Не трогайте меня, вороны

Джереми стоял на кухне возле столешницы, дожидаясь, пока из кофемашины в кружку нальется кофе, и прислушивался к звукам из спальни.  Точнее, к их отсутствию. На часах было уже восемь утра. Кевин говорил, Вороны вставали в половину седьмого.  Кевин, Кевин, Кевин. Джереми устало вздохнул, забирая кружку и делая глоток. Подавился, закашлялся. Решил, что кофе подождет.  Пожалуй, он чересчур часто писал Кевину с вопросами о Жане — хотя прошла всего лишь неделя с тех пор, как тот окончательно переехал в Южную Калифорнию и присоединился к Троянцам, — но Джереми просто не знал, у кого ещё просить совета, и даже шага лишнего не мог сделать без уточнения и одобрения. Жан напоминал ему хрупкую статуэтку из стекла — казалось, разбить его не составит труда, а склеить крошку из осколков Джереми бы точно не смог. Рене и Эбби говорили, что он всегда может звонить им тоже, но в этих вопросах Джереми гораздо больше доверял Кевину: только он жил там с Жаном столько лет, и только он мог хотя бы отчасти его понять. И, конечно, подсказать, как лучше вести себя в той или иной ситуации, о чём стоит говорить, каких тем избегать. Потому что Джереми жил с ним в одной комнате всего неделю, а ему казалось, что он уже не справляется.  Пять дней назад — нервный срыв. Джереми проснулся ночью от странного жужжания, увидел свет сквозь приоткрытую дверь ванной комнаты, услышал тихие всхлипы — и даже боялся заходить сначала, но решился, когда понял, что Жану, возможно, нужна помощь.  Когда, постучавшись, он заглянул, Жан уже почти сбрил все волосы на голове. Глазам Джереми предстал ровный череп с ёжиком иссиня-черных волос. Он ошалело замер, не зная, как реагировать, а Жан как-то странно на него посмотрел и вернулся к своему занятию. Потом невозмутимо собрал сбритые волосы, чтобы выкинуть их. Места на голове, где волосы были вырваны жестокой рукой Рико, теперь выделялись не так сильно — и вообще, Джереми не стал бы отрицать, что ему идёт новый образ, — но это всё равно было очень кардинальным решением. Всё происходящее казалось таким сюрреалистичным сейчас, в четыре утра, что он тяжело сглотнул и не мог ничего сказать.  — Тебе нужна помощь? — спросил наконец осторожно. Жан покачал головой, посмотрел на себя в зеркало, а потом у него вдруг затряслись плечи. И он впервые заплакал при Джереми.  Тот был в отчаянии.  С той истерикой удалось справиться с помощью мятного чая и успокаивающего молчания: говорить об этом Жан отказался наотрез. Но два дня спустя у него случилась паническая атака ночью — и тут Джереми уже пришлось знатно напрячься, чтобы Жан вообще подпустил его к себе. Было видно, что он не может нормально дышать из-за паники, и ему до сих пор что-то мерещилось — наверное, был кошмар, и картинка была слишком яркой, — но на вопросы Джереми о том, может ли он хотя бы взять его за руки, он отвечал отрицательно.  Что ж. Джереми пришлось успокаивать его без единого прикосновения, потому что это снова была ночь и он снова не мог попросить у кого-то помощи.  Джереми не сказал бы, что это его выматывало — нет, ему было больно смотреть на Жана, и он был готов сделать всё, что могло помочь ему почувствовать себя лучше. Но он не стал бы отрицать, что это было тяжело. Как морально — выдерживать эти последствия сильнейшего посттравматического расстройства и наблюдать за мучениями, так и физически — Джереми теперь всегда был немного более напряжён, пару раз совершенно не выспался, мысли не давали покоя. И вот, сейчас он стоял на маленькой кухне и ждал, пока Жан проснется — сегодня было воскресенье, никаких тренировок, хотя Кевин предупредил его: Жан и понятия не имеет о том, что такое выходные. И, возможно, даже возмутится, если в воскресенье его не пустят на корт. Джереми снова дал шанс своему кофе и вдруг услышал тихие шаги в коридоре, а потом — хлопок двери в ванную.  Не успев расслабиться, напрягся снова через пару минут: слишком уж долго был слышен непрерывный шум воды. Он смолк, как только Джереми направился к ванной, но следующий звук понравился ему ещё меньше: глухой удар и звон разбитого стекла об эмаль.  Джереми постучался, слыша в ответ тишину. Ни разрешения, ни запрета. Кажется, донёсся рваный вздох, — и, наплевав на личное пространство ради безопасности Жана, он открыл дверь.   Жан стоял в напряженной позе, одной ладонью держась за раковину до побелевшей кожи на костяшках, а другую сжимая в кулак, — и Джереми увидел кровь. А ещё — осколки в раковине и трещины на зеркале, в которое Жан смотрел с леденящим ужасом. Джереми не знал, что такого он там увидел, но его это мало волновало.  Жан не откликался, не слышал, не говорил и даже, кажется, не дышал, — грудная клетка поднималась и опускалась мелко и часто, но губы были до ужаса бледными. Джереми пытался повысить голос, но понял, что от этого не будет толку: потому что Жан что-то видел, и было невозможно вырвать его из этого видения, прекратить его страдания.  На самом деле, Жану не нужно было видеть много, чтобы довести себя до состояния истерики: просто испепелять взглядом ненавистную цифру три под левым глазом, прокручивая в голове мысли о том, какое он ничтожество. Просто глядеть на себя и тихо ненавидеть, презирать, желать избавиться. Просто считать свои шрамы в зеркальном отражении и испытывать отвращение вперемешку со страшной терзающей болью. Когда-нибудь это должно было случиться. И — случилось.  Сейчас, глядя на этот окаменелый ступор, Джереми впервые решил, что вернуть Жана в нормальное состояние гораздо важнее всего остального, и потому, когда тот снова не ответил, осторожно положил ладонь ему на плечо. Он вздрогнул, не реагируя. Тогда Джереми обнял его за торс со спины, сжимая чуть крепче, чтобы он почувствовал собственное тело, и начал шептать на ухо, пытаясь сохранять спокойный тон: — Дыши, Жан, просто дыши. Сделай вдох поглубже, — он чувствовал, как дрожит тело в его руках, и осторожно поглаживал подушечками пальцев, — слышишь? Делай вдох, пока я считаю до четырех.  Джереми не был уверен, что Жан вообще его слышит, но через несколько минут его дыхание и вправду начало выравниваться. Жан всё ещё смотрел в искажённое отражение с немым ужасом, от которого у Джереми кровь стыла в жилах, но по крайней мере он дышал.  Прошло ещё несколько минут, и Джереми осторожно отстранился, не убирая ладонь с его плеча. Жан закрыл глаза. Его снова начало трясти, но на этот раз — от другого. Он пытался сдержать рыдания, а на лице всё так же отражался искренний ужас. Постояв так пару секунд, он посмотрел на свою окровавленную руку, а потом медленно поднял взгляд на зеркало.  — Мне… Мне очень жаль, я не хотел, — начал бормотать он, бледнея, — я не… Я приношу извинения. Я могу купить новое зеркало. Если это поможет искупить мою вину, — он говорил хрипло, словно погруженный в транс, и Джереми увидел, что в глазах начинают собираться слёзы. — Ты… Жан, ничего страшного. Правда. Мне гораздо важнее, чтобы ты нормально себя чувствовал. Ты меня немного… напугал. Тебе не больно? — Джереми стало так тяжело и оглушающе плохо от его слов, что он не сразу нашелся с ответом, чувствуя, как становится тяжелее дышать. Ему в грудь будто воткнули один из осколков этого идиотского зеркала, прокрутив по часовой стрелке. С каждой такой ситуацией он всё больше понимал, какой на самом деле была жизнь Жана в Воронах, и ему было больно даже думать об этом. Такое бесчеловечное отношение было за пределами понимания Джереми. — Давай обработаем руку, хорошо? Не переживай из-за зеркала. Если тебе некомфортно, мы можем вообще не ставить его.  Жан лишь кивнул, не поднимая взгляд. Внимательно наблюдая за ним, Джереми осторожно выкинул осколки, а потом вернулся с аптечкой. Жан сам обработал свои порезы и сначала сказал, что перебинтует тоже сам, но от волнения руки тряслись слишком сильно, и в конце концов он сдался. Джереми забинтовал его ладонь, испытывая трепет и горькое сожаление, стараясь касаться так осторожно, как только мог, чтобы не навредить ещё больше, но Жан не издал ни звука и лишь бросил тихое “merci”, когда Джереми закончил.  Джереми было почти физически больно за ним наблюдать. А ещё он понял, что вряд ли справится сам, если всё будет продолжаться в таком духе — и очень надеялся, что психолог Троянцев сможет уговорить Жана прийти к ней на прием, но пока он ограничился одним обязательным и возвращаться не собирался.  Однако подобного ужаса больше не повторилось. У Джереми всё ещё болело сердце и щемило в груди, когда Жан вслух винил себя в чем-то совершенно не стоящем его внимания, когда тренировался больше нужного, до тех пор, пока окончательно не выбьется из сил, когда ночью будил Джереми во время панических атак. На это тоже ушло время: Джереми почти на коленях умолял его не проходить через это в одиночку, просил будить в любое время, если поймёт, что не справляется сам, и постепенно тому становилось всё проще просить о помощи. Теперь Жан разрешал держать его во время особенно сильных приступов удушья, холодными пальцами сжимал ладони Джереми, благодарил его после. Лучшей благодарностью для Нокса всё равно был тот факт, что Жан вообще ему доверился. Но Джереми плакал каждый раз. Не выдерживал, додумывал в своей голове, через что пришлось пройти Жану, и впадал в оцепенение. Просто садился на кровать, кутаясь в одеяло, наблюдал за тем, как вымотанный и обессиленный Жан погружается обратно в сон, и слёзы катились по щекам и непроницаемому лицу. Кевин рассказывал ему немного больше с каждым разом, с каждым разом Джереми больше узнавал и, хотя убеждался, что Жан очень сильный, всё отчетливее понимал — его нужно оберегать так, как он не стал бы беречь больше никого.  Жан держался две недели, прежде чем одним поздним вечером его вдруг прорвало, и он рассказал Джереми всё, что накопилось. Джереми так и не понял, чем заслужил такие откровения, но это было просто похоже на то, что Жан дошел до грани и уже не мог терпеть. А ещё, очевидно, начал доверять — и от этого у Джереми в груди разливалось тепло вперемешку с тоской. Конечно, в его рассказе была лишь малая часть всего того, что на самом деле с ним происходило, но её хватило, чтобы снова вызвать у Джереми слёзы. Потому что он впервые видел у Жана столько эмоций, потому что Жан впервые так открыто перед ним рыдал, не успевая вытирать слёзы со щек, потому что они обнимались после разговора — очень, очень долго, пока Жан не начал засыпать от усталости и от того, как мягко Джереми перебирал его короткие волосы, шепча что-то заботливое и успокаивающее.  И Джереми знал, что это не будет просто — никогда не было и быть не могло, — но он был готов приложить все усилия и сделать всё, что может, чтобы этот угрюмый и покалеченный парень наконец получил то счастье и спокойствие, которых заслуживал.