noise

кавех после тяжелого дня находит свою единственную отдушину — ластиться к руке хайтама, которая не была занята книгой. позволяет себе посмотреть в хризолитовые глаза (а в них, гадость, вся вселенная запечатана почему-то) с ме-е-едленно расширяющимися зрачками, будто конфетки, обрамленные своего рода карамелью; кавех и впрямь думает, что эти глаза, часто скрытые за волосами, были перебором для его зубов даже на вид — сладко-сладко-сладко. хайтам смерил бы убийственным взглядом, но архитектор не мог не считать его заслуживающим такого внимания.  кавех думает, что провел бы вечность, глядя в эти хризолиты; но из печального омута размышлений об этом вытаскивает его именно обладатель столь гипнотизирующих глаз. кавех почему-то не может в себе силы найти, чтобы переключиться с созерцания на режим чего-то социального — человеком он сейчас себя едва считал.  — все в порядке? — аль-хайтам снимает наушники, устало проводит пятерней по своим волосам.  кавех думает, что это чертово искусство.  не было изящества как такового, но в этом вся соль! кавех отчетливо мог видеть некую грацию, присущую, очевидно, только такому занудному харавататовцу.  блондин зевает, все также пускаясь в бурные размышления о том, что именно привлекает его в хайтаме сейчас: в таком домашнем, послерабочем. — тяжелый день, не более, — хмыкает кавех, блаженно прикрывая глаза, пока сосед перебирает светлые пряди. — представляешь, послезавтра снова придется отправиться в пустыню на несколько дней! не знаю, как переживу это… — хнычет архитектор. — но я слишком воодушевился этим проектом, чтобы отказаться. так что… полон решимости и сил, хах! ну, над последним надо еще поработать. в ответ он получает лишь скромное: «мгм». спустя пару секунд раздумий, все же получает дополнительный «ответ».  — будь осторожен. а я попытаюсь отдохнуть от твоего шума, — ухмылочка, такая гаденькая, прям-таки хайтамовская, скользит по тонким губам секретаря. за годы, которые они провели вместе, кавех с неподражаемой точностью мог понять «закулисье» мысли хайтама, которую он высказывал. и сейчас, в сверкающих при настольной лампе лазуритах с самым сладким обрамлением, мужчина понимал: он так будет скучать.  будет скучать, верно. да так сильно, что попытается заполнить все вокруг чем-то, что могло воссоздать присутствие кавеха, но не удастся. никакие пластинки не помогут, н-и-ч-е-г-о. кавех будет словно растворенный в воздухе их дома, — одеколон не выветрится в первые дни — вещи будут на местах, а лисички будут просить у хайтама еды; ничего нового. но свои ключи архитектор не забудет именно в этот раз, но ощущение, будто он не собирался возвращаться вовсе будет присутствовать в черепушке.  в доме слишком будет слишком тихо, чтобы жить; получится только существовать. хайтам бессознательно будет пытаться заполнить пространство подобием кавеха, и это, почему-то вызывало самую искреннюю улыбку у задумавшегося блондина. — неужели ты так сильно рад за мой отдых от тебя? — хайтам продолжает нежно поглаживать макушку кавеха, перебирая шелковистые волосы. — угу.  кавех устраивается удобнее, положив голову на колени соседа, а тот не переставал касаться его волос; это, на самом деле, очень успокаивало. весь день и морока с узколобым заказчиком, который опять отклонил чертежи, казались теперь не больше мелочи. прикрывая глаза, кавех думает, что обязательно — в первую очередь!! — доведет до идеала все детали рисунков, но сейчас его ждет только сладостный отдых на коленях аль-хайтама, который оказался вовсе не против побыть тактильным с любимым старшим. — отдохни хорошо, кави.  ответа не следует — бросив взгляд вниз, он видит только подрагивающие ресницы и едва приоткрытые алые губы. здесь только умиротворение. здесь — любовь.