Витражи

      Крупными хлопьями нежданный снег опускался на землю, у самого асфальта подхватываемый сильным северо-западным ветром. Хотел бы Эндрю верить, что это тот самый «ветер перемен», о котором некоторые люди судачат всю жизнь, вот только к подобным ледяным, пробирающим до самых костей порывам он привык уже давно и поэтому знал: они несли за собой что угодно — и хорошее, и плохое, — но уж точно не перемены.       В глубине души Эндрю ненавидел погоду в Нью-Йорке, но работа у него такая была, что не ему было выбирать, в каком месте сидеть в течение десятичасового рабочего дня; ему достаточно было и того, что плата за эту работу полностью покрывала коммунальные платежи за квартиру, еду для себя и двух мелких спиногрызов и затраты на бензин. Да вот на Рождество это проклятое и другие праздники хватало тоже.       Ветер бил по ногам, заворачивая их в полы длинного чёрного пальто и норовя вырвать из рук пакеты, и Эндрю облегчённо выдохнул, когда за ним захлопнулась дверь его машины; внутри было холодно. Прикуривая одной рукой от зажигалки, потому что прикуриватель так и остался навсегда где-то на обочинах трассы из Пальметто в Колумбию, второй рукой он вставил ключ зажигания, завёл машину и на максимум вывернул бегунок печки. В лицо дыхнуло спёртым жарким воздухом.       Сигаретный дым вылетал в крошечную щель в окне, и дурацкий ветер протяжно завывал, пробираясь в эту щель и слегка шевеля короткую чёлку Эндрю; печка медленно прогревала холодный салон машины.       Когда сигарета догорела до фильтра, Эндрю на краткие пару секунд приоткрыл сильнее окно и выбросил сигарету на улицу; закрыл окно и медленно тронулся с места — прошло уже то время, когда он мог с самого начала вдавить педаль газа в пол и рвануть вперёд, и особенно сильно это проявлялось в последние полгода, когда он переехал в этот проклятый Нью-Йорк. Штрафы здесь были просто космическими, денег было впритык, следовательно, из общего уравнения пришлось что-то исключить.       Почему Нью-Йорк? Да просто так. Эндрю не мог сказать в целом, что он когда-нибудь где-нибудь чувствовал себя как дома: в университете это было общежитие, в котором расслабиться можно было только в определённые короткие моменты (ты же перестал думать об этом, Эндрю), дом в Колумбии был перевалочным пунктом между Райскими Сумерками и возвращением в Пальметто, домом же считать те дома, в которых он жил до встречи с Аароном и Ники, было себе дороже.       И если бы после выпуска что-то изменилось, так нет. За пять лет он успел сменить в общей сложности семь домов и пять городов. Все они были в относительной близости от Питтсбурга — именно там сейчас жил и работал Аарон, а Эндрю за прошедшие годы так и не сумел отпустить его от себя полностью. Колумбус, Вашингтон, Окленд, Индиана, даже Балтимор (самый первый в списке его городов проживания — чтобы забыть), и Нью-Йорк, шестой город, был самым далёким от Питтсбурга — в лучшем случае, если бы что-то случилось, ему пришлось бы добираться до своего близнеца восемь с половиной часов.       Он отгоняет неприятные мысли прочь и сосредотачивается на дороге, потому что в кружащем снегу заметить что-либо вообще было крайне сложно, а авария — самое последнее, что Эндрю было нужно в этот день. Именно потому, что он внимательно смотрит на дорогу, он так и не сможет сказать в будущем самому себе, почему он не успел вовремя отреагировать в тот снежный вечер.       Эндрю резко давит на тормоза, но машина, двигавшаяся не сказать, чтобы очень медленно, так и ещё и скользкой дороге, едва его слушается. Сначала был толчок и глухой удар, затем чьё-то тело мелькнуло в лобовом стекле, а после, когда машина в итоге круто затормозила, оно рухнуло на припорошенный снегом асфальт.       Пиздец. Он сбил человека.       Эндрю открывает водительскую дверь, в последний момент успевая поставить машину на аварийку, и решительно выскакивает наружу, обходя капот и склоняясь над безсознательным человеком. Тот тяжело дышит — это видно по быстро вздымающемуся боку, его конечности не торчат под странными углами — здесь пока что можно не волноваться, но несколько капель красной крови на белом снегу заставляют сердце Эндрю пуститься вскачь.       Блять, он сбил человека, и тот теперь истекает кровью. Лучший подарок на Рождество.       Эндрю оглядывается по сторонам, но вокруг нет ни единой живой души, как нет и зебры пешеходного перехода — этот придурок просто решил перебежать дорогу чётко перед его машиной. Ну что за идиот, господи, за что?       Эндрю на краткий миг запрокидывает голову, подставляя лицо падающему снегу, выдыхает сквозь зубы и, матерясь на чём свет стоит, подхватывает человека под мышки и прижимает к себе, осторожно двигаясь в сторону дальних дверей машины. Тело и разум уже почти не реагируют на чужие прикосновения, сейчас же их технически и вовсе нет — это как раз Эндрю прикасается, не незнакомец.       Он кулём валит человека на задние сидения, тот помещается туда вполне спокойно — невысокий, значит, — захлопывает дверь и возвращается на водительское место, вытаскивая из кармана пальто телефон, чтобы открыть карты и найти ближайшую больницу. Та находится в нескольких улицах от того места, где он сейчас находится, минут за пятнадцать они должны доехать.       Выключая аварийку и плюя на правила дорожного движения, он снимает машину с тормоза и сдаёт немного назад, чтобы свернуть на соседнюю улицу; камеры тут нет, кому будет дело до небольшого нарушения?       Краем глаза следя за навигатором, Эндрю не позволяет себе отрывать взгляд от дороги; одного сбитого самоубийцы ему вполне хватило, спасибо, ему достаточно. Шевеление сзади слышится уже тогда, когда до больницы остаётся ехать шесть минут; слабый стон, мычание, тяжёлое дыхание — Эндрю сильнее сжимает руль в руках и немного поддаёт газу, чтобы добраться до неотложки ещё скорее.       В зеркале заднего вида видно, как незнакомец приподнимается на локтях, его голова опущена и он, кажется, немного дрожит, вот только эта дрожь передаётся Эндрю, когда незнакомец заговаривает: — Не надо в больницу. Пожалуйста.       Это до боли знакомые голос и слово, и вместе они с такой силой бьют по Эндрю, что он даже немного замедляется; с губ срывается тяжёлый выдох. — Сэр, я в порядке, пожалуйста, остановитесь.       Эндрю упрямо молчит, потому что не может, во-первых, найти в себе сил сказать хоть что-то, а во-вторых — он слишком хорошо знает значение его слов «я в порядке». Он своими глазами видел кровь на земле, и этот наркоман провалялся без сознания на заднем сидении его машины почти десяток минут, он никак не может быть в порядке.       Не-незнакомец наконец садится, но его мотает по сторонам и то, как он облокачивается на водительское сидение и наклоняется вперёд, больше похоже на то, что он просто в самый последний момент успел найти опору. — Серьёзно, остановите, сэр, я...       Эндрю тормозит на светофоре и только тогда слегка поворачивает голову, чтобы встретиться взглядами с бледно-голубыми глазами напротив. У него это отнимает последние силы — оставаться безразличным и бесстрастным, — но он стойко выдерживает то, как Нил отшатывается от него так, будто увидел призрака. — Энд-Дрю..? — Нил, по лицу которого была размазана его же кровь, слишком слаб сейчас, чтобы взять себя в руки, но он пытается — зажмуривает глаза, а когда открывает, лёд в них заметен как никогда раньше; Нил мог смотреть такими глазами на других людей сколько угодно, но сегодня Эндрю впервые почувствовал их и ледяные шипы на себе. Джостен тянется к двери, бесплодно дёргает её и шипит сквозь зубы: — Открой.       Эндрю молчит и смотрит вперёд — на светофор, на котором отсчёт до зелёного света завис на пятидесяти трёх секундах. — Миньярд, блять, — его фамилия из чужих уст звучит как ругательство, но он напоминает себе, что в первую очередь — это его же вина, и стискивает зубы так, что почти слышит их скрип. — Выпусти. Я не поеду в больницу.       Отсчёт на светофоре перепрыгивает с пятидесяти трёх секунд на две, а после загорается зелёный, и Эндрю медленно трогается с места, но едва не давит по тормозам, когда слышит следующие слова Нила. — «Нет». Это «нет», Эндрю.       Эндрю смотрит в зеркало заднего вида и сразу же хочет стереть из своей идеальной памяти то, как Нил, поджав под себя ноги, сжался в дальнем от него углу и смотрит на него так, будто он — последний человек, от которого он ожидал предательства и глухоты к подобным словам. Эндрю не видит страха, но преданный огонь в голубых глазах ранит едва ли не сильнее.       Миньярд сворачивает на один поворот раньше, чем должен был, и после, выруливая на главную улицу, стирает из навигатора запрос на больницу. Он вливается в однородный поток других машин и других людей, которые спешат приехать домой до того момента, как наступит Рождество, и на короткий миг он чувствует, будто стал одним из них, но затем Джостен двигается в своём углу. — И куда ты, блять, везёшь меня?       Эндрю знает, что это — пустая бравада и ничего более, потому что единственное, что поддерживает Нила в сидячем положении — боковая дверь и спинка сидения, и он, кажется, дрожит и пытается не закрывать надолго глаза, чтобы снова не потерять сознание.       Эндрю знает и то, что Джостена нельзя никуда увозить без предупреждения и оставлять в неведении — да, раньше он был единственным человеком, которому это сходило с рук, но теперь всё изменилось. Даже не столько теперь, сколько пять лет назад, но факт остаётся фактом, и только из-за этого Эндрю соглашается на ответ. — Тебе нужна помощь. — Сука, блять, да высади ты меня на ближайшей остановке, сам справлюсь. — Нет. — Эндрю! — Нет.       Нил резко дёргается вперёд, чтобы высунуться в проём между передними сидениями и обматерить Эндрю от всей души, но стоит ему потерять опору за спиной, как он заваливается на бок и, успев только подставить руку, чтобы не вписаться виском в оконное стекло, с тихим: «Блять», — проваливается в беспамятство.       Эндрю хмурится, стискивает на руле пальцы и, подрезая соседнюю машину, перестраивается в правый ряд, чтобы обогнать медленно плетущийся впереди него грузовик. Ему нужно добраться до квартиры как можно скорее.       Эндрю, смывая с рук кровавые разводы, облокачивается локтями на бока белой раковины и сжимает пальцы в замок, склоняя вниз голову. Господи. В многомиллионном городе он сумел встретить именно того человека, которого встречать, не сказать, чтобы очень хотел. Да, он знал, что Джостен сейчас вроде как находился в составе Нью-Йоркской команды — он не особо следил за новостями в целом, а что уж говорить о новостях спорта? — но сделал ставку на то, что они никогда не смогут встретиться в огромном людском потоке; что ж, на сделанной ставке он прогорел, вот как бывает.       Нил сейчас, укрытый толстым одеялом, с пластырями на брови и лбу, лежал на разложенном диване в гостиной и спал; Эндрю проверил — то, что изначально было обмороком, просто-напросто переросло в сон. Травм за исключением рассечённой брови и лба не было — причиной для обморока послужила Джостеновская глупость. Общее изнеможение и усталость вкупе с серьёзным выбросом адреналина вследствие аварии — вот, что стало катализатором. И как раз из-за этого Эндрю понятия не имел, что делать.       Нет, можно было найти в интернете информацию о том, в какой команде Нил играл в этом сезоне, как можно было найти и номер телефона его тренера, вот только подозрительность мешала Эндрю это сделать. Сейчас был самый разгар игрового сезона экси, плевать на Рождество и близящийся Новый год, так что Нил Джостен, наркоман экси, забыл на окраинах города тогда, когда должен был или тренироваться, или напиваться за пару часов до Рождества?       Если бы это было всё, что смутило Эндрю, так нет.       Миньярд, не имея иного выбора, для того, чтобы осмотреть Джостена, стянул с него лёгкую парку, которая, кстати, подходила скорее ранней осени, нежели зиме, и толстовку, оставив его в одной майке, и тело, потерявшее килограммов восемь с момента последней их встречи, заставило его замереть в нерешительности. Нил был тощим, когда поступил на первый курс, оно и было понятно — неизвестно, чем он вообще в Милпорте питался, пока не стал лисом, — сейчас же он только немного отличался от себя-прошлого в лучшую сторону. Куда смотрят его тренер и сокомандники? Как можно было допустить подобную потерю веса, особенно — спортсмену?       Эндрю смотрит на то, как красноватые струйки воды утекают в сток, промывает руки с мылом и выключает воду; стягивает с крючка полотенце, тщательно вытирает ими ладони и немного — предплечья, которые успел намочить, и выходит из ванной комнаты, щёлкая сбоку от себя выключателем; свет за спиной гаснет, погружая квартиру в тёмный полумрак.       В гостиной сопит изнеможённый Джостен, за окнами шумит предрождественский Нью-Йорк, ожидающий двенадцати часов, чтобы поздравить чудака, который пару тысяч лет назад родился и через — сколько там, три десятка? — три десятка лет с хвостиком стал новым богом. А что должен делать Эндрю? Ну перейдут стрелки на часах на двенадцать, он позвонит Аарону, поздравит его и Кейтлин, а что дальше?       Ногу неожиданно бодает пушистая голова, и снизу слышится тихое мяуканье, и Эндрю вспоминает о том, что с этим Джостеном он оставил внизу в машине два полных пакета с едой и подарками, как семье, так и двум своим спиногрызам, один из которых трётся своим бело-рыжим боком о его чёрные джинсы, а второй — сидит на книжном шкафу в гостиной и переводит шалой взгляд со своего хозяина на спящего Нила.       Даже не давя в глубине лёгких тяжёлый вздох, Эндрю выходит в коридор, снимает с вешалки пальто, опять его надевает, осторожно отпихивает ногой Сэр в сторону, чтобы не наступить на неё, обувается и выходит из квартиры, запирая её и вызывая лифт. Не случится ничего страшного за десяток минут, на которые он оставит Джостена и двух кошек одних в квартире.       Ничего страшного за тринадцать минут не случается, как Эндрю и предсказывал, и он, выложив в холодильник те продукты, которые нужно было в холодильник убрать, и прилепив на стену новую кошачью игрушку, устраивается за столом на кухне с разогретой в микроволновке курицей и банкой мороженого, которая ожидала его после нормального ужина. Он ловит себя на том, что дожил до того, чтобы есть мороженое не на ужин, а после него. Да. Ну, почему бы и нет? Все меняются, в конце-концов.       Би бы точно сказала что-то по этому поводу, но она сейчас находится в паре тысяч километров от него, да и созваниваться они будут только после двенадцати, но Эндрю, запустив пальцы под длинные рукава футболки и пробежавшись по неприкрытым шрамам, думает об этом только с тлеющей теплотой в груди. Именно она и тот человек, который сейчас лежит в гостиной, в большей степени сделали его тем, кем он стал сейчас; да, они не сделали всё за него, но они давали нужные толчки, которые привели к тому, что Эндрю перестал бросаться на каждого встречного, доставать ножи из-за любого прикосновения и носить повязки. Да, вместо них сейчас были татуировки, но Эндрю больше не прятался.       Эндрю слышит крики и звуки петард за окном, когда открывает банку мороженого; бросая короткий взгляд на часы, он поздравляет про себя всех своих близких с Рождеством и дожидается звонка брата, неторопливо поедая мороженое. Заботы о спящем Ниле он перекладывает на завтрашнего себя, обещая себе-сегодняшнему, что обязательно с ним поговорит. Обязательно.       Но когда он просыпается на следующее утро, стакан с водой, который он поставил на диванный столик, пуст, таблетки от головы, которая лежала рядом, нет, а запасной ключ от квартиры, который висел рядом с основной связкой, лежит под входным ковриком на лестничной клетке. Джостен, вспомнив свои британские корни так невовремя, ушёл по-английски.

***

      Когда Эндрю ушёл, Нил ждал его возвращения, наверное, около месяца. Слал всех своих друзей, которые смотрели на него больными глазами и говорили, что он не вернётся, куда подальше, рвал на корню ростки своей слабости и недоверия к Миньярду, потому что то, что было между ним и Эндрю, было доверием и ничем больше.       Когда спустя месяц после ухода Эндрю сам позвонил ему, Нил был счастлив. Он готов был приехать за Миньярдом куда угодно, простить за месяц игнорирования на раз-два, только бы услышать его голос и понять, что он в порядке, что он жив и здоров. Он не был готов к тому, что после длинных гудков, когда Эндрю, закончив разговор, сбросил звонок, он его больше не услышит.       Сколько бы Миньярд не твердил, что никаких «нас» не было, нет и не будет, Нил слышал в этом только: «Триста два процента, наркоман», — и был слепо счастлив. Он оказался не готов к тому, что Эндрю решит на практике показать, что «этого» не было на самом деле.       Этих знаменитых стадий отрицания не было — ещё в самом начале Нил пообещал себе и Эндрю, что услышит, когда тот скажет «нет», и сейчас он это услышал. Боль была, да, отрицания — нет.       Выкарабкался Нил, наверное, на чистом упрямстве — именно оно не позволило ему развалиться, как карточному домику. Он продолжил быть хорошим капитаном для новых лисов, он провёл их через весь игровой сезон, выиграл с ними кубок — второй раз за пять лет учёбы (это было на первом и на последнем его курсе, даже символично), — вполне неплохо сдал выпускные экзамены, а после попал в команду по экси с весьма хорошим рейтингом.       Он делал всё это на самом банальном автопилоте. Ему сказали — он сделал. И из толщи воды он выплыл только примерно через четыре месяца после выпуска из Государственного университета Пальметто. Даже смешно от воспоминаний о том, что послужило этому причиной признание в симпатии со стороны его сокомандника; звали его то-ли Джон, то-ли Джордж, то-ли Джош — Нил сейчас даже и не помнит, да и отказал он ему тогда, но именно после того дня он понял, что жизнь-то, она продолжается. И если он не будет успевать бежать, она просто возьмёт, бросит его под колёса времени, а после выкинет, перемолотого, на обочину, оставив подыхать.       И он выкарабкался.       Он наладил все связи со своими друзьями, от которых успел отдалиться настолько, что едва их не потерял, он начал смеяться во весь голос и перестал прятать краткие и редкие смешки в ладонях, он заново научился летать по полю так, что за ним не успевал никто. Он жил как полноценный человек, и когда он видел их с Эндрю фото в рамке, от которого он так и не посмел избавиться, только грустная улыбка освещала его лицо. Он давно простил. Он не злился. Он был благодарен за три года, которые они провели вместе. Вспоминать было не больно — грустно, да и грусть эта была светлой, только и всего.       Три с половиной года после выпуска пролетели незаметно, когда в первых числах сентября, в самом начале сезона, один идиот, которому по ошибке дали в руки клюшку и назвали защитником, влетел в него, и скорость Джостена впервые сыграла против него же. Скорость Нила плюс скорость того защитника в сумме выдали огромную и ужасную силу столкновения, которая в нокаут отправила Джостена и подарила защитнику сломанные кости и сотрясение мозга средней тяжести.       Нила увезли на скорой с подозрением на черепно-мозговую травму, и из больницы он вышел только к концу ноября, практически с нуля научившись заново ходить и восстановив подвижность рук и шеи едва ли полностью. Дорога в профессиональный спорт ему была закрыта.       В прессе его назвали спичкой, которая подожгла целый сарай хвороста, но всё равно сгорела. Он вдохновил сотни: своими навыками, своим примером, своими играми, — он принёс стране серебро на первых олимпийских играх по экси, а своей команде — золото на национальном кубке. Он стремительно взлетел, но так же стремительно и упал.       Было больно. Опять. Но теперь — от осознания, что того, чем он занимался на протяжении огромного куска своей жизни, и о чём грезил на протяжении остальных прожитых лет, больше не будет. Непродолжительная депрессия, друзья, старый состав лисов, тренер Ваймак, Бетси, таблетки — и к Рождеству он уже учится жить заново с новой мечтой. Его следующая цель — стать тренером.       Выходя из дома в середине дня ради медленной пробежки, когда на улице во всю светит солнце, ты точно не ожидаешь того, что через едва ли час начнётся настоящая метель. Нил не ожидал точно, но он впервые порадовался тому, что после травмы постоянно мёрз — даже на пробежку он не мог выйти в одной толстовке, но осенняя парка надёжно согревала его во время бега даже тогда, когда в лицо ветром задувало снег.       Только этим он и будет оправдывать самого себя после: во всём виноват этот грёбаный снегопад и снег, забивающийся в глаза, — вот только факт останется фактом. Он сам выбежал на проезжую часть и сам попал под колёса машины. Ладно, чисто технически он попал не под колёса, но впоследствии саднящие бок и спина, которые не очень любезно поздоровались сначала с бампером, а после — с асфальтом, не особо-то меняют ситуацию.       И когда ты, отмахиваясь от собственной крови, и пытаясь научиться заново дышать из-за паники, потому что кровь, которая заливается в глаза, ты помнишь с того момента, как очнулся на краткие минуты в неотложке с черепно-мозговой травмой, видишь перед собой своего бывшего, ты начинаешь думать, что словил галлюцинации.       Нил не видел Эндрю на протяжении пяти лет и нескольких месяцев, не разговаривали они чуть меньшее количество времени, но встретиться в блядском Нью-Йорке с населением в восемь миллионов человек чисто случайно — надо, сука, уметь. Нил даже не знал, что они с Эндрю жили в одном городе, а за пару часов до Рождества тот сбивает его на машине — вот это поворот.       На самом деле Джостен всё помнит урывками, потому что головой он всё-таки приложился, пускай слабо, но всё равно ощутимо, но он помнит, что запретил Эндрю везти его в больницу. Оказаться там снова так скоро он не был готов, как не готов был и к повышенному вниманию к своей персоне. Ещё и с полицией пришлось бы разбираться, а это ни ему, ни — он уверен — Эндрю было не нужно.       А вот дальше он приходит в себя уже на мягком диване в незнакомой квартире, придавленный несколькими килограммами живого кошачьего веса. Пока он смотрит в светло-оранжевые глаза трёхцветной кошки, боковым зрением он замечает вторую кошку, которая, не мигая, пристально гипнотизирует его взглядом с верхней полки книжного шкафа. Кошки. Приехали.       Стоит Нилу только дёрнуть рукой, как кошка, сидевшая у него на груди, спрыгивает с него и в три коротких прыжка оказывается на верху шкафа рядом с другой, и теперь они обе недоверчиво смотрят на него сверху-вниз. Джостен усмехается и чувствует на своём лице что-то, чего там не должно было быть; на поверку это оказывается пластырь, и Нил вспоминает кровь, которая заливалась ему в глаза в машине. Оказывается, он просто расшиб бровь и лоб, а крови-то сколько было.       Он садится и ждёт около минуты — не шибанёт ли его головокружение, но тело чувствует себя сравнительно неплохо, и только тогда Нил позволяет себе осмотреться немного внимательнее. Комната небольшая, в просветах двух арочных проходов виднеются кухня и коридор, свет из окон глушат задёрнутые шторы. Перед диваном стоит низкий столик, на столике — высокий стакан с водой и таблетка, лежащая на небольшом листке бумаги.

Аддаприн. Пей. —Э

      Нил, как последний доверчивый дурак, вспомнивший три года, закончившиеся пять лет назад, берёт таблетку, кладёт её в рот и запивает водой; жажда, обозначившая себя только тогда, когда он начал пить, заставляет его выпить всю воду до капли, и часть выливается на майку, и Нил в этот момент замечает, что из всей верхней одежды на нём только эта майка и есть.       Тело прошибает резким холодным потом, потому что синяки в сгибах локтей, оставшиеся от многократных капельниц, только недавно начали сходить, и Эндрю точно должен был заметить это. Боже, Нил едва останавливает себя от того, чтобы уронить лицо в ладони. Ему же должно наплевать на это: на то, что Эндрю увидит синяки, на то, что он подумает в первую очередь, конечно же, о наркотиках, на то, что Эндрю вообще видел его похудевшее тело.       Должно, но как оказалось — не наплевать.       Предпочитая заниматься самокопанием о в прошлом близком человеке не в квартире этого самого человека, Нил оглядывается, находит на вешалке на шкафу с книгами свою толстовку и аккуратно свешивает с дивана ноги, отодвинув в сторону тяжёлое тёплое одеяло. Когда он встаёт, колени немного дрожат от слабости, и это всё ещё раздражает, несмотря на то, что подобное длится на протяжении последнего месяца, когда он смог наконец передвигаться самостоятельно, а не на коляске.       Толстовка по итогу оказывается в кошачьей шерсти в области капюшона — из-за того, что она висела на книжном шкафу, на котором сидели кошки, — и Нил, не обращая в целом на это внимания, всё же благодарен Эндрю за то, что тот не бросил его толстовку просто так на кресло или не повесил на спинку дивана. Что-то ему подсказывало, что в этом случае его толстовка была бы оккупирована на ночь как минимум одним кошачьим телом и к утру представляла бы собой шерстяной свитер.       Джостен радуется тому, что аллергии на кошек и шерсть у него нет, надевает толстовку, осторожно расширяя горловину, когда продевает в неё голову — чтобы не зацепить пластырь, — и бредёт в сторону коридора. Живот тихо урчит, но на кухню Нил заходить не планирует точно — хватит и того, что Эндрю уже для него сделал, не стоит наглеть и совершать налёт на его холодильник.       Телефон, ключи от дома и бумажник оказываются в куртке, которая висит на вешалке рядом с чёрным пальто хозяина кошек и квартиры, и Нил с ностальгией проводит по нему ладонью; даже если это не то самое пальто, которое было у Эндрю восемь лет назад, — а это сто процентов не оно, — оно всё равно как копия похоже на прежнее.       Запасной ключ висит рядом с основной связкой ключей на крючке в ключнице, и Нил, мысленно извиняясь за своё самоуправство, берёт его, открывает входную дверь, покидает квартиру и закрывает дверь на нижний замок; ключ укладывается под коврик, Эндрю точно его заметит.       В последний раз оглянувшись за спину, Нил, придерживаясь за перила, медленно начал спускаться вниз по лестнице. Он не оставил ни записки, ни какого-либо другого опознавательного знака, ничего. Он никогда особо не верил в судьбу, но сейчас подумал: если им всё-таки суждено встретиться ещё раз — они встретятся. А на нет и суда нет, что с этого взять.

***

      Эндрю, щурясь немного в очках и зябко кутаясь в пальто, стоит поздним вечером тридцать первого декабря у морозильных камер в магазине и своим поведением явно выбешивает продавца, который в новогодний вечер явно желает поскорее оказаться дома. Так и не решив ничего дельного, Миньярд, простояв перед морозильником с мороженым добрых минут пять, выбирает простое белое мороженое с шоколадным сиропом и ковыляет на кассу, к кассиру, который — Эндрю готов был поклясться — уже воздал про себя все молитвы к Богу.       Мороженое как назло не пробивается по штрихкоду, и Эндрю устало прикрывает глаза — ему ведь тоже отнюдь не в кайф всего за полтора часа до спуска шара торчать в магазине у дома, но что тут сделать-то можно? — Мистер, не могли бы вы, пожалуйста, выбрать другой продукт? — продавец, судя по его лицу, то-ли готов проклясть Миньярда на месте, то-ли умереть самостоятельно.       Эндрю молча забирает у него из рук баночку с мороженым и плетётся обратно к морозильным камерам, готовясь зависнуть там ещё на добрых пять минут, потому что после недолгой внутренней борьбы с самим собой он понимает, что не сказать, чтобы очень хочет пломбир с шоколадом. Выбор большой — перед Новым годом спрос на мороженое не особо-то и велик.       Когда он отодвигает дверцу горизонтальной морозильной камеры, чтобы положить обратно мороженое, он слышит, как за спиной и несколькими стеллажами с продуктами, которые отделяют его от выхода, звенит колокольчик — оказывается, не только он один идёт в магазин в самый последний момент.       Эндрю не обращает внимания на другого человека до тех пор, пока тот не приближается к нему и не встаёт почти впритык, выбирая один соус из тех, которые стоят на полке над морозильником. Миньярд, решая выбрать всё-таки классическое шоколадное, достаёт его, задвигает дверцу и выпрямляется; он кидает короткий взгляд направо, в сторону другого человека, и внезапно встречается взглядами с голубыми знакомыми глазами.       Он видит, как глаза Джостена расширяются в удивлении, и готов поспорить, что у него сейчас примерно такое же лицо, как у Нила — в такой же степени ахуевшее и недоумевающее. — С наступающим? — неловко и полувопросительно тянет Джостен, а Эндрю уже вовсю рыщет глазами по чужому лицу, потому что в прошлый раз он ни разу не включил нормальный свет — ни в машине, ни в квартире, — а освещение в магазине было достаточно ярким, чтобы осветить и тени под глазами, и самую малость впалые щёки, и длинную красную царапину на брови и лбу. — Нил.       Нил вздрагивает, Эндрю тоже, потому что он не был готов назвать его по имени в самый момент встречи; фамилия звучала безопаснее, но и обезличеннее в тот же самый момент. — Эндрю, — Нил принимает правила игры — всегда принимал, вдруг понимает Эндрю и внезапно для самого себе принимает такое решение, которого ожидать не смел даже сам. — Отметим? — Что? — Новый год, Джостен. — Я знаю, что Новый год, блять, Эндрю, — Нил хмурится. — «Отметим»? — Вместе. Ты и я.       Эндрю поднимает взгляд на Нила и замирает, потому что Джостен выглядит до нелепого удивлённо и ошарашенно, и Эндрю, уже проклиная про себя свои идеи и порывистость, хочет отступить, сделать шаг назад и отказаться от своих слов, когда с некогда любимых и желанных губ срывается смешок. — И две твои кошки? — Нил всё ещё улыбается так, как улыбался и пять, и шесть, и семь лет назад — открыто, прищуривая глаза, сверкая ими так, будто пытаясь только их светом осветить весь мир, и новые морщинки в их уголках притягивают взгляд так, что Эндрю хочет заново узнать Нила: что ещё изменилось в нём за прошедшие годы? — И две мои кошки, — соглашается Эндрю, потому что он как будто вернулся в прошлое на восемь лет назад и заново, как своя двадцатиоднолетняя копия, завис именно на этих глазах, этой улыбке, этих веснушках и этих волосах. — Я могу принести штрудель с яблоками, хочешь? — Нил, всё улыбаясь, задаёт такой банальный вопрос, будто бы они не не виделись нормально на протяжении пяти лет, будто бы Эндрю никогда не уходил без предупреждения и не разрывал все их отношения простым взмахом руки. — Я тут неделю назад случайно узнал, что мы живём в соседних кварталах, мне недалеко сбегать.       Эндрю понимает, что ему нужно задать сотню вопросов и как минимум тот, на который Нил ответит, почему профессиональный спортсмен живёт не в элитном районе в центре Нью-Йорка, а в тихом спальном районе со старыми кирпичными домами и узкими улочками, не под стать широким проспектам центра.       Задать сотню вопросов, ответить на вопросы Джостена, потому что тот точно смахнёт застарелую пыль с их игры в правду, съесть индейку, которую приготовил он, и штрудель, который принесёт Нил, разговориться про кошек, спросить про команду Нила, про его самочувствие и состояние, которое Эндрю совсем не нравится, узнать планы.       Господи, им стоит понять, стоили ли эти пять лет разлуки того, чтобы они встретились в одном магазине в новогодний вечер, в городе, в котором кроме них проживает ещё восемь миллионов человек, стоили ли они того, чтобы спустя пять лет они учились узнавать друг друг заново.       Эндрю вдруг смотрит на то, как солнечно Нил улыбается, как свободно держится в публичном месте, несмотря на то, что он точно заметил, как пристально на него пялится продавец за кассой, его ненапряжённый разворот плеч и уверенную стать.       И Эндрю внезапно думает, допускает мысль, что да, стоили. Не только стресса, не только нового курса более щадящих таблеток, не только попыток научиться заново жить. Но и того, что жить по-новому, во взрослом мире, они всё-таки научились. Они перестали быть созависимы друг от друга в плохом смысле этих слов — вот, чего стоили им пять лет в разлуке. — Давай ты лучше спокойно сходишь, ладно? — отвечает наконец Эндрю и чуть щурит глаза в улыбке. — А то добегался ты неделю назад.       Нил вдруг заливисто смеётся, и тени на его лице разглаживаются, а Эндрю смотрит и внезапно понимает, что не может насмотреться. — Хорошо, Эндрю. Да.