Мёрзлые подъезды и тлеющие сигареты

      Подъезды хранят обшарпанными стенами в себе многое. Настолько излишне многое, что пусть если и попытаться пересчитать все события, которые могут там происходить — не хватит и дня: первые поцелуи, последние встречи; разводы с криками и посылами нахуй, а также зарождения истинной любви; секс, драки, наркотики, сигареты одна за другой — совершенно всё.       У Андрея на душе скребло пиздецки сильно. Последние дни их всех универсамовских потрепало жуть как. Всё дерьмо из них вытрясло. Остатки душ потерянных изорвало в клочья. Небеса обрушились и придавили собой всех их дружно к хуям. Ничего не осталось живого. Универсам словно вымер, выгнил изнутри, но по каким-то причинам на автопилоте фиктивно всё ещё продолжал существовать. Каждого затронула некая кара и как смогла, сука, ударила по самому больному, что несомненно было в потаённом уголку каждого из пацанов. Он лишь мог представлять, что может сейчас чувствовать Маратка, одним махом лишившегося всего, что у него было. Нельзя сказать, что он его не понимает.       Больно. До безумия.       Сердце в груди будто разрывалось на части, стоило ему вспомнить, как забирают его мать докторишки жалкие. Как менты у него всё, блять, забрали. Ушли с сестрёнкой на руках. Слава богу, что он сам от этих мерзких рож умел дать дёру и сбежать успел.       Внутри всё словно выжгли.       К Марату он плёлся уже едва соображая. Жалкие слёзы то и дело наворачивались на глаза, но он никогда бы им не дал волю. Он пацан, а такие как они не плачут. Шёл на негнущихся ногах к тому светлому, что у него есть; тому, кто являлся проводником в новую жизнь и самым удивительным спутником. Он мир ему иной открыл, смог показать всё то, к чему он в глубине души рвался отчаянно — свобода и сила.       Осознавая всё, через что прошёл его близкий друг ему хотелось кричать от несправедливости. Через что они прошли незаслуженно. Светлый образ всегда радостного и лёгкого на подъём Марата померк в воспоминаниях о нём окровавленном и пустом. Отшитом.       Всё ещё тяжело верилось в то, что разом Адидасы отшились. Разные причины — итог один. Не сможет он с Мараткой попрощаться никогда, знает же.       «Ебаный абсурд», – сказал бы он ещё совершенно недавно, но этим была жестокая реальность, которая предстала в самом мерзейшем её обличии. Увы.       В пачке оставалось две сигареты и одну он остервенело закурил по пути, не боясь даже повстречать на пути старших. Не до этого сейчас всем было. Ему самому в том числе. Как на зло и жига не чиркала с первого раза в замёрзших пальцах, и тухла из-за ветра пронизывающего, но раза так с четвёртого он всё же смог закурить. Кровь никотина требовала отчаянно.       Поднося быстрыми движениями к потресканным и искусанным губам сигу, он наконец смог немного прийти в себя. На том хоть спасибо. В разуме немного посветлело и он смог осознать, что до нужного подъезда осталось идти, дай бог, минуты две.       Пытался в голове будущий диалог построить, а всё тщетно. Будто и чушпан Маратка теперь, да разве же он сможет хоть на секунду повести себя с ним как мразота последняя. Никогда не сможет. Точно уж не с младшим Суворовым. Он ему всегда к нему был приближён, как никто другой. Знал все его повадки, фразочки и привычки. Как он мог всех своей харизмой охомутать и сухим из воды выйти в самых даже критических ситуациях. Лишь сейчас никак не смог.       Потерять любовь адски больно. Стыдно до невозможности было за то, что узнав о смерти Айгуль он сам ни черта не почувствовал. Не знал её совершенно, пусть и сам подсобил их с Маратом сближению. Было жалко девчонку, безусловно, но за Марата было мучительно горько. Любил он его и уважал. Любил по-пацански. Все ему были словно братья, но вот лишь за него выть хотелось волком. Сам не ведал, почему.       За размышлениями Васильев поднялся на нужный этаж и позвонил в звонок. За дверью немного не сразу, но послышались тихие шаги.       Марат безвольно лежал, уткнувшись лицом к стене предельно долго, чтобы ноги при ходьбе сейчас совсем ватными были. Чувствовал, что это Пальто. Чуял просто, осознавая, что никто более из универсамовских не явится к отшитому в дом. Только Андрей бы смог, пусть даже и в этом его едва касались сомнения. Ему в общем-то поделом было всё, что вокруг происходило. Белый шум событий, что завтра достигнет своей кульминации.       Не ощущал он никакой вины перед некогда своими пацанами. Похуй. Никто не вступился за него при отшитии и решении Турбо. Никто его не осадил, когда Айгуль уничтожал. Пусть и понятий они все придерживались — в них должна была остаться хоть толика человечности. За своих же урыть готовы, да вот, стрелочка не повернулась, когда ему оказалась нужна поддержка. Всё справедливо. Вместо сердца осталась искромсанная рана. Для него более нет правды или лжи. Нет понятий и ориентиров. Айгуль нет. Она мёрзнет в могиле, пока виновные по земле ледяной ступают своими кроссовками грязными. Суки.       Медленно приваливаясь к двери всем телом, он лишь подтвердил свои догадки, посмотрев в глазок. Андрей. Неспешно он открыл дверь и застыл, глядя ему в глаза.       — Не страшно разговаривать с отшитым, а, Андрюшенька?       Марат поинтересовался резко, с вызовом. В каком бы состоянии он ни был — унизить себя или оскорбить он не даст. Вперёд подался, голову игриво набок повернув.       — Нет, Марат, — незамедлительно ответил ему парень. — Бред это всё. Адидас всё порешает.       Ранило то, что Суворов вслух озвучить очевидное решился. Сомнения в Андрее были, значит. Вроде и всё прозрачно, но под рёбрами-то кольнуло.       На обоих и лиц не было, пусть и пламя Маратки угасло слегонца, сменяясь неподъемной усталостью и каким-никаким теплом. Не чужие они друг другу были, и даже сейчас это таковым остаётся.       Приятно.       Обойдя Васильева, мальчишка сел на ступеньку и опёрся на перила подле, ища хоть где-то опору.       — Ты ко мне или к Адидасу? — спросил Марат, смотря немного в расфокусе на парня напротив.       — К тебе.       Всегда к тебе же, блять.       Тишина повисла давящая и такая противно тяжёлая. А лёгкости хочется. Хоть чего-то простого и будничного среди нескончаемого кошмара.       — Есть сигарета, Андрей?       — Ровно одна осталась. Можем на двоих, — слегка замявшись и притихнув ответил Пальто.       Довольно интимно курить одну на двоих. С кем попало не пойдёт.       — А противно тебе будет, красна девица? Я же чушпан обыкновенный теперь, так ещё и помазок, — до одури печально усмехнулся младший Адидас, ядом выплёвывая последнее слово. — Боишься ли заразиться?       — Нет. Бога ради, не пари хуйню, Марат, — незамедлительно, с лёгкой долей недовольства из-за услышанной глупости, дал свой ответ Андрей.       Уже вскоре парень умостился рядом с Суворовым-младшим. «Какой ещё помазок, блять», — раздражённо подумалось ему. Сел аккуратно, но всё же слегка расставил ноги и невзначай касаясь коленки Марата своей, в один миг достал из кармана пачку и зажигалку. Выуживая последнюю сигарету, мальчишка передаёт её прямо в приоткрытые губы другого, чтобы доверие своё показать, и на миг зависает, но вовремя успевает спохватиться и передать тому в руку зажигалку.       — Возьми, пожалуйста. У меня руки окоченели.       Рука у Марата горячая. Фаланги пальцев моментально согреваются немного от его тепла, но быстро ладонь прячется в карман. Так правильнее.       — Спасибо, Андрейка.       Вновь эта отвратительная тишина возвращается, пока он берёт жигу поудобнее и вмиг сигарету прикуривает, глубоко затягиваясь и глаза прикрывая.       Андрей же будто заворожённый глядит на него и взгляд отвести не может. Примерз совсем, и попутно мозги все себе заморозил. «Такой красивый ты, Маратка», – думается ему.       Ну и дурачок.       Начинают друг другу без слов передавать сигарету и затягиваться посильнее. Так, чтобы до покалывания в пальцах. Марат глаза открывает, да неотрывно теперь смотрит на Андрея, голову поворачивая. Так и дышат одним дымом. На двоих всё по-привычке делят. Вся сигарета истлевает и теперь уже Васильев делает последний затяг, и тушит её о ступень, вновь оборачиваясь. Встречается взглядом и видит, что у Суворова глаза пелёной слёз застелены, и до того бьёт это в поддых, что и сам не замечая начинает всё размытым видеть.       Негоже пацанам сопли распускать. Но только не сейчас. В эту минуту, сидя в одиноком, пустом подъезде – всё им можно. Только они, да стены помнить будут. Никто не вхож сюда. Универсамовец ты, мент или обычный сосед, живущий напротив.       Одним рывком Андрей берёт Марата в охапку, сгребая в медвежьи объятья. К себе ласково, насколько можно лишь прижимает. Тычется в шею, рукой голову держит, пока второй за одежду на спине крепко хватается. И ничего им говорить не нужно сейчас. Мучения всё также на двоих делятся беспрекословно.       – Как же в груди болит, Андрей. Не могу я уже.       Голос срывается, и слышно, что Марат слёзы смаргивает. Ближе жмётся к плечу.       – Я понимаю, родной мой. Понимаю, Маратик, – тихо совсем, плачущи, говорит Васильев.       Слова эти поток влаги лишь усиливают, тонут в нём. Не сдерживают себя они уже оба, позволяя в друг друге слабость свою скрыть. Между ними можно, но остальным никогда.       И в момент позволяет парень себе ещё одну беспросветную глупость – целует у виска, рядом с ухом раненным. Садится ближе, а губами так и касается кожи горячей. Марат к нему льнёт в объятия, словно срастись воедино готов. Это всё, чего он хотел бы сейчас. Утопиться в душевном тепле и раствориться в близком человеке. Потеряв ориентиры, необходимо, чтобы что-то на плаву удержало, иначе на дне оба окажутся сразу.       Но даже если и на дно пойдут, то только вместе. Свой за своего. Кровь за кровь. Так было и всегда будет.