Хороший братик

      Кэйа считал, что слёзы — это признак слабости. Поражения. Кэйа не хотел быть поверженным чем бы то ни было, даже своими собственными слезами.       В первый раз ему удалось сдержать рвущиеся наружу рыдания ещё в далёком детстве: на его глазах умирала его чудесная, прекрасная, добрая мама, а он ничего не мог с этим сделать.       Он мог только смотреть на неё и до крови впиваться ногтями в ладони, пытаясь болью физической перекрыть боль душевную. Не то чтобы это так уж сильно помогало.       — На твоих плечах огромная ноша. Ты не можешь себе позволить такую слабость, как слёзы, — жёстко сказал ему тогда отец, крепче сжимая руку на плече сына, и это наставление прошло с Кэйей через всю его жизнь.       Второй раз случился тогда, когда его просто-напросто бросили. Кинули на границе Мондштадта, взвалив непосильный груз на хрупкого ребёнка, и ушли навсегда.       — Вся Каэнрия на тебя надеется, — сухо кивнул на прощание отец и ушёл, ни разу не оглянувшись на оставленное им дитя.       Кэйе тогда было плевать на свой долг и Каэнрию. Его сердце терзала глубокая обида на отца, который вот так вот его бросил, так и не проявив ни капли привязанности за всю недолгую жизнь Альбериха. Будто тот изначально был в его глазах лишь разменной монетой. Фигуркой на шахматной доске.       — Я не могу позволить себе плакать, — бормотал он тогда, как мантру, сдерживаясь из последних сил. — Иначе отец точно разочаруется и никогда не вернётся, — верил Кэйа.       Верил зря. Ведь ни за час, ни за два, ни даже за целый день никто за ним так и не вернулся. Как и через все последующие годы. Со временем же Кэйа, наконец, перестал ждать.       Третий раз случился в день смерти приёмного отца. Крепус Рагнвиндр мог бы многому научить настоящего отца Кэйи: как нужно относиться к своему любимому сыну, например.       На похоронах Кэйа не проронил ни слезинки. Кто бы знал, чего это ему стоило.       А потом… Потом он решил во всём сознаться Дилюку. И, как показала практика, Кэйа был плох в подбирании нужного момента для шокирующих заявлений. Потому что иначе Дилюк, — ставший за годы, проведённые вместе, Кэйе братом, — не попытался бы в порыве чувств его убить.       Три раза он смог сдержать слёзы в самый тяжёлый момент. Три раза он смог побороть свою слабость, так почему же сейчас…       — Братик Кэйа, ты хороший, — серьёзно заглядывая прямо Кэйе в глаза, заявила малышка Кли. — Я люблю тебя, братик.       Почему же сейчас слёзы сдержать не удалось?..       — Братик, ты плачешь? — удивилась Кли, и, едва Кэйа подумал, что сейчас его попросят успокоиться, заявила: — Поплачь. Иногда нам всем нужно поплакать. Так мама говорила. А я буду тебя охранять.       С этими словами Кли, забравшись на стульчик, потянулась ручками к шевелюре капитана кавалерии и неумело принялась гладить того по голове.       — А мне… Никто так раньше не говорил, — уже не сдерживая поток слёз, накопившихся за годы, пробормотал Кэйа.       — Значит, это были плохие взрослые, — насупилась Кли.       — Я тоже плохой взрослый, — попытался возразить Альберих.       — Братик Кэйа хороший. Я точно знаю, — горячо ответила девочка, окончательно ломая Кэйю.       Возможно, ему всегда нужно было это услышать, чтобы груз, наконец, облегчился. Возможно, ему всё это время вовсе не нужно было сдерживать слёзы.       Возможно, пора было уже освободиться от наставлений отца и начать жить по собственным правилам.