одет привычно парадно. Ризли замечает, какой объем верхнее одеяние придает его образу, и насколько сейчас он кажется обманчиво хрупким. Светлая рубашка легкая, почти что прозрачная, в легком свете редких свеч видны очертания тела: выглядывающие из-под краев одежды тонкие запястья и точеные ключицы. Или как полы рубашки плотно уходят под стягивающий торс Нёвиллета корсет, подчеркивающщий его талию, а чуть ниже – округлые формы его задницы. Ноги Нёвиллета и так постоянно к себе внимание приковывают, ведь нога на ногу – его излюбленная поза, но вот так его длинные и стройные ноги, подтянутые плотной тканью гетр, выглядит слишком зазывающее. Или его волосы, что блестящим серебряным водопадом струятся по плечам и ниже, ниже, ниже. Произведение искусства, не иначе, ведь таких волос нет ни у одной красавицы Фонтейна, коим отчаянные пишу оды, а Ризли уверен, что Нёвиллет – вдохновитель для бесчисленного количества творцов.       – Ты не стесняйся, проходи, – голос Нёвиллета по-будничному дружелюбен, будто приглашает просто в дом, а не глубже в покои, где прямо за его спиной широкая кровать.       А Нёвиллет будто и не понимает, что природа стеснения Ризли совсем иная сейчас, и что в горле у него уже сухо настолько, что хочется выпить все его запасы воды, что точно хранятся где-то в шкафчиках в избытке. У Ризли лицо горит, руки отвратительно потные, а в мыслях лютый хаос. Любое взаимодействие с Нёвиллетом для него – испытание собственного благоразумия. Будь то простые рабочие моменты или натурально пьянящие поцелуи, Ризли потом еще долго не может собраться обратно.       Поцелуи Нёвиллета почти всегда лёгкие, больше просто прикосновение кожи к коже, но в них концентрат всех тех человеческих чувств, на которые Нёвиллет способен, и Ризли каждый раз сносит этим потоком к прародителям. Ризли не может точно сказать, когда это началось, когда его безнадёжная влюблённость получила свой ответ, ведь разобраться в эмоциях Нёвиллета сложнее, чем решить ребус выпускной квалификационной работы Академии Сумеру.       А у самого Нёвиллета порядок времени иной, ему, как долгожителю, такие лирические отступления не к чему, то самое «Ты мне нравишься, Ризли, как человек любит человека» прозвучало и всё тут. Оно, кажется, всё еще эхом отдается где-то в коре головного мозга Ризли. Чувства у Нёвиллета – тот сам это намеренно подчеркнул, – человеческие, и Ризли этого более, чем достаточно, чтобы с головой и без каких-либо «но» прыгнуть в этот омут.       – Ризли, – глубокий голос, увесистый тон. Нёвиллет выдёргивает Ризли из собственных мыслей и подходит настолько близко, что Ризли чувствует нежный аромат его парфюма, смешенный с его собственным запахом. – Ты в порядке?       – Нет, – честно отвечает Ризли, пряча волнение за усмешкой.       Нёвиллет это, видимо, за какой-то сигнал воспринимает и льнёт ближе, обвивая шею Ризли руками. Оставляет след своего дыхания на щетинистом подбородке, прежде чем накрыть его губы своими. И делает то, что Ризли в самый первый раз воспринял как галлюцинацию своего больного воображения. У Нёвиллета и правда язык длинный, тонкий и раздвоенный на самом конце. Нёвиллет целует его глубже и увереннее, что случается крайне редко, и Ризли едва ли не мычит в поцелуй от ощущений. Да, чувства Нёвиллета к Ризли человеческие, но сам он – не человек, сжимает его в своих руках не по-человечески сильно, от чего Ризли натурально ведёт.       Нёвиллет тянет его назад, пока Ризли опору под ногами не теряет и падает вперед на кровать, кое-как успев поставить руки по обе стороны от лица Нёвиллета, кажется, случайно надавив на волосы. Ризли натурально зависает, представив со стороны и почувствовав, что лежит аккурат между разведенных в стороны длинных ног Нёвиллета, прижимая того к кровати сверху. Он шумно выдыхает, опустив голову.       – Месье, пожалуйста, не торопитесь так, – шепчет Ризли на острое ухо. – Мне нужно какое-то время, чтобы осознать, что происходит.       – Прости меня. Я просто подумал, что ты не можешь решиться и поэтому сам направил.       – Так и есть, – Ризли смеется, и, кажется, всё же осмелев, ведет широкой ладонью по такому же разгоряченному телу Нёвиллета, млея от этой близости. Носом шумно втягивает его аромат в районе шеи. – Просто я с трудом представляю, как мы займемся любовью. Не поймите меня неправильно…       – Ризли, ты можешь воспользоваться мной как женщиной.       Рука так и остается лежать где-то на талии, а Ризли давится своими словами. Последующие образы сами собой застилают его разум – перед глазами только Нёвиллет в предложенных им же позах. Внизу всё скручивает настолько сильно, что штаны кажутся уже слишком лишним элементом гардероба.       – Я опять поторопился? – Нёвиллет спрашивает с искренним недоумением.       У Ризли в горле пересыхает, и он выдает чуть хрипло:       – Нет, просто обычно так не говорят.       – Да? Странно, обычно ведь в паре, где двое мужчин, один из них берёт на себя принимающую позицию. И я объективно больше подхожу именно на эту роль.       – Месье, дело ведь не позициях совсем, – Ризли это даже кажется милым. – Вы разве никогда не спали с другим мужчиной?       – Я никогда и ни с кем ранее не спал, как ты выразился, Ризли. Ты прости меня, если я что-то делаю не так, но это всё из-за отсутствия должного опыта.       То, как просто и обыденно Нёвиллет говорит это, кажется только больше подливает масло в огонь. Ризли чувствует, как его замешательство постепенно перетекает в жгучий стыд и полное неверие. Жаром обдает щеки и шею, Ризли хочется, чтобы его прямо тут поглотило Первозданное море. Ризли вдруг вспоминает все, что Нёвиллет говорил ему до этого. Про непонимание своих эмоций, и что он никогда не ощущал ничего подобного и жаждет разобраться в этом запутанном клубке под названием чувства. Ризли, кажется, всё это время наивно верил, что всё это касается лишь влюбленности, несвойственной слишком долго живущему на этом свете дракону, далёкому от всего человеческого. Собственная уникальность, пробуждающая в Нёвиллете подобное, ему откровенно льстила, а самому Нёвиллету пришлось приложить немало усилий, чтобы вдолбить это осознание Ризли в голову.       Конечно, Ризли знает, что Нёвиллет не врёт. Это ему просто не свойственно.       И сейчас, распластанный под ним, тоже не врёт. Ризли только сейчас, будто наконец-то начав взаимодействовать с реальностью, чувствует, что Нёвиллета всего трясет. У него взгляд влажный и щеки горят не меньше, чем у самого Ризли. Он дышит часто и не знает, куда деть руки, поэтому просто держится за Ризли мертвой хваткой.       Ризли наивно полагал, что уж обычные плотские утехи вполне Нёвиллету понятны, ведь это естественная потребность любого живого организма. Он сам, охваченный любопытством, впервые оказался в борделе еще до своего заключения. И в самой крепости Меропид мало были какие еще развлечения, кроме как выбивание всего дерьма из себя на ринге и зажимание хорошенькой девочки где-то в углу. А многим позже уже не только девочек и не только зажимания. Особенно, когда осознал все свои безнадежные чувства к Верховному судье, которого видел лишь раз в жизни, и искал чужие идеальные черты в простых смертных людях.       Но теперь он тут, в его покоях, где безумно приятно пахнет, где по-домашнему уютно, несмотря на всю ту окружающего его роскошь, и где Нёвиллет отдает себя в его руки. Сознание простреливает мысль, что Нёвиллет ему доверяет и не боится, лишь волнуется не меньше его самого, просто выражает это иначе. Что Нёвиллет внезапно интересующий его вопрос о соитии изучал, чтобы как-то компенсировать свою неопытность, прежде чем пригласить его к себе.       И что никто до него не прикасался к этому телу, созданному не здесь и не теми.       – Если ты не хочешь так, то…       – Я хочу, – наверное, слишком резко говорит Ризли и слышит, что его голос от охватившего его желания теперь чуть ниже. Он нежно проводит носом по щеке Нёвиллета и целует в уголок губ. – Я хочу вас, месье. Просто расслабьтесь и ни о чем не думайте. Я всё сделаю сам.       Последующий поцелуй будто намекает, что дальнейшие слова больше не имеют смысла. Ризли, наконец-то почувствовав уверенность из-за полностью помутневшего от желания рассудка, будто силится теперь сожрать Нёвиллета. Целует долго, целует влажно, подхватывает этот чертов длинный язык, ведь им всё никак не удается насытится, никак не удается оторваться от него, такого податливого. Он чувствует, как Нёвиллет сам цепляется за него, руками держась за массивные плечи, а ноги скрестив у того за спиной. Ризли с губ переходит на открытую шею, жадно впиваясь в неё. Мнёт, всасывает кожу, проходится языком плашмя, желая слизать аромат судьи, от которого он натурально дуреет.       А еще дуреет от всех тех звуков, что издает Нёвиллет. Ризли, видимо, сразу попал в яблочко, и шея у Нёвиллета чувствительная настолько, что тот не может сдерживаться. А зачем сдерживаться? Покои Нёвиллета находятся слишком отдаленно от других жилых комнат дворца Мермония, здесь никто не услышит вырывающихся наружу стонов.       Ризли терзает его шею долго. Приподнимает над кроватью, зарываясь рукой в мягкие, как шелк волосы и целует, кусает, сосёт, чувствуя, как дрожь в теле Нёвиллета усиливается. И как он совсем не возражает, лишь больше подставляется, откидывая голову назад и смотря куда-то в потолок расфокусированным взглядом. Ризли рукой проводит по гладким и упругим рожкам, сводя их вместе и сжимая в руке, от чего Нёвиллета дергает ощутимо сильнее. То, что они тоже довольно чувствительные, Нёвиллет сам рассказал ему уже довольно давно, когда Ризли только набирался смелости прикасаться к нему, а сейчас мнёт эти настолько приятные на ощупь рожки в ладони, не стесняясь.       С удивлением Ризли замечает необычную текстуру кожи на его загривке и лишь спустя минуту осознает, что это чешуя. Ему теперь до жути интересно, сколько еще сюрпризов припасено у этой красивой древней ящерицы, хочется всё изучить и потрогать.       – У тебя много где… такое? – на выдохе рвано спрашивает Ризли и всё гладит-гладит.       Нёвиллет будто в трансе и далеко не сразу из него выходит, медленно переведя взгляд на Ризли. Вопрос тоже осознает не сразу и только спустя время отвечает:       – На копчике, – у него голос совсем хриплый, Ризли даже не сразу узнает его. – На внешней стороне бёдер и ладоней. И немного там, где рёбра.       Везде скрыто под одеждой. Ризли в нетерпении первым делом тянет к себе руки Нёвиллета и, подхватив зубами край плотно прилегающей к коже перчатки, снимает их. Ему предстает изящная обнаженная ладонь с длинные пальцами и аккуратными ногтями, а на внешней стороне и правда плотно прилегающие друг к другу перламутровые чешуйки, чуть переливающиеся в свете свечей. Желание коснуться её губами вполне естественное, и Ризли ему не противится. Целует аккуратно, вполне представляет, насколько эти участки его тела нежные, и не отрываясь смотрит на Нёвиллета, а у него самого губы, опухшие и все искусанные, чуть приоткрыты.       Ему хочется больше.       Ризли, вновь губами к шее прильнув, руками неуклюже копошится в пуговицах на рубашке и стягивает её вниз. Обнаженные молочные плечи и грудь и разметавшиеся по ним бесконечные волосы утягивают всё его внимание. Теперь губы исследуют их, запоминая на ощупь все изгибы и соответствующие им все судорожные вдохи-выдохи Нёвиллета. Он своих реакции не жалеет, с лихвой одаривая ими глаза и уши Ризли.       Руки останавливаются на корсете, и Ризли, замешкавшись, растерянно смотрит на Нёвиллета, не зная, как обращаться с этими застёжками и петельками.       – Я сейчас разорву его, – сквозь зубы цедит Ризли.       – Рви, – Нёвиллет просто кивает.       Ткань явно дорогая, но дотронуться до этого растёкшегося серебром и перламутром совершенства – в разы дороже. Ризли разрывает корсет в нетерпении, звук рвущейся ткани – как его напряженные нервы, а уже ненужные тряпки летят куда-то в сторону. Смуглые грубые ладони на практически прозрачной коже Нёвиллета выглядят инородно. Ризли сжимает его талию, подмечая, что редкие чешуйки на ребрах переливаются, когда Нёвиллет вдыхает и выдыхает. Теперь он губами скользит ниже, целуя грудь и моментально втянувшийся крепкий живот. А руки в нетерпении мнут одежду дальше, расстёгивают брюки и стягивают их вниз вместе с бельём.       Ризли с наслаждением видит, насколько сильно Нёвиллет возбужден от его ласк. Но прежде чем прильнуть обратно, приподнимается над кроватью и тянет одежду ниже, освобождает из плена обуви ноги, и всё это небрежно бросает куда-то вниз.       На несколько мгновение Ризли останавливается, завороженно смотря на полностью обнажённого Нёвиллета. Сколько раз за всю жизнь он представлял этот поистине прекрасный вид, да только все его фантазии даже близко нельзя соотнести с реальностью, настолько ослепляющей, что перед глазами опять всё плывет. У Нёвиллета идеальное подтянутое тело, с коего только и лепить скульптуры, практикуя безупречную анатомию. И всё это тело сейчас принадлежит только Ризли, что своими руками, испачканными кровью и машинными масло, будто может лишь запятнать.       К черту всё, думает Ризли, и опускается вниз, в нетерпении раскрывая стройные ноги и закидывая их себе на плечи. Они всё еще дрожат, особенно когда Ризли проводит языком по внутренней стороне бедра. А когда без каких-либо предупреждений, вцепившись руками в нежную кожу, берёт возбуждённую плоть в рот, Нёвиллета и вовсе всего выгибает, что приходится его на одном месте удерживать.       Ризли много времени не нужно, чтобы привыкнуть, он заглатывает умело, едва ли не мычит от сковывающего его самого удовольствия, ведь все эти стоны, что рвутся наружу из груди Нёвиллета, то как он весь изгибается, как пальцами судорожно цепляется за простыни – от всего этого у Ризли сносит башню. А еще больше, когда он видит, как его рожки начинают мерцать бледно-голубым светом. Настолько Нёвиллету трудно сдерживать себя.       – Ризли, подожди! – на выдохе рвано чуть ли не кричит Нёвиллет и цепляется руками за его голову.       Можно предположить, что Нёвиллет, столько откровенной чужой ласки не знавший, едва ли долго протянет. Он ведь даже не уверен теперь, удовлетворял ли тот сам себя рукой все эти годы. Ризли чувствует его напряжение, желающее выплеснуться наружу, и берет глубже, до самого основания, откровенно балдея от пошлости хлюпающих звуков.              Все, что хочет Ризли – чтобы Нёвиллет в свой первый раз ощутил, почему секс называют занятием любовью. Хочет вылюбить Нёвиллета так, чтобы эту самую глупую людскую любовь он почувствовал каждой совершенной клеточкой своего тела.       Нёвиллет, изливаясь, выгибается в спине и практически скулит, весь напряженный. Ризли держит его, дожидаясь, пока оковы спадут, и Нёвиллет растечётся в его руках разогретым маслом. Лишь тогда отпускает его и ложится рядом, вслушиваясь в неравномерное дыхание.       – Одежда, – практически шепот.       – Что?       – Сними уже и с себя одежду.       – Это приказ?       – Да.       А Ризли любому приказу Нёвиллета подчиняется беспрекословно. Верховному судье бесконечная преданность герцога крепости Меропид по вкусу, и тот даже не скрывает этого. Ризли этот тон, что порой выносит поистине жестокие в своей справедливости приговоры, приятнее ушам, чем любая музыка мира.       Со своей одеждой он справляется куда быстрее, она и самого его раздражает, и вот уже тело к телу, разгоряченная кожа к коже, отливающей цветом драгоценных камней. Он вжимается в него и снова целует со всей разгорающейся в нем с каждой секундой жадностью. Какие-либо неуверенность и стыд уже давно забиты где-то на задворках сознания, и вот эти прикосновения к Нёвиллету кажутся ему естественными, как дыхание. Будто Ризли был рождён лишь для того, чтобы доставлять ему удовольствие своими ласками, и ему эта идея нравится.       – Ризли, я хочу… хочу больше.       – Вы не представляете, как я рад это слышать.       – Я готов.       – Нёвиллет, я вижу.       – Нет, ты не понял… – его щеки и плечи становятся буквально алыми. – Прошу, не заставляй меня это произносить вслух.       Ризли, кажется, уже стоит перестать удивляться. Он смотрит на Нёвиллета немигающим взглядом, полным похоти. Требовательно вновь разводит его ноги, опускает руку ниже и входит в судью пальцами. И от того, как внутри него влажно, как стенки податливо раздвигаются в стороны, как Нёвиллет судорожно втягивает носом воздух, ему буквально хочется рычать. Больше даже не от ощущения его готовности, а от тех образов в голове, как Нёвиллет, не знающий ничего про близость, готовит себя       для него.       Ризли сжимает Нёвиллет так, что явно следы останутся, но Нёвиллет ведь чертов дракон, может и потерпеть немного, и трахает его пальцами, утопая в его коротких стонах.       – Вы меня в могилу так однажды сведёте, – горячо шепчет Ризли ему на ухо.       Он всего лишь смертный, его простое сердце не готово к тем чувствам, что Нёвиллет пробуждает в нём раз за разом.       – Простите меня, но вы сами виноваты. Я не могу больше.       И сдерживать себя уже никаких человечески сил не хватает.       Ризли переворачивает Нёвиллета на живот, завороженно наблюдая, как волосы всё льются и льются волнами по его спине. Он отодвигает их в сторону, оставляя влажный поцелуй на покрывшейся мурашками коже, а Нёвиллет, будь он проклят небесами, сам раздвигает перед ним ноги. Ризли стона не сдерживает, когда наконец-то сжимает свой член в ладони, растирая по коже предсемя с собственной слюной. Он входит в Нёвиллета и тут же останавливается, чувствуя, как тот напрягается за одно мгновение и как тяжело дышит.       Ризли ложится на него и гладит по бокам, влажно целует шею, про себя думает, что даст ему столько времени, сколько потребуется, хоть и до одури хочется поддаться вперед и засадить по самые яйца. Но с Нёвиллетом так нельзя. Его, пусть и более сильного, чем сам Ризли в миллионы раз, хочется уберечь от всего. Лишь вот так, постепенно, вздох за вздохом проникать глубже по чуть-чуть, прислушиваясь к каждому стону, к каждой сжавшейся мышце на его теле. Нёвиллет под ним, Нёвиллет всё дрожит и Нёвиллет реагирует на него всем своим телом. Ризли теперь без обманок понимает, что Нёвиллет сам жаждет близости не меньше, полностью теряется в незнакомых ему ощущениях, но упрямо льнёт навстречу. Прямо в руки Ризли.       Ризли двигается, вдавливая Нёвиллета в кровать так, что его возит по простыням. От того, как Нёвиллет его сжимает, насколько в нём влажно и туго, у него звезды перед глазами, и все эти звезды цвета блестящих гибких рожек.       Нёвиллет – стон на каждом выдохе. Нёвиллет – глаза к потолку и потекшая по щекам подводка. Нёвиллет – дрожь во всём теле.       Обладание этим существом во всех смыслах кажется чем-то настолько возвышенным и благодатным, что этот момент единения хочется растянуть, на часы, на дни, на года, на всю отведенную Ризли жалкую жизнь. Вернее, она была жалкой и не имеющей определенного смысла, пока он не переродился прямо там, в зале суда под взглядом полных бездонной тоски глаз, много-много лет назад. Вернее, для Нёвиллета это наверняка лишь миг, это для Ризли – почти вся его жизнь.       Теперь его жизнь – ежедневный труд и работа над собой. Его жизнь – делать мир лучше во имя той справедливости, которую диктует Нёвиллет. Его жизнь – любовь к самому доброму и чуткому из живущих.       Ризли уже не сдерживается, вдалбливается внутрь, откровенно балдея от ощущений, от влажных шлепков кожу о кожу и особенно от того, как Нёвиллет себе горло разрывает гортанными стонами. Нёвиллет уже тоже где-то за пределами этого всего, этой комнаты и возможно даже мира.       Ризли тут же напрягается, услышав всхлипы, и останавливается.       – Нёвиллет, что случилось? – Ризли Нёвиллета обратно к себе переворачивает. У него всё внутри холодеет, когда он видит слёзы на румяных щеках.       Перестарался?       Нёвиллету требуются секунды, чтобы сфокусировать взгляд и сморгнуть оставшуюся на веках влагу. Увидев перед собой Ризли, он тянет руки вперед и хватает его за шею, притягивая ближе.       – Все хорошо, – хрипло шепчет он. – Хорошо… мне так хорошо… – и рыдает почти с надрывом. – Хочу еще. Хочу еще…       Ему точно стыдно, что от такого Нёвиллета, льющего слезы от удовольствия, его ведёт, но сделать ничего не может. Лишь вновь входит в него, сразу вдавливая его в кровать и в голове только желание трахать Нёвиллета, такого чувственного и не жалеющего своих эмоций, всё еще такого невинного в своих ощущениях. Трахать судью, в чью сторону многие и смотреть бояться. Трахать его, кто в его голове всё вверх дном переверчивает одним своим присутствием, одними мыслями о нём, одними словами и жестами.       Вжаться в него крепко-крепко, когда уже всю нижнюю часть тела скручивает в спираль от желания, и замереть, кончая внутрь. Возможно, потом Нёвиллету это не понравится, но сейчас он – хаос, разметавшийся по подушкам. Ризли ложится на него сверху совершенно без сил, но руку между их телами просовывает и доводит Нёвиллета второй раз парой движений. Нёвиллет весь сжимается практически до боли, и Ризли торопливо выходит из него.       Губами ловит сладкие как мёд стоны. Они все липкие и измотанные, лежат, прижавшись друг к другу, а Ризли своё сердце где-то в глотке чувствует. Ему вновь до неверия хорошо и спокойно, он пальцами зарывается в шелк волос и перебирает их, не думая ни о чем.       Всё что ему нужно – размеренное дыхание Нёвиллета на своей шее, его аромат и его тепло. Губы трогает улыбка от осознания, что он похоже все-таки смог утолить любопытство древнего дракона. Настолько Нёвиллет сейчас разнеженный, прижимается близко-близко и вновь трётся о его бедро.       И пусть весь Фонтейн бесконечно нуждающийся в своем обожаемом Верховном судье подождёт где-то там за дверью. Хотя бы до утра.