Цветочная лавка

      Сириус выбежал из автобуса на многолюдную улицу, запыхавшись. Под мышкой одной руки он держал томик Шекспира с сонетами, а в другой — стаканчик с горячим кофе. Чёрные волосы развевались на ветру, в глазах горело отчаяние. Он опаздывал на прослушивание. И он определенно получит очередной нагоняй.       Быстро миновав улицу, Сириус свернул в переулок и, спустя еще несколько минут, оказался напротив театра. Здание всего с несколькими этажами, напоминающее больше кинотеатр каких-нибудь тридцатых годов. Неоновые яркие вывески, в середине касса с консьержем, а по бокам столбы с различными сверкающими рекламами.       Облокотившись руками о собственные колени, Сириус сделал несколько вдохов и выдохов, приводя дыхание в норму. Тёмное пальто распахнулось порывом ветра. Чёрные кудри затрепетали на ветру. Он хотел было уже зайти, как голос, доносящийся со стороны, остановил его. Медленно повернувшись, он уловил взглядом высокую фигуру в вязаном, коричневом свитере. И эти длинные руки, держащие глиняный горшочек с суккулентом.       — Спасибо, что пришли. — Голос мужчины звучал мягко и кротко.         Речь незнакомца состояла по большей части из коротких простых предложений, но даже этого было достаточно, чтобы Сириус смотрел на него завороженно. Блестящие серые глаза Блэка метались с вывески на мужчину и обратно. Пальцы крепче сжали томик, который вот-вот грозился выпасть.       — Какой же вы приятный молодой человек, — произнесла женщина преклонного возраста, потрепав незнакомца за щёки.       Ноги Сириуса сами понесли его туда, где рядом с театром размещалась маленькая цветочная лавка. В витрине виднелись розы старинных сортов, ещё совсем маленькие. Несколько цветочных горшков свисали по обоим сторонам входа. Сверху с них спускались вьющиеся цветущие лозы с пышными листьями. Они обрамляли вход, делая его более заметным. Сладковатый цветущий аромат распространялся и вне помещения.       — Влюбиться… — прошептал Сириус.       Он остановился напротив мужчины, вглядываясь в его шрамы, чистые голубые глаза и длинные пальцы. До сих пор Сириус был уверен, что руки не та часть в мужчинах, которая его привлекала больше всего. До этого дня. Эти пальцы он хотел целовать, касаться их костяшек, и чтобы они гладили черты его лица.       — Простите?       — Я хочу влюбиться в тебя, — спокойно сказал Сириус, чем вызвал громкий и веселый смех Ремуса.       В тот день Сириус определенно опоздал на своё прослушивание, но какое до этого дело, если напротив него стоял высокий мужчина, будто вышедший из его любимой сонеты.  

***

      Они лежали вдвоем на расправленной постели со смятыми простынями. Подложив под голову руку, подушечками пальцев Сириус поглаживал голое бедро Ремуса, поднимаясь всё выше. Невесомо касался запястья, к плечу и ключице. Поддался вперёд, чтобы запечатлеть ещё один поцелуй на шее.       Солнечный свет пробивался сквозь полузакрытые шторы и нагревал прохладную квартиру над цветочной лавкой, и опускался косыми лучами на светло-каштановые волосы Ремуса. Завороженно, Сириус гладил их, нежно убирая часть прядей за ухо.       Год назад Сириус сам не мог поверить, что плененный красотой Ремуса, и правда в него влюбится. Но между тем, он сам заинтересовал Люпина своей нелепостью. И Ремус согласился с ним сходить на свидание.       Сначала эта была всего одна встреча, ни к чему не обязывающая. Они гуляли по парку аттракционов, ели сладкую вату, и Сириус дурачился, надев на свою голову ободок с оленьими рогами. Они делились обыденными моментами своей жизни, вызывая у друг друга то улыбку, то сосредоточенный взгляд.       Затем последовало второе: легкий ресторан, но с невероятной вкусной едой и волшебной, душевной живой мелодией. Сириус, будучи ниже ростом Ремуса, умудрился вести в танце. Крепко держался за вытянутую в сторону руку, шагал в такт музыке, указывая какую ногу следует поставить Ремусу в тот или иной момент.       По правде говоря, это был самый смехотворный танцев в жизни Сириуса, и как оказалось Ремуса, но тем не менее, определенно лучшим.       Их третье свидание закончилось в кинотеатре. Тогда они целовались до боли в губах совершенно позабыв о том, что на экране разворачивался сюжет. В тот день ещё шел сильный дождь, под которым они возвращались и, время от времени делая остановки, продолжали лихорадочно целоваться, не обращая ни на кого внимания.       В довершении всего, именно тогда, когда все чувства обострились до предела, они впервые занялись любовью. Смешенное дыхание, громкие стоны, шлепки тел друг о друга. Касание рук к телам словно шёлк. Жаркие, медленно перетекающие в нежные, ленивые поцелуи, пробуждали в теле приятный трепет.       К середине года, когда их отношения переросли в нечто большее, когда оба уже не могли находиться далеко друг от друга, Ремус пригласил Сириуса жить у себя. И это предложение вышло таким неловким: Ремус не переставал отдирать заусенцы большого пальца и смотреть в пол. В своём темно-зелёном фартуке он выглядел как провинившийся волчонок. Тогда Блэк ответил громкое и резкое «да», оглушая всех, кто так или иначе находился с ними рядом.       — Эй, — тихо позвал Ремус, пододвигаясь ближе. — Ты и правда влюбился в меня, — ласково прошептал Ремус, убирая с лица Сириуса упавшие пряди волос.       — Я не мог не влюбиться, — ответил Блэк, касаясь заживших шрамов на лице Ремуса. — Я разваливаюсь на части, когда тебя нет рядом. Стоит тебе появиться, как я тут же чувствую себя целым. Я хочу цитировать тебе сонеты Шекспира и целовать каждый твой шрам.       Запах Ремуса: бергамот, ароматы цветов и сандаловое дерево, это то, что Сириус любил в нем больше всего.       — Ты говорил... — Ремус сглотнул, прикрывая глаза. — Ты как-то обмолвился, что у тебя есть любимая сонета Шекспира, но так и не рассказал мне её.       Сириус молчал несколько долгих минут. Его рука замерла на груди Ремуса в районе сердца. Затем он сделал несколько круговых движений указательным пальцем в середине груди, там, где уже снова учащенно билось сердце.       Он открыл рот и, вдохнув, с выражением исполнил сонету, вкладывая все чувства и самого себя.

Как тот актер, который, оробев,

Теряет нить давно знакомой роли,

Как тот безумец, что, впадая в гнев,

В избытке сил теряет силу воли, -

 

Так я молчу, не зная, что сказать,

Не оттого, что сердце охладело.

Нет, на мои уста кладет печать

Моя любовь, которой нет предела.

 

Так пусть же книга говорит с тобой.

Пускай она, безмолвный мой ходатай,

Идет к тебе с признаньем и мольбой

И справедливой требует расплаты.

 

Прочтешь ли ты слова любви немой?

Услышишь ли глазами голос мой?