Биография без успешного успеха

      Меня зовут Таисия, и я хотела вам просто рассказать, что у меня все отлично! Сегодня я проснулась, и никуда не спеша, уснула обратно. Представляете, я сплю целых десять часов, а иногда даже и двенадцать. Все бы ничего, главное — здоровье. Поэтому и день начинается где-то в одиннадцать утра. Наверное, в детстве даже не настолько долго был такой период, когда меня еще не отдали в садик, и я могла просто оставаться круглосуточно дома. Бабушка, помню, рано утром меня одевала и катила на санках в потемках, мало чем отличающихся от вечерних, в трескучий мороз. Мгновенно краснели щеки и немели пальцы. Как грустно было расставаться с ней, когда мы добирались до комнаты моей группы. Хотелось бы с ней так и ехать вдаль, к рассвету. И чтобы не было вокруг никого, кроме нас двоих.       Первые пять лет жизни я больше помню именно мою бабушку. Она очень милая миниатюрная женщина с большими выразительными глазами и тонкими темными бровями, по положению которых я замечала ее перемены настроения. Она выглядела всегда аккуратно и уместно. Белый шерстяной берет ее делал особенной. Правда, руки у нее были жесткими, несколько узловатыми, шершавыми, как и ее любимый головной убор. Жаль, мы не созванивались давно.       Работа, должно быть, работа. Даже на пенсии она все так же помогает людям. Хорошая медсестра — стиль жизни, не профессия. Она очень крепкий, устойчивый человек, уверена, у нее куча своих забот. Я боюсь ее отвлечь от чего-то важного. Да и мама не советует, говорит, что к старости она стала чаще экономить на мелочах и «тащит» какие-то вещи с улицы в квартиру. Я уверена, что это не так и что у нее так же отлично, как и у нас в семье.       Да, еще до моих двадцати лет появился молодой человек, с которым живу в радости и сейчас. Статный, в прямоугольных очках с элегантной оправой, политолог — одно движение черного гребня, укладывающее прямые пепельные волосы, и точь-в-точь молодой Лимонов. Только мой скорее государственник снаружи, хотя и внутри бунтарь. Всегда в движении, он учил меня ощущать недостающее счастье в моменте. Мы много путешествовали, а недавно даже были в Санкт-Петербурге, в обнимку плывя по каналам мимо нарядных домов.       Мой парень очень заботливый. Серо-голубые глаза смотрят очень часто с кошачьей мягкостью. И движения его всегда аккуратные и плавные. Все так здорово, отлично! Мне так повезло его встретить!       Частенько в голове крутиться одна цитата из «Братьев Карамазовых» из монолога Дмитрия на допросе: «Господа, ведь она царица, царица души моей! Вы слышали ее крик? <…> А что я ей дам? Я нищий голяк, неуклюжая, позорная тварь!»       Действительно, не очень, наверное, хороший человек проживает в этой уютной квартирке. Не отвечаю еще и вовремя на редкие сообщения друзей. Да кому надо знать, как у меня дела, если у меня все отлично? Сплю много, отдыхаю, почти даже не двигаюсь, ем только по часам — голод не мучает. Сладости, правда, уже становятся для меня на один вкус. Но я, пожалуй, их просто переедаю: муж, так сказать, сладкоежка.       Не замечаю, как течет время. Жизнь на паузе: ни работы, ни учебы… Все спешат куда-то, а меня оставили дома, ждать бабушку с работы. И я послушно ее жду поглядывая одни и те же фильмы, которые я смотрела, задвигая скуку. И теперь снова Фродо дошел до Ородруина, бросил кольцо и уплыл, а для меня уже на кухне стынут воздушные золотистые сырники со сметаной к чаю да макароны по-флотски.       Какой я «взрослый» человек? Живу только без родителей, в области, далекой-далекой от родной. Я ни с чем не справилась. Мечтала быть с мужем могущественной дамой в политике, вести совместную деятельность, прикрывать друг друга в том мире, живущем издревле по волчьим законам. Или быть синхронистом, поставить на колени людей, которые мне твердили идти в педвуз, потому что я женщина. А что я в итоге? Раздобревшая домохозяйка, онлайн-репетитор французского языка, минимальная ставка, пара детишек.       Но все отлично, мне намного даже и легче без дополнительного осуждения другой семьи. Неплохой же расклад?       Родители отказались помогать и финансово, и морально после того, как врач мне поставила диагноз и назначила лечение на полгода. Они мне перестали звонить и писать, когда я устала от мамы и простилась с ней надолго. «Авось быстрее приползет», — так они думают, как мне сами передавали. Мне и вспоминать это все тяжело, память постепенно из меня вытекает, подобно желтку из разбитого яйца. Мама плакала на публику, доказывая, что она оскорблена и несчастна, что скучала по мне, но я тоже ревела ежедневно и чаще сейчас в одиночестве. Я тоже не могу понять, как люди всю жизнь твердившие мне про единство и взаимовыручку, про любовь, в конце-то концов, так просто и так нелепо забыли дочь. Просто решили наказать за то, что я потерпела крах, проигнорировав мои реальные проблемы со здоровьем.       Я ощущаю себя как ночью, перед сном, в зале нашей старой квартиры. Выйти страшнее, чем высунуться из-под длинного одеяла и взглянуть в коридор. Жутким чудищем там всегда возвышается во мраке полутораметровая тумбочка с бордовым дисковым телефоном и двумя горящими огнями счетчика чуть выше. Я не могла развидеть этого монстра, из-за него я старалась не смотреть даже на него, слушать низкий голос бабушки и никогда не поворачиваться даже в ту сторону. «Не смотреть, главное только не смотреть, он тебя убьет или ее!!! Но он все больше приближается и приближается к нам, когда замечает мое внимание, лучше не спускать глаз с двери бы только!!!» Он для меня был чем-то вроде плачущего ангела и балрога в одной бестии.       Однако тогда был хоть кто-то еще, кроме меня, а до утра точно было мало времени, а сейчас? Когда смерть меня отпустит? Когда-то давно мне казалась, что она к моей глубокой старости придет, как риэлтор, важно постучав дверь и затем сев в роскошное кресло. И непременно будет у нее пара серо-голубых глаз. Ах, как же все прозаично на деле! У смерти нет серо-голубых глаз, что за глупые фантазии: воссоединиться с чем-то светлым из моей жизни хотя бы там. Там будет только ничто и никто. Никто тебе уже не скажет, что «гроза — это не страшно» в этот мрачный октябрьский день, с «круглосуточным» дождем и жутким ледяным ветром, Тая. Никто не предложит тебе партию в шахматы с той самой доской и фигурами, приговаривая, что на этот раз точно победа не за тобой. Никто не вытащит тебя из бездны, в которую ты летишь.       Да и зачем, рассказывать про ломоту и тяжесть в теле, про боли в грудной клетке и голове, про заторможенность и трудности с речью? про затяжную скорбь, про нелюбовь к изменениям в теле, про отеки, про тревожные сны и иногда их отсутствие? Зачем объяснять другим людям, разницу между одними препаратами и другими, если поймут только некоторые медики, если тебя будут бояться практически все? Да кто поверит, если даже папа доказывал врачу, что Тая не в себе, намекая, что беспомощная и больная на голову? Зачем рассказывать про развал семьи, которая меня восемнадцать лет держала в ежовых рукавицах? Говорить, что мне жаль? Кто же поверит моим воспоминаниям про крики и удары по спине и ногам? Да и разве могло произойти что-то подобное в такой образцовой ячейке общества? Зачем рассуждать про виды ментальных болезней, если у меня относительно безопасная для социума и лечится проще простого? Зачем кому-то что-то говорить, если у меня все отлично? Я оглянулась со слезами на нож, такой спасительный будто бы. В дверь постучали. «Кто там?»