Тепло родного дома

— Кавех? — легкое тормошение отвлекает архитектора от навязчивых размышлений. Он делает жадный глоток вина прямо из бутылки и поворачивается на обеспокоенного Хайтама. Выжидает, однако взгляд его совершенно пуст. Лишь на самом дне кроваво-алых глаз таится толика отчаяния. Комната больше напоминала давно заброшенную, покинутую хибару. Пыль серыми клочьями устилала стол, усеяный незаконченными чертежами, грудой линеек и прочей архитекторской приблудой. Поверх всего этого лежало несметное количество бутылок алкоголя разной степени крепости. Хайтаму определённо есть о чем беспокоиться. За бесконечным завалом на работе в последние два месяца, он не был в состоянии разглядеть изменения в поведении любимого. А стоило бы. Архитектор сделался совершенно бледным. Даже глаза его, обыкновенно горевшие, пылающие пламенем жизни, потухли. Хайтам мысленно надавал себе подзатыльников за свою неучтивость, невнимательность. Как он мог не заметить? Не уследил, не уберег. А Кавех слишком гордый, чтобы просить у него, Хайтама, помощи. Его любимая златовласая бестия. Секретарь нахмурился своим мыслям. Ни к чему сейчас лишние сантименты. Он подошел к Кавеху и буквально вырвал бутылку из рук вцепившегося в нее архитектор, словно она была его своего рода спасательным кругом, последней надеждой и возможностью к существованию. Но возражать сил не было абсолютно, поэтому Кавех лишь облокотился на оконную раму и устало прикрыл глаза. — Кавех, что происходит? — серьезно спросил Хайтам. — А? Ничего. — Я вижу твоë ничего. — он демонстративно пнул очередную бутылку и приблизился к Кавеху настолько близко, что тот ощутил его дыхание на своём лице. — Кавех. Да, я виноват, что не пришел раньше, но я хочу тебе помочь. — Зачем? — приоткрывает один глаз Кавех. — Потому что я люблю тебя, идиот. — скрывается с губ Хайтама. Вся его рациональность просто сдувается, когда рядом Кавех. В щепки. Вдребезги. Неумолимо и необратимо. — Прости меня... — слова даются безумно тяжело, однако он не может просто промолчать. — Я знаю, я должен был заметить раньше, я не буду оправдываться. Но я хочу помочь тебе, я хочу, чтобы тебе стало легче. На тебя же больно смотреть, Кави. — он нежно стирает дорожки слез с лица архитектора и мягко целует. — Наконец-то я заслужил твоë внимание, о великий Аль-Хайтам, секретарь академии Сумеру, чем же я смог тебя очаровать? — усмехнулся архитектор. — Вот видишь, уже смеешься. — одобрил Хайтам и тихо добавил. — Ой, придурок... — Да не ссы, я тоже тебя люблю. — И что же мне с тобой делать, чудо? — вместо ответа он лишь получает жадный поцелуй в губы. Кавех пытается подняться, но ноги не держат его, и он бы упал, не будь рядом Хайтама. Тот доводит его до кровати и усаживает, приобнимая за плечи, трясущиеся в немых рыданиях. — Мне так плохо, я не понимаю, что со мной. — утыкается в плечо секретаря Кавех. — Иногда мне кажется, что я вот-вот умру, исчезну, что я смертельно болен. Моя жизнь потеряла всякий смысл, и я без понятия как с этим справиться. Вместо этого я продолжаю сидеть у тебя на шее. Я хватаюсь за возможность быть рядом с тобой как за последнюю возможность выжить. Меня все оставили. Все, Хайтам. Я не могу больше жить с этим ужасным чувством вины. Я не могу! — он срывается на крик. Хайтам не знает как вести себя с человеком в истерике. Он пару секунд судорожно думает, что предпринять, но не находит варианта лучше, чем заключить архитектора в свои крепкие объятия. Секретарь неловко поглаживает Кавеха по спине, но, кажется, это помогает. Вся боль, копившаяся годами в столь открытой, наивной душе архитектора, наконец-то выходит наружу. Он освободится. Обязательно освободится. Хайтам не позволит ему стать жертвой своих дурацких мыслей снова. Это недопустимо. Недопустимо в тепле родного дома...