Крылья свободы

~Рейна~

Свеча над столом горела тускло, отбрасывая теплый овал света на пол. Я провела пальцами по зубьям расчески – дерево было гладким, прохладным. Энни сидела на краю моей койки, прямая, как струна, спиной ко мне. Ее светлые волосы, обычно собранные в привычный хвост, сейчас рассыпались по плечам шелковистым водопадом. «Как она все равно напряжена», – подумала я, взяв прядь в руку. Волосы были тонкими и мягкими. Я начала осторожно вести расческой снизу вверх, распутывая невидимые узелки. Тишина в комнате была плотной, но не неловкой. С Энни так часто бывало – молчание было ее языком. — Знаешь, Энни, — заговорила я тише обычного, чтобы не спугнуть хрупкое спокойствие, — я заметила, что ты все так же держишься особняком от остальных. От Саши, Мины, даже от Кристы... — Расческа скользнула плавно. — Они... неплохие ребята, на самом деле. Серьезные, целеустремленные. Как и ты. Я почувствовала, как под моими пальцами чуть напряглись мышцы ее спины. Знакомая реакция. — Попробуй быть... попроще. Хотя бы иногда. — Я разделила прядь на три части, начав заплетать тонкую косичку у виска. — Доверять им чуть больше. Поддержка товарищей — это важно. Особенно здесь. Ответ пришел почти сразу, сухой и четкий, как удар клинка по мишени: — Мне это не надо. Расческа на мгновение замерла. Я вздохнула про себя. Всегда этот ледяной барьер. — Если мне понадобится поговорить, — продолжила она, и ее голос, такой обычно безэмоциональный, сейчас звучал... почти мягко, — у меня есть ты. Эти слова, такие простые, ударили в самое сердце теплом и... тревогой. Теплом — потому что это было доверие, пусть крошечное, пусть сказанное вполоборота. Тревогой — потому что я знала: это ловушка. Для нее. Для меня. Она строила мост, но только ко мне одной, а вокруг был океан одиночества, в котором она могла утонуть. — Энни... — начала я, пытаясь найти нужные слова, слова, которые не прозвучат как упрек или навязчивость. Но она уже двигалась. Косичка у виска была готова, аккуратная и тугая. Энни встала с койки и развернулась. Ее голубые глаза, такие же ясные и холодные, как горное озеро, мельком встретились с моими. Ни тени смущения или нежности — только привычная отстраненность. — Если мы продолжим болтать, — заявила она ровным тоном, поправляя заплетенную мной косу кончиками пальцев, будто проверяя качество работы, — опоздаем на тренировку. И прежде чем я успела что-то ответить – улыбнуться, кивнуть, протянуть руку – она развернулась и вышла из комнаты. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Я осталась сидеть на койке, в руках все еще сжимая деревянную расческу. Тепло от ее волос еще жило на моих пальцах. А в груди оставалось странное чувство – смесь нежности, глубокой обеспокоенности и легкой... горечи? Я хотела для нее большего. Хотела, чтобы у нее была не только я – холодный, расчетливый уголок безопасности, но и солнечные поляны дружбы, смеха, поддержки. Но Энни выбрала свою крепость. И мои слова, мои расчесывания, моя забота разбивались о ее неприступные стены, как волны о скалы. Я опустила расческу. Солнечный свет, что заливал комнату минуту назад, казалось, померк. Пора было идти на плац. Инструктор Рейна должна была вести тренировку. А Рейна-человек... Рейна-человек оставалась здесь, в тишине опустевшей комнаты, с тревожной мыслью: «Хватит ли меня? И что будет, если однажды меня не станет рядом?»

***

Плац. Раннее утро. Воздух еще прохладный, прозрачный, но скоро станет душным от солнца и пыли. Я стою, скрестив руки, наблюдаю. Сотня ног выбивает ритм по утрамбованной земле. Бег. Основа всего. Мой взгляд скользит по рядам, отмечая знакомые лица – сосредоточенные, усталые, решительные. И тут он. Армин Арлерт. Лицо багровое от напряжения, дыхание сбитое, шаги становятся все короче, тяжелее. Он выкладывается по полной, но тело не слушается. Умница, боец духом, но физика подводит. Мысль мелькает четко и безжалостно: «Ему нужны дополнительные занятия». После основных. Надо будет поговорить. Бросить вызов его собственному пределу, мягко, но настойчиво. — Отбой бегу! — Мой голос режет утреннюю тишину. Кадеты замедляются, тяжело дыша. — Разбиться на четверки! Первая группа – отжимания! Вторая – пресс! Третья – приседания! Начинаем! Они послушно расходятся. Я иду от одной группы к другой. Поправляю постановку рук у Марко, подбадриваю Сашу, замечаю идеально ровную спину у Микасы. Работа. Знакомая, почти медитативная. Контроль. Дисциплина. Вот то, что превращает толпу в отряд. Вот то, что дает шанс выжить за Стеной. И вдруг – как гром среди ясного неба. Резкий крик, ругань, звук удара. Голова поворачивается на звук инстинктивно. Райнер. И какой-то кадет из второго взвода, кажется, Ноа? Сцепились. Не толкаются – дерутся. По-настоящему. Злоба, слепая и животная, бьет от них волной. Райнер пытается сдержать, блокировать удары, но второй рвется в атаку, ослепленный яростью. «Стоп». Инструктор берет верх над человеком. Ни секунды на раздумья. Мои ноги сами несут меня вперед. Я врываюсь в эпицентр, резким движением расталкивая их, становясь живым барьером между двумя разъяренными быками. — ХВАТИТ! — Реву так, чтобы перекрыть их гнев. — Немедленно прекратить! Это приказ! Райнер отшатывается, увидев меня. Его глаза широко открыты – шок, осознание. А вот второй... Его ярость не угасла. Он рванулся снова, не видя ничего, кроме Райнера. И тут в его руке – короткий, грязный блеск. «Нож». Сердце леденеет на долю секунды. «Запрещено». Глупость смертельная. Он не целится в меня. Он целится в Райнера за моей спиной. Но я стою на пути. Его движение – резкий, неконтролируемый толчок рукой с зажатым лезвием. Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Моя рука взлетает вверх, не для удара, для блока. Чтобы отвести клинок. Чтобы защитить Райнера. Острая, жгучая боль. Горячая волна по коже. Я не кричу. Лишь резко втягиваю воздух. Вижу свой рукав – темное пятно мгновенно расползается. Вижу лезвие, выпавшее из ослабевшей руки нападавшего, который наконец замер, оцепенев, увидев кровь... мою кровь. Тишина. Густая, давящая. Весь отряд замер. Я чувствую взгляды – шокированные, испуганные. Чувствую пульсацию боли в запястье. Глубокая рана. Видно жилы. «Повезло, не артерия», – мелькает холодная профессиональная оценка. Но вид... Впечатляющий. Кровь стекает по пальцам, капает на пыль плаца. — Тренировка... — Голос звучит хрипло, но твердо. Я поднимаю нераненую руку. — ...закончена. Все по казармам. Ноа — в карцер. Немедленно. Остальных — дисциплинарное построение завтра в семь. Райнер... — Бросаю на него взгляд. Он бледен как полотно. — ...с докладом ко мне после осмотра. Боль накатывает волной, но я держусь прямо. Поворачиваюсь, чтобы идти в лазарет. И тут вижу ее. Энни. Она стоит чуть в стороне, руки в карманах. Лицо – каменная маска. Но глаза... Глаза прикованы к моей руке. К крови. В них – не страх, нет. Что-то острое, колючее. Напряжение. Она не двинулась с места, но я вижу, как сжались ее кулаки в карманах. «Переживает. Глупышка».

***

Лазарет. Резкий запах антисептика. Холодная кушетка. Боль — теперь острая, четкая, когда медик промывает рану. Игла, нитка... Я стискиваю зубы, глядя в потолок. Энни тут. Стоит у стены, в тени. Молчит, как статуя. — Что будет... — ее голос прерывает жужжание мух и мои собственные мысли. Он ровный, но чуть тише обычного. — ...с теми, кто устроил это? — Шадис решит, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от очередного укола иглы. — Нарушение устава. Оружие. Драка. Серьезно. Тишина. Потом: — Глупо. — Одно слово. Как удар кинжалом. Я поворачиваю голову, встречаю ее ледяной взгляд. — Кидаться между двумя дылдами. Которые тебя на две головы выше. И тут... несмотря на боль, несмотря на кровь и нитки в моей плоти... я не могу сдержать смех. Короткий, хрипловатый, но искренний. «Ах ты, моя колючая девочка». — Ого! — Широко улыбаюсь ей, забыв на секунду о руке. Тянусь нераненой ладонью, чтобы привычно, нежно потрепать ее по голове. — Это что, забота, Леонхарт? Прямо сердце растрогали! Она... вздрагивает. Как дикий зверек от неожиданного прикосновения. Резко отстраняется, уклоняясь от моей руки. Губы сжаты в тонкую ниточку, щеки... да, определенно чуть розовеют под бледной кожей. — Просто... трезвый взгляд со стороны, — бормочет она, отводя глаза в угол. Голос звучит глухо, сдавленно. Смущение. Редкое, драгоценное. Как капелька воды в пустыне ее обычной холодности. Я убираю руку, но улыбка не сходит с лица. Боль в запястье все еще острая, но в груди – странное, теплое облегчение. Она здесь. Она переживает. Пусть и говорит об этом вот так, шипами наружу. Моя Энни. Всегда не такая, как все.

***

~Энни~

Холод плаца впился в кожу после душного лазарета. Воздух горел в легких Энни, как раскаленные угли. Она шла не просто быстро – она летела, каждый шаг отдавался глухим стуком по утрамбованной земле. Глаза, обычно ледяные, сейчас метали искры, выхватывая две знакомые фигуры у дальних трибун. Райнер сидел на скамье, сгорбившись, лицо в руках. Бертольд стоял рядом, прислонившись к деревянной стойке, его высокий силуэт казался особенно угрюмым. Их приглушенные голоса доносились обрывками. — ...Не думал, что он полезет с ножом... — доносилось от Райнера, голос дрожал от смеси стыда и адреналинового отката. — ...Повезло, что она... вмешалась... — глухо отозвался Бертольд. Райнер сидел на скамье, сгорбившись, лицо в руках. Бертольд стоял рядом, прислонившись к деревянной стойке, его высокий силуэт казался особенно угрюмым. Их приглушенные голоса доносились обрывками. «Повезло?» – мысль Энни пронзила сознание, как тот самый нож. Кровь Рейны на рукаве. Белая кость, мелькнувшая в глубине раны. Лицо инструктора, искаженное болью, но сохранявшее ледяное самообладание. Она не замедлила шага. Подошла так близко, что Райнер вздрогнул и резко поднял голову. Бертольд насторожился, его глаза расширились. — Ты. — Голос Энни был не криком, а шипением раскаленного металла, брошенного в ледяную воду. Он резал дневную тишину. — Ты доволен, Браун? Райнер вскочил, растерянный. — Энни? Я... Я не хотел... Он первый начал... — Не хотел?! — Энни сделала шаг вперед, заставляя его инстинктивно отступить. Ее кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони. — Из-за твоих тупых разборок! Из-за того, что ты не смог по-мужски решить вопрос без мордобоя! Она... — Голос Энни дрогнул предательски, но она вцепилась в ярость, как в якорь. — Рейна! Она сейчас там, ей зашивают руку! У нее глубокая рана! Из-за тебя! Потому что ты не смог защитить себя сам, и ей пришлось лезть между вами! Райнер побледнел еще больше. Его лицо исказила гримаса вины и внезапной обиды. — Я защищался! Ноа полез на меня! А она... Она инструктор! Она должна была вмешаться! Это ее долг! — Долг? — Энни фыркнула, звук был резким, полным презрения. — Долг — это не подставлять себя под нож ради идиота! Повисла тяжелая тишина. Бертольд, до сих пор молчавший, тихо кашлянул. Его голос был глухим, как всегда, но слова падали, как камни: — Энни... Нам... нам вообще должно быть все равно, что там с инструктором Вагнер. Энни замерла. Словно получила удар под дых. Воздух перехватило. Она резко повернула голову к Бертольду, глаза сузились до щелочек, полных немой, бешеной ярости. Но слов не было. Ни одного. Только свист в ушах и комок бессильного гнева в горле. Он был прав. По меркам их миссии, их истинной сути – он был абсолютно, убийственно прав. Рейна была... никем. Препятствием. Врагом. «Отродьем», как они называли всех ей подобных за спиной. Райнер, видя ее молчание, словно почувствовал слабину. Его голос окреп, в нем появились нотки назидания, почти упрека: — Да, Берт прав. Энни... неужели ты... привязалась? К ней? К ним? — Он произнес это слово – «привязалась» – с таким отвращением, будто это была болезнь. Холод. Резкий, пронзительный холод сменил ярость внутри Энни. Он обволакивал сердце, сковывал мышцы. Она выпрямилась во весь свой небольшой рост. Ее лицо стало маской из чистого льда. Голос, когда она заговорила, был тихим, но каждое слово падало, как ледяная сосулька: — Рейна... многое для меня сделала. — Она не уточняла, что именно. Не говорила о заботе, которой ее окружила эта женщина, о редких улыбках, о том чувстве... странного покоя, которого не было нигде больше. Это было неважно. Это было ее. Райнер нахмурился. Его лицо ожесточилось. Он шагнул ближе, опуская голос до угрожающего шепота: — Напоминаю, Леонхарт. Она — всего лишь отродье. — Он выплюнул слово. — Которое должно умереть. Как и все остальные за этими стенами. Не забывай об этом. Не забывай о нашей миссии. Энни ничего не ответила. Она просто смотрела на него. Сквозь него. В ее глазах не было ни гнева, ни сомнений. Только пустота. Бездонная, холодная пустота. Она резко развернулась. Пятки глухо стукнули по земле. Она уходила, не оглядываясь. — ЭННИ! — Райнер крикнул ей вслед, его голос сорвался, выдавая страх — страх не за миссию, а за нее, за ее пошатнувшуюся надежность. — НЕ ЗАБЫВАЙ! СЛЫШИШЬ?! Энни не замедлила шага. Только губы, скрытые воротником куртки, чуть дрогнули, выдохнув в теплый воздух шепот, который не услышал никто, кроме нее самой и, возможно, безжалостного солнца, висевшего над плацем: — Не забуду.

***

~Рейна~

Дверь в кабинет главного инструктора всегда была тяжелой. Дубовая, толстая, она глушила звуки коридора, как крышка гроба. Я толкнула ее плечом – левая рука, та самая, была туго перебинтована и горела тупым, навязчивым огнем под повязкой. Боль была... напоминанием. О глупости, о ярости, о цене секундного промедления. Шадис сидел за столом, заваленным бумагами. Его массивная фигура казалась вытесанной из того же дуба, что и дверь. Свет от окна падал резко, подчеркивая морщины на его лице, глубокие, как трещины в скале. Он не поднял головы сразу, закончив что-то писать. Атмосфера в кабинете была густой, пропитанной запахом табака, пота и невысказанного напряжения. Я встала по стойке «смирно», щелкнув каблуками. Боль в запястье дернула резко, но лицо осталось неподвижным. — Инструктор Рейна Вагнер, явилась с докладом о происшествии на утренней тренировке 104-го отряда, господин Главный Инструктор. Шадис наконец отложил перо. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно поднялся от бумаг, скользнул по моей повязке и уперся мне в глаза. В них не было ни капли сочувствия. Только холодный расчет и... ожидаемое недовольство. — Говори. Я изложила все четко, по пунктам, как и положено. Драка между кадетом Ноа Кольтцом и кадетом Брауном. Мое вмешательство. Обнаружение запрещенного оружия – ножа. Ранение инструктора при попытке разнять и защитить кадета Брауна. Факты. Только факты. Без эмоций. Без оправданий. Моя боль, мой испуг в тот момент – это было лишним. Здесь ценилась сталь, а не нервы. Когда я замолчала, тишина в кабинете стала звенящей. Шадис откинулся на спинку кресла. Оно скрипнуло под его весом. — Идиоты, — проскрипел он, слово прозвучало как приговор. — Оба. Кольтц — за ношение оружия и нападение. Браун — за участие в потасовке, спровоцировавшей применение оружия. Отчислить. Обоих. Немедленно. Его тон не оставлял места для дискуссии. Но я знала Райнера. Знала его потенциал. Грубый, импульсивный, но сильный. Очень сильный. И в его глазах тогда, когда он увидел мою кровь... был не только страх. Был ужас от содеянного. Он не хотел этого. — Господин Главный Инструктор, — мой голос звучал ровно, но я вложила в него всю убедительность, на какую была способна. — Кадет Браун не начинал драку. Он защищался. Кольтц напал первым и применил оружие. Браун – один из самых физически одаренных и перспективных кадетов отряда. Его отчисление... будет потерей для Корпуса. Шадис прищурился. Его взгляд стал еще тяжелее, будто пытался продавить мою броню из самообладания. — Защищался? — Он усмехнулся беззвучно. — И из-за его «защиты» инструктор получил нож в руку? Перспективен? Перспективны должны быть мозги, а не только мышцы, Вагнер! Способность держать себя в руках — вот что отличает солдата от скота! — Он ударил кулаком по столу. Чернильница подпрыгнула. — Ношение оружия кадетом — вопиющее нарушение! Устав не терпит исключений! Я не опустила взгляд. Стояла. Боль в руке пульсировала в такт яростному стуку его кулака. — Понимаю, господин Главный Инструктор. — Я кивнула раз, четко. — Запрет на оружие абсолютен. Вина Кольтца неоспорима. Но в отношении Брауна... Прошу рассмотреть его роль как обороняющейся стороны. Разбирательство покажет все детали. Шадис тяжело дышал, его грудь вздымалась. Гнев медленно сменялся привычной, тягучей усталостью от бесконечных проблем. Он махнул рукой, отмахиваясь. — Будет разбирательство. — Слова прозвучали как отложенный приговор. — Доклад принят. Свободна, инструктор. Облегчение? Скорее отсрочка. Я повернулась к выходу, уже мысленно составляя план, как подготовить Райнера к допросу, как смягчить последствия. Моя раненая рука невольно прижалась к боку. Еще несколько шагов – и я выйду из этой давящей тишины... — Кстати, Вагнер. Его голос остановил меня у самой двери. Я замерла, не оборачиваясь сразу. Рука легла на холодную дубовую поверхность. — Сегодня вечером приедет кто-то из Разведкорпуса. По их делам. — Он произнес это небрежно, как будто сообщал о доставке провизии. Сердце. Оно не упало. Оно рухнуло. В бездонную ледяную пропасть где-то под ребрами. Весь воздух вырвало из легких одним невидимым ударом. Разведкорпус. Здесь. Вечером. Мир вокруг на мгновение поплыл. Стены кабинета сжались. Запах табака стал удушающим. Перед глазами мелькнуло не лицо, а ощущение. Холодные бездонные глаза. Тихий невысокий силуэт, несущий нечеловеческую силу и смерть. «Леви». Но внешне... Внешне ничего. Ни единой мышцы не дрогнуло на лице. Я медленно, с полным контролем, обернулась. Взгляд встретился с тяжелым взором Шадиса. Он смотрел на меня оценивающе. Искал трещину? Панику? — Поняла, господин Главный Инструктор. — Мой голос. Боже, как он звучал? Ровно. Спокойно. Как будто он сказал, что привезут дрова. Я кивнула еще раз, коротко, профессионально. Повернулась. Медленно надавила на тяжелую дверь. Вышла. Только когда дубовая громадина закрылась за моей спиной, глухо щелкнув замком, я позволила себе сделать первый глубокий, дрожащий вдох. Спина была мокрой от холодного пота. Рука под повязкой горела адским огнем. А внутри... внутри был только ледяной ужас и один вопрос, бешено стучащий в висках: «Зачем они здесь?»

***

Плац ночью – это другой мир. Днем он шумный, пропахший потом и пылью, пронизанный криками команд и стоном напряженных мышц. Ночью же... Ночью он огромный, пустынный и тихий. Озаренный холодным, серебристым светом луны, отбрасывающей длинные, искаженные тени от трибун. Воздух звенит от тишины и прохлады, обжигая легкие после душных казарм. И боль в запястье под повязкой кажется громче, острее, пульсируя в такт шагам Армина, который бежит по внешнему кругу. «Легче, Армин, легче», — мысленно направляю я ему, стоя у старта. — «Не зажимай плечи. Дыши глубже». Он старается. Изо всех сил. Видно, как он борется с собственной астенией, с каждым вдохом, вырывающимся прерывисто. Но он не сдается. Это главное. После сегодняшнего позора на общей тренировке... Ему нужно это. Нужно почувствовать, что он может. Что он сильнее, чем был вчера. И я здесь, чтобы помочь ему в этом. Чтобы хоть как-то отвлечься от... «Разведкорпус. Вечером. Леви?» Мысль впивается, как осколок льда. Я насильно гоню ее прочь, сосредотачиваясь на ритме шагов Армина. На лунных бликах на утрамбованной земле. На собственном дыхании. Контроль. Всегда контроль. Даже когда внутри все сжимается в холодный комок тревоги. Шадис не сказал, кто именно приедет. Но сердце знает. Оно знает и бешено колотится, пытаясь вырваться из клетки ребер при одном лишь призраке этого имени. Внезапно, краем глаза, я замечаю движение у края плаца. Маленькая, знакомая тень отделяется от темноты казармы и медленно, почти нерешительно, движется в нашу сторону. Энни. Она остановилась метрах в десяти, замерла, наблюдая. Руки в карманах, поза все такая же закрытая. Но она здесь. Не в казарме. Не одна. Армин, закончив круг, подбегает, тяжело дыша. — Ин-инструктор... еще... круг? — Минута отдыха, — говорю я, не сводя глаз с Энни. – Подыши. Попей. Он кивает, хватается за колени. Энни не двигается. Стоит. Как изваяние. Я знаю этот ее взгляд – оценивающий, скрытный. Что она здесь делает? Беспокоится? О моей руке? О том, что я сказала Шадису? Или... ей просто невыносимо сидеть в пустой казарме после всего, что случилось? После той... напряженной тишины в лазарете? Я не зову ее. Не спрашиваю. Просто жду. Чувствую, как лунный холод пробирается под куртку, смешиваясь с внутренней дрожью от ожидания ночного визита. И вот она делает шаг. Потом еще один. Не торопясь, подходит ближе. Останавливается рядом со мной, но не смотрит ни на меня, ни на Армина. Смотрит куда-то в темноту плаца. Ее профиль в лунном свете кажется особенно хрупким и... отстраненным. — Не спится? – спрашиваю я тихо, не поворачивая головы. Она пожимает одним плечом. Еле заметно. — Скучно. Одной. Два слова. Простых. Но они падают в ночную тишину, как камешки в гладкую поверхность пруда. Одной. После сегодняшнего дня. Она не хочет быть одной. И пришла... сюда. К нам. Вернее, ко мне. В груди что-то теплеет, пробиваясь сквозь лёд тревоги. Мимолётное, но такое нужное тепло. — Бежишь? — предлагаю я, кивая головой в сторону трека. Она бросает короткий, почти незаметный взгляд на мою перебинтованную руку. Потом — на Армина, который выпрямился, готовясь снова бежать. Ее губы чуть сжимаются. Она не любит лишние усилия. Но... — ...Ладно, — бормочет она. И без лишних слов, без разминки, которую я бы потребовала от любого другого, она резко стартует. Не в полную силу, нет. Словно догоняя Армина, а не обгоняя. Ее бег легкий, экономичный, почти бесшумный на фоне его тяжелого дыхания. Она бежит рядом с ним, чуть сбоку, не обгоняя, но и не отставая. Просто... присутствуя. Я смотрю на них. Армин, пытающийся выжать из себя всё, что может. И Энни – моя колючая, замкнутая Энни – бегущая рядом. Не для себя. Не для тренировки. А потому что... не хотела сидеть одной. Потому что пришла туда, где была я. Боль в руке всё ещё ноет. Тень Разведкорпуса всё ещё нависает над ночью, холодная и неумолимая. Но в эту минуту, под безразличной луной, глядя на две бегущие в темноте фигуры – одну упорную, другую неохотную, но здесь – я чувствую что-то, отдалённо напоминающее... покой. Хрупкий. Мимолётный. Но настоящий. Я крепче обхватываю здоровой рукой больную, будто пытаясь удержать это ощущение, и слежу за ними. Просто слежу. За их шагами, ломающими тишину ночи. За их упорством и их молчаливой, странной поддержкой друг друга.

***

~Леви~

Луна висела над кадетским корпусом, как выщербленное серебряное блюдо, заливая плац мертвенным, холодным светом. Леви вышел из здания, едва слышно притворив за собой тяжелую дверь. Воздух ночи, резкий и чистый после затхлости кабинета Шадиса, ударил в лицо. Он сделал короткий, оценивающий вдох. «Смердящая дыра, как и всегда». Ночевать здесь – необходимость, а не выбор. Дела Разведкорпуса в этой глуши редко бывали приятными. Его шаги по гравийной дорожке были бесшумными, отточенными годами движения в тишине подземелий и лесов. Взгляд, острый как бритва, автоматически сканировал периметр: тени казарм, силуэты деревьев, пустые трибуны. И тут – движение. На плацу. Непривычное для этого часа. Три фигуры. Двое бежали по внешнему кругу – паренек, худой, со светлыми волосами (дышал как паровоз), и... девчонка. Маленькая, светловолосая, бежала легко, но без энтузиазма. И у края поля, чуть в стороне, стояла третья. Невысокая, прямая, с темными волосами, собранными в непривычный хвост. Одна рука неестественно прижата к боку, перебинтована. Рейна Вагнер. Леви остановился как вкопанный, слившись с глубокой тенью от казармы. Его лицо в лунном свете оставалось непроницаемой маской, но внутри шевельнулось что-то – раздражение? Любопытство? Смятение? Тревога? Инструктор Вагнер. Ночью. Тренирует кадетов. С перебитой рукой. Идиотизм. Чистой воды. Кадеты должны спать. Инструкторы – отдыхать. Особенно те, кто днем умудрился поймать нож. Глупость и непрофессионализм. Беззвучно, как призрак, он ступил на утрамбованную землю плаца. Двигался не прямо, а по касательной, используя редкие островки темноты. Его цель была ясна – сама Рейна. Он хотел увидеть ее реакцию на его появление. Хотел услышать оправдание этому ночному цирку. Он подошел почти вплотную, остановившись метрах в трех позади и слева от нее. Она смотрела на бегущих, совершенно не замечая его присутствия. Ее поза была сосредоточенной, но в линии плеч читалась усталость. Лунный свет выхватывал бледность ее лица, темные круги под глазами. И ту самую повязку на запястье – грязноватую, но плотную. «Глубоко было», — констатировал он про себя без эмоций. Первым его заметил паренек. Мальчик закончил очередной круг, подбегая к Рейне, и его взгляд, скользнув мимо инструктора, наткнулся на неподвижную фигуру в тени. Мальчишка споткнулся, резко замер. Глаза расширились до невероятных размеров, отражая лунный свет и чистый, немой ужас узнавания. «Капитан Леви. Непобедимый. Легенда». Рука мальчика дернулась в резком, почти паническом салюте. — К-капитан Леви! — Его голос сорвался, громко хлопнув по тишине, как выстрел. Рейна обернулась. Это не было плавным движением. Это был резкий, инстинктивный рывок всего тела, как у зверя, почуявшего смерть за спиной. Ее плечи втянулись, спина выпрямилась до струны. Голова повернулась, и ее глаза – широко распахнутые, темные в лунном свете – встретились с его взглядом. Время остановилось. В ее глазах Леви увидел всё. Мгновенную, животную панику, которая вспыхнула, как белое пламя, и была тут же, в доли секунды, задавлена. Задавлена железной волей, дисциплиной, годами тренировок. Но след остался – легкая дрожь в уголках губ, едва заметное расширение зрачков, мертвенная бледность, сменившая и без того белесый оттенок кожи. Она стояла, превратившись в статую, лишь легкий пар вырывался из ее слегка приоткрытых губ. Он чувствовал, как по ее спине пробежал холодный пот, видимый только ему. Как напряглись мышцы под формой. Как сердце, наверное, колотилось где-то в горле. Страх. Чистый, первобытный страх перед ним. И абсолютное, ледяное самообладание поверх него. Он не двигался. Не улыбался. Не хмурился. Просто смотрел. Его собственный взгляд был пустым, как дуло пистолета. Оценивающим. Безжалостным. Он видел не только страх. Он видел усталость. Видел боль в глазах, приглушенную, но реальную. Видел ту самую рану. Видел двух кадетов, замерших как вкопанные позади нее. Мальчишка все еще отдавал честь, застыв в нелепой позе. Девушка остановилась в десяти метрах, обернулась. Она не прижала кулак к сердцу. Она просто смотрела. Именно на Энни Леви бросил короткий, ничего не значащий взгляд, прежде чем вернуть его обратно к Рейне. Девчонка стояла неподвижно, лицо – каменная маска. Но даже на таком расстоянии он уловил мельчайшее изменение: легкое сужение глаз, едва заметное напряжение в линии скул. Как у хищницы, почуявшей чужака на своей территории. Энни. Удар в солнечное сплетение. Не физический. Внутренний. Горячий, острый, неожиданный. Она видела, как Рейна обернулась. Видела ее лицо в тот миг – это мгновение чистого, незащищенного шока, который инструктор Вагнер никогда, никогда не показывала ей. И видела его. Этого... человека-призрака. Капитана. Его ледяной, всевидящий взгляд, прикованный к Рейне. Его молчаливое, подавляющее присутствие, которое мгновенно заполнило собой весь плац, всю ночь, все пространство вокруг ее инструктора. В груди Энни что-то взорвалось. Не гнев. Не страх. Что-то другое. Горячее, колючее, удушающее. Как ком раскаленных углей, застрявший под ребрами. Она почувствовала, как кровь ударила в лицо, в уши. Как сжались кулаки сами по себе, ногти впились в ладони. Ее собственное дыхание стало резким, поверхностным. «Отойди». — Мысль пронеслась яростно, иррационально. — «Отойди от нее». Она видела, как Рейна стоит перед Леви — прямая, собранная, но... маленькая. Уязвимая. И это видение резануло Энни острее любого ножа. Ее Рейна. Ее инструктор. Ее... (мысль споткнулась, не находя точного слова, но чувство было ясным) ее опора. Единственная, кто... А теперь он здесь. Смотрит. Забирает все ее внимание. Все ее напряжение. Весь ее страх. И Энни вдруг с ужасающей ясностью поняла. Поняла то, от чего внутренне содрогнулась, что вызвало волну острого самоотвращения: Она не хочет ни с кем делить внимание Рейны. Ни с Армином, которого та подбирала по кусочкам. Ни с этим... капитаном-призраком, перед которым Рейна застыла, как кролик перед удавом. Ни с кем. Ни с кем. Это было примитивно. Глупо. По-детски эгоистично. И от этого еще более невыносимо. Мысль была гадкой, липкой. Она ненавидела ее. Ненавидела себя за эту слабость. Рейна не была вещью. Не была ее собственностью. Это понимал разум. Но в груди, там, где горели угли, бушевало только одно чувство: свое. Ее тихая комната с расческой. Ее редкие, скупые улыбки. Ее кровь на повязке. Ее боль, которую видела только она. Все это было ее. Ее островком в этом аду. И теперь кто-то другой стоял слишком близко. Смотрел слишком пристально. Нарушал хрупкое равновесие. Она видела, как Рейна наконец нашла в себе силы пошевелиться. Инструктор резко опустила руку (здоровую) в безупречный салют. Голос, когда она заговорила, был низким, хрипловатым, но удивительно твердым, без тени той паники, что была в глазах мгновение назад: — Капитан Леви. Инструктор Рейна Вагнер. Кадеты Арлерт и Леонхарт. Проводим дополнительные занятия, сэр. Леви не ответил. Он лишь слегка склонил голову, его взгляд скользнул с Рейны на Армина, потом на Энни, задержавшись на ней на долю секунды дольше. В его глазах не было ничего – ни одобрения, ни порицания. Только все та же ледяная пустота оценки. Затем он медленно повернулся и пошел прочь, в сторону здания корпуса, его темный плащ растворился в тенях так же бесшумно, как и появился. На плацу воцарилась гробовая тишина. Рейна медленно опустила руку. Энни видела, как она чуть дрогнула, как сделала едва заметный глубокий вдох, пытаясь вернуть контроль. Армин наконец опустил салютующую руку, выглядел совершенно потерянным. — За мной, Вагнер, — донесся удаляющийся голос капитана. Энни стояла на месте. Горячий ком под ребрами не исчез. Он сжался в тугой, болезненный узел. Она смотрела на уходящую Рейну, на то место, где только что стоял Леви. И мысль, от которой мутило, звучала снова и снова, как проклятие: «Не делить. Ни с кем. Никогда». Она не знала, что это значит. Не знала, к чему это приведет. Знала только, что это ее правда. Самая неприглядная и самая сильная. И осознание этой правды легло на ее плечи тяжелее любой тренировки, холоднее лунного света. Она отвернулась, не в силах больше смотреть. Надо было бежать. Еще один круг. Десять. Сто. Пока это мерзкое чувство не сгорело дотла. Но ноги не слушались. Она стояла, чувствуя, как ее маленький, хрупкий мир дал трещину, и в эту трещину просочился ледяной ветер реальности. И ветер этот пах кровью, пылью плаца и... чужим присутствием. Она сжала кулаки еще сильнее. Ногти впились в кожу, но боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у нее внутри. Мысль «не делить» забилась, как пойманная птица, отчаянно и бесперспективно. Она была ее личной тюрьмой, и Энни только что осознала, что сама забила последний гвоздь в крышку. Он только что забрал ее Рейну. Она только что ушла за ним...