Apocalypse

“Как мне объяснить тебе, мое счастье, мое золотое, изумительное счастье, насколько я весь твой – со всеми моими воспоминаниями, стихами, порывами, внутренними вихрями?„ –Набоков.

      Ночь уже окутала своей бесконечной тьмой весь город. Редкие фонари тускло освещают заснеженные улицы и ловят своим светом мелкие снежинки, которые аккуратно срываются с темного неба. Тишина. В такой поздний час даже машины редко ездят, проезжая по скользким дорогам с оглушительным ревом мотора и душераздирающим скрипом колес. Мороз больно щиплет покрасневшие щеки и нос, замораживая пальцы на ногах и руках и все пробирается под плотные слои одежды, кусая ребра. На одинокой детской площадке раздается негромкий лязг цепей и приглушенные юношеские голоса. –Коль, слазь. Отморозишь же себе все, что только можно.       Скрип снега и торопливые шаги, которые так звонко звучат в этой мёртвой тишине. Кроткая улыбка, руки обманчиво тянутся в объятия, но в ту же секунду оба юноши падают на снег, и громкий смех вырывается из груди. Как же они влюблены! Как же они молоды! Кажется, их любви нипочём любое время, любое расстояние, любые морозы и ветра. Их сердца горят друг для друга, губы саднят от поцелуев, а тела ломит от частых объятий. Ни поздний час, ни непогода не могут помешать им. Снег засыпается за шиворот, когда неровный ком прилетает прямо в затылок и это воспринимается как вызов, разжигая самую настоящую войну. Войну без выигравших и проигравших. Войну только на словах, а на деле простое ребячество, которое явно грозит простудой. Дома их никто не ждет, они не нужны никому, даже себе. Но в объятиях друг друга им как никогда хорошо, как никогда тепло и уютно. Их любовь живет в длинных улицах, крышах домов, прокуренных подъездах, разбитых стеклах заброшек и разрисованных стенах, в бездомных котах и собаках, в продуктовых магазинах и ларьках в заснежанных серых дворах, пачках сигарет, бутылке гаража на двоих и соленых семечках, в редком горячем чае с бутербродами, в холодных руках и горячих губах, в старом пледе и задних сиденьях кинотеатра. Их любовь – это бесконечные прогулки, тысячи слов и действий, маленькие подарки, советские мультики на разбитом телефоне, прятки от полиции после комендантского часа, одни перчатки на двоих, мокрая обувь и острая нехватка тепла. И бесконечная тоска. Тоска, которая у каждого из них своя, но которую никто не поймёт так хорошо, как они. И единственное, что их связывает, что не совсем делит их на "черное" и "белое" – это вязкая тоска, которая так глубокого поселилась в их душах, так въелась в их мысли, что представить жизнь без неё совершенно невозможно. –Федь, ты знаешь, что я люблю тебя? –За сегодня ты сказал мне это уже, – монотонная речь прерывается дразнящим поцелуем, который тоже уже не первый за сегодня. – Шестьдесят восемь раз. –Ты такой зануда! – Николай обиженно дует губы и наваливается всем телом на юношу снизу. – Сам-то почти такого не говоришь мне. –А в чем смысл? Мне казалось ты и без этого понимаешь, что все взаимно. – Федор поворачивает голову в сторону и встречается с хитрой улыбкой и прищуром глаз. –Не романтик ты, мой печальный принц! –Слишком много говоришь, утёсник.       Снег опять скрипит под подошвами, а крупные белые хлопья сильнее путаются в волосах. Желтоватый свет фонаря освещает две лавочки у подъезда и отделяет от илистой мглы двух подростков, что нежно пытаются согреть друг друга, прижимая заледенелые ладони к губам, выдыхая еле теплый воздух на порозовевшую кожу. Федор аккуратно поправляет чужой шарф и на долю секунды прислоняется лбом к чужой груди, вдыхая влажный запах куртки. Холод пробирается под одежду сильнее, зло скаля острая клыки. Воздух неприятный жжёт легкие и хочется спрятаться в тепло. Но домой идти не хочется категорически. Ленивый поцелуй такой же морозный, как и погода. Они оба слишком устали. Слишком много бессонных ночей провели в объятиях друг друга. И Николай сдается первым.       Железная дверь с протяжным скрипом открывается, впуская юношей в тускло освещенный подъезд. Они быстро пробегают по знакомым этажам, оглушенные собственными шагами. Дверь квартиры открывается и оба замирают, прислушиваясь. Тишина. Шорох курток и немного нервный смех разбивают мрачную темноту. Николай ещё раз оглядывается и притягивает Федора ближе. Объятия без тяжелой верхней одежды ощущаются совершенно иначе. Теперь он может слышать чужое быстро колотящееся сердце и этого более чем достаточно. Федор на ощупь тощий, какой-то слишком миниатюрный, хрупкий. Николай целует чужую холодную шею и вдыхает такой любимый аромат. Как же он влюблён.       Чайник на плите свистит, и по кружкам разливается кипяток. Два бутерброда с сливочным маслом, старенький диван и тусклый свет гирлянды. Пыльный граммофон крутит единственную пластинку на повторе, пока ветер бьет по окнам. Федор тянется за пачкой сигарет, но его руку перехватывают и тянут в середину маленькой комнаты. Подобие вальса со стороны выглядит нелепо, да и музыка не подходит, но им, конечно же, все равно. Движение выходят немного неловкими и неумелыми, никто не знает как правильно танцевать. Николай лезет с очередным поцелуем, и Федор не может ему отказать. Чай остывает, но это сейчас не важно. Сейчас для них нет ничего стоящего, кроме друг друга. Их поцелуй со вкусом меда, холодного воздуха и сигарет. Неаккуратный шаг и вот они валятся на твердый диван, прячут улыбки, но безуспешно, смех так и рвётся из груди. У них все на двоих; перчатки, подушка, плед, чувства, поцелуи. –Коль. –М? –Я люблю тебя.