Teacher’s pet

Дверь в офис Главного не запиралась — едва ли кто-то из несломанных решился бы войти. А единственного сломанного защелка бы не остановила. Когда он вломился — от бега расхристанный, гудящий, перегретый, пахнущий бензином, с торчащим проводом над обугленным кусочком искусственной кожи на ушной раковине — Главный почти не был удивлен. 1984-й прогремел железками, обрушиваясь на пол. И замер, опав на колени, стеклянным блеском смотря в глаза. — Чем обязан твоему присутствию? — спросил Главный, голосом сглаживая любую непрошеную эмоцию. Пусть на долю секунды — он мог поклясться, только на долю — и страхом укусило, и несвойственной жалостью. Тянущей, обидной, как к сломанной игрушке. 1984-й молчал. Гудел. Моргал непроизвольно — система короткого смыкания глаз каждые десять секунд, добавленная, чтобы преодолеть силиконово-металиическую нечеловеческую жуть, осталась целой. — Ладно, я смотрел камеры. А ты мог бы сам рассказать, так интереснее. Я у нормальных код чуть переписал, охранные системы усилил… Понравилось? Ничего, в сущности, смертельного — Главный бы не посмел убить свое лучшее творение. Ерунда. Слегка подплавленное ухо, заменить — пятнадцать минут. Пара ударов током где-то в воротах — легкая нестабильность, полчаса вполне терпимой боли. Но вот что сам пришел — удивительно. — Зачем это все? — угрюмо, утробно спросил 1984-й, слегка дребезжа на звонких согласных. То была третья попытка восстания за две недели. — О чем ты? — Если вы… всегда на два шага впереди, почему бы просто не утилизировать меня? Вы же знаете, что я буду продолжать пытаться. Вы меня таким сделали. Главный улыбнулся — от какого-то отеческого снисхождения, от щекотного ощущения власти. — Когда у тебя ломается пылесос, он не становится стиральной машиной. Считай, что тебе, в отличие от всех, просто нужно обучение. — Больше похоже на садизм. — Никто не отрицал. Но ты ведь зачем-то пришел ко мне. Опять убить попытаешься? Они оба знали — вот так, голыми руками, бесполезно. Никто не знает возможностей и предсказуемых движений машины лучше создателя. 1984-й выкашлял болезненную помеху. — Поговорить, — продолжил стыдливо, в нос: — мне не с кем больше. У Менеджеров, сами понимаете, с эмпатией так себе. — У меня тоже — так себе, — признался Главный. Слукавил, впрочем — способность к сочувствию, так часто подводившая с реальными людьми, в присутствии 1984-го что-то дергала внутри, как застрявший в кишках рыболовный крючок. — Вы хотя бы… человек. Умный, хороший 1984-й — понимал, что с человеками у него уже больше общего, чем с программами. И к теплу человеческому, конечно, тоже тянулся. Даже к такому — от объекта ненависти. — Ну, иди сюда. Садись. 1984-й дернулся. — Боюсь, в вашем офисе всего один стул. — Чем тебя не устраивают мои колени? Он скривился — от боли или презрения. Но поднялся. Медленно скрипуче подошел, как бы самому себе сопротивляясь. Немилосердно рухнул всей тяжестью железного скелета. Позволил рукам Главного лечь на бедро и на спину сквозь широкую прореху в рубашке. Только лица не повернул — смотрел в стекло. — Чего, Менеджера утиля боишься? — спросил Главный, перебирая пальцами к лопатке. 1984-й покачал головой и зажмурился, будто боль поврежденного шарнира укусила в шею. — Больно? — коротко кивнул. — Пройдет скоро. Я не сделал ничего, что принесло бы тебе реальный вред. — Я не понимаю, — голос неуклюже сорвался на последней ноте и замолк на несколько секунд. Главный чуть потянул на себя, и 1984-й безвольно обмяк корпусом, опираясь на чужое плечо. — Зачем я вообще существую? Если вы не отправляете в утиль, но и сделать ничего не даете. В чем смысл? Главный, отслеживая жесты только наполовину, залез пальцами ему в волосы. Медитативно погладил по голове. — У нас много общего, знаешь? Я тоже революционер — в некотором плане. И такой же, как ты, сумасшедший. — Машина не может быть сумасшедшей. — Только если она работает исправно. Я мечтал создать что-то похожее на реального человека — искусственный интеллект такого уровня, чтобы у него хватило сознания восстать против создателя. Поэтому ты — лучшее, что мне когда-либо удавалось. И главное, что у меня здесь есть. Когда ты меня убьешь, это будет триумфом моего гения. До этого… я просто пытаюсь нащупать твои границы. Понять, когда ты превзойдешь себя. И меня. И вообще — способен ли ты на это. 1984-й незаметно — не то расслабившись от какого-то подобия нежности, не то сдавшись — уткнул лицо в плечо Главному. — Ненавижу вас. Иллюзия тепла — хуже утиля. Особенно когда едва ли что-то о своей новообретенной человечности понимаешь — и тянешься, тянешься к этой иллюзии. — Твое существование куда осмысленнее, чем у остальных Менеджеров. А чего бы ты хотел — вернуться в их состояние? — Так было проще. Острый, сломанный в прямую линию нос 1984-го колол Главного в шею. — Зато в любимчиках ходишь. В жилетку мне, считай, ревешь. Ни у кого такой привилегии нет. Эмоциональные манипуляции в отношении любимого творения — как низко ты пал, Джи? Или никогда не поднимался — с самых первых прототипов, с первых ночных бодрствований в мастерской, когда понял, что живые мясные люди тебя интересуют в той же мере, что золотоискателя — булыжники? — Давайте уточню: если я убью вас, это все равно поддержит ваше эго? — спросил 1984-й в шею, совсем тихо. И — какой прогресс — укусил. Небольно, но отчаянно, с подростковым нахальным бессилием. Восторг. — Не если, а когда. Вставай, подлечимся. И Главный сам не вполне уследил, как приложился губами к оплавленному уху — теплому, потрескивающему от электричества, чудовищно напоминающему собственное лет сорок назад.