Зов сирены

      С берега доносились отчаянные крики китов, море пенилось и, захлебываясь, билось о песок, становилось грязным, мутным, как и взгляд. Почему так плохо видно? Перед глазами будто пелена, а в ушах надрывно кричат киты. Как ни тру глаза, а видно яснее не становится, только эти жуткие серые тучи, нависшие так низко, будто сейчас раздавят. И это бесконечное беспокойное бесцветное море. И я один, совершенно один на этом берегу. Мама? Это не сон? Почему я не в кровати? Как я здесь оказался? И песок такой мокрый и колючий в руках… Это из-за него у меня так мутно в глазах. Нужно умыться, но не в море же. Хотя бы руки сполоснуть, хотя бы доползти. Как же холодно… Море бьёт как будто в меня, но что же я к нему никак не дойду? В глазах все также мутно, и все также хочется плакать. Отчего плакать? Почему мне так грустно? Мне не грустно, у меня сердце разрывается.       Тягучий, протяжный вопль пропитал воздух. Что это? Господи, наконец-то вода! Кто это был? Наконец-то, наконец-то никакого песка на руках и лице. Но как же я так забрел в воду по самый пояс? И снова этот крик, как будто кто-то тонет. Так страшно, что у меня кружится голова. Меня сейчас стошнит. Снова этот вопль. Сонхва!       Кто такой Сонхва?.. голова кружится, не хватало мне здесь ещё захлебнуться. Голова болит так сильно, не хватало мне здесь захлебнуться. Голова…       Огромная подводная пещера, слабо освещённая светом фосфорных водорослей, который отражается о наросты кристаллов. Сильное подводное течение, хотя на поверхности почти штиль, и вода только у скалистых берегов порывисто бьётся о края. Противно, словно измываясь над невинностью этого чистого пространства, скрипят канаты, на которых подвешена умирающая сирена. Ее песня отрывками разносится эхом и тщетно разбивается о стены пещеры. Она молит не о помощи, а о том, чтобы в последний раз увидеть человека. Человека, столько раз любившего ее, столько раз уважавшего, столько раз относившегося к ней, как к чему-то значимому. Она знает, что погибнет, что смерти ей не избежать, но хотя бы последний раз взглянуть, в последний раз…       Вода, холодная, заливается в рот, щиплет солью нос, руки еле гребут и воздуха практически нет, но он плывет на зов своей сирены. Ее песня больше похожа на предсмертные стоны, она доносится до него сквозь воды рваными, как и раны на теле этого нежного создания, отрывками, но он все плывет, надеясь ее спасти, и вот наконец купол воздуха, и свет, и вопль, ужасающий, страшный, беспринципный. — СОНХВА!       Я кажется так кричу, что своды могут вот-вот обрушиться, но он меня не слышит. Его голова, запрокинувшись, безвольно свисает, волосы слегка влажные, черные, словно нити водорослей, совсем не колышутся, веревки, впившись в кожу высасывают из нее кровь, и она капает в воду, стекает по телу, сочится из губ. Сволочи! Надо было сначала перерезать вам всем глотки, всему королевскому флоту! Где вас теперь искать?! Да и кто вернёт мне его?! Я безустанно плыву к нему, может быть ещё успею, он не может быть мертвым, не может, я этого не вынесу. Только бы забраться к нему на скалу, вон за тот уступ зацепиться поясом и подняться, когда волна отхлынет, потом дальше вверх на выступ, привяжу крюк к верёвке и подтяну канаты, а там только спустить его в воду и закрыть раны, пусть и ничем, я что-нибудь придумаю, ведь всегда придумывал, всегда тебя спасал, разве и теперь не спасу? Милый, извини, что тебе приходится страдать, извини, прости меня, что я так поздно, извини…       Течение слишком сильное, я глотаю воду и слезы, ныряю, и подводят ноги, и правую сводит судорога. Глаза застилает пелена, а в груди становится горячо-горячо. — Сонхва…       Я плачу навзрыд, и мое тело наполняется водой. Слезы сливаются с морем, а море вливается в меня. Милый, теперь мы с тобой одно целое, только подожди ещё немного, дай мне коснуться тебя, дай мне последний раз почувствовать прикосновение твоих ладоней, пожалуйста, позволь. Но твои руки спутаны сетями, в твое тело врезались канаты, твое лицо и без того бледное, теперь белее северных ледников. Я уже под водой и мне кажется, ты наконец замечаешь меня, и твои губы шевелятся. — Милый… — Сонхва… — Милый… — Мама?       Я открываю глаза и белый свет бьёт вместо волны мне в лицо. И вокруг все так сухо и тихо. И мама сидит рядом. Что за ужасный сон…       Я пытаюсь подняться, но мама укладывает меня обратно, ее встревоженный голос зовёт кого-то, руку неприятно тянет. Капельница, я в больнице. Мама…       — Милый, все хорошо, ты в безопасности.       На секунду я все забываю, вижу только белый потолок, капельницу и маму рядом с заплаканным лицом. Я Хонджун — студент второго курса, звукорежиссёр, вчера пришел домой до дрожи в ногах уставший после пар и уснул, как только ступил за порог своей комнаты. А теперь лежу здесь, в больнице, и мама плачет. — Извини, я так перепугалась, — просит прощения за свои слезы, но что случилось? — что тебя понесло на берег? Ты же боишься воды и не умеешь плавать, зачем ты кинулся в море? Хонджун милый, я же тебя люблю и всегда поддержу, можно ведь мне сказать, если у тебя что-то не в порядке. Я не хочу лезть в твою жизнь, но, — и снова она срывается на рыдания, а мне так больно видеть ее слезы.       Как она могла подумать о самоубийстве! Я бы никогда, мне не за чем, я ведь так счастлив! Пытаюсь сказать ей хоть слово, но все слишком слабое — тело, сознание, голос. Ещё одна попытка, и грудь сжимается от боли.       Забываю, но тут же вспоминаю — Сонхва, его боль, моя боль, наша любовь. Ничего не существует, я рыдаю до срыва связок громко, и снова хочу, чтобы меня разорвали на части, потому что его страдания для меня невыносимы. Я снова захлебываюсь слезами и бьюсь в истерике. Слышу топот людей, кто-то хватает меня за руки, холод иглы и забвение. И только песни китов. И его песнь. Его последняя песнь.