Фарцовщица

      Раннее утро первого декабря 1989 года на окраинах Ленинграда, где-то в районе Купчино, было на редкость мерзким даже для здешней обычно плохой погоды. Снег уже вовсю валил последние полторы недели, из-за чего петербуржцы встретили зиму уже в конце ноября, не дождавшись её фактического начала. Однако, за пару дней до начала декабря погода вновь знатно испортилась: ночью тридцатого температура резко скакнула вверх, и нападавшие по улицам сугробы начали безбожно таять, превращаясь из пушистого белого покрывала в откровенное…нелицеприятное месиво. Картину дорисовывала противная мелкая морось. Дождь со снегом или снег с дождём — всем было без разницы. На улице просто не хотелось появляться. — Утро доброе, дамочка. Чего не зашла за мной?       Стоя на крыльце одного из подъездов многоквартирной панельки, пара подростков озябло жалась друг к другу, спрятав по возможности свободные руки в карманы старых зимних дублёнок. — Да хрен его знает, может, забыла. Я проспала. Не до этого было. — Допустим, выкрутилась.       Молодой парень, лет, кажется, пятнадцати, цокнул языком, прикрывая покрасневшей от холода ладонью, сложенной лодочкой, зажжённую спичку. Причмокивая изрядно потрёпанной сигаретой, он пытался победить противный холодный ветер, защищая маленький огонёк от затухания. Он поморщился, когда девичье лицо оказалось в паре сантиметров от его ладони, и вторая сигарета прислонилась к спичке, прикуривая. Уставший вздох сопутствовал наглому поступку его собеседницы, которая должна ему была как минимум уже целый коробок с их череповецкой спичечной фабрики, как максимум — пачку-другую сигарет «Экспресс», рубля так на четыре. — Свои носи, Тонь, Я заколебался тебе стрелять уже. — Это в последний раз, я тебе зуб даю.       Потрёпанные кожаные портфели с немного заржавевшими от влаги и валяния в снегу застёжками покоились у них в ногах, на пороге входа в подъезд. Подростки почти не обращали на них внимание, как и на то, для чего те предназначались. Перекур ранним декабрьским утром рядом с чьим-то домом — та традиция, в которой они не отказывали себе уже который год. Главное в этом рутинном ритуале было не попадаться на глаза знакомым и учителям, которые шли в школу той же дорогой, что и они. — Как у тебя… Ну, дома там.       Девушка пожевала губу, в который раз затягиваясь. Свободной пятернёй она потрепала и без того взлохмаченные короткие волосы, чуть прищурившись. Она была чуть выше своего товарища, из-за чего её косой задумчивый взгляд был направлен на его светлую макушку. Она неловко пожала плечами, втягивая голову в плечи, и озябло поёжилась. Погода сегодня взаправду была премерзкой, захотелось даже застегнуть дублёнку. — Да так… — девушка выдержала паузу, делая последнюю, самую размашистую затяжку. Сигарета была отправлена в полёт куда-то на потрескавшийся старый асфальт и почти сразу была задавлена её ботинком. — Сам знаешь, как у меня там. Ничего особо не меняется.       Парень проследил за худыми руками подруги, которые немного неуклюже и дрожа из-за холода застёгивали дублёнку. Он повторил то же действие за ней, оттопыривая меховой воротник повыше, чтобы уши не мёрзли. Шапку он забыл дома, выскочив поскорей из квартиры, чтобы не столкнуться с остальными её обитателями. Судя по пустой и лохматой голове девушки — та поступила почти также. А может, не надевала её принципиально. Он точно ответить на этот вопрос не мог. — Ты это… Заходи, если что, к нам. Мы с Саньком всегда тебе рады.       Девушка подобрала свой портфель, прислонённый к портфелю друга, и тяжело вздохнула, зарываясь пятернёй в волосы. Некоторые пряди у лица почти что инстинктивно были убраны за уши, открывая вид на острые скулы, которые покрылись некрасивыми красными пятнами от холода. Шмыгнув носом, она похлопала друга по плечу, проходя вперёд него и выходя из подъезда на улицу. До начала первого урока оставалось чуть меньше пяти минут, а очередное опоздание испортило бы и без того неприятное впечатление о ней, сложившееся у учителей в этой школе. Это была её третья школа за последние два года, и, судя по всему, последняя в Ленинграде. Девушка старалась не придавать этому большое значение и к очередному новому классу привыкать не стала, предпочитая водить дружбу с единственным человеком, с которым у неё сложились какие-никакие доверительные отношения за несколько лет жизни в Купчино. — Ладно, Коль, бывай. Тебе дольше идти, беги давай. Извини, что заставила ждать меня, опоздаешь же. — Да ладно я! Сама не опаздывай. Мне за одно опоздание в четверти не станется, а тебя попрут ещё до Нового года. — Рекорд зато свой побью, — девушка криво усмехнулась. Её губы дрожали. Чтобы скрыть возникшую гримасу отвращения на своём лице, школьница отвернулась и помахала другу за спиной на прощание, хоть и знала, что вечером они снова увидятся. Вновь шмыгнув носом, заболевает что ли, девушка поскакала по подтаявшему бело-коричневому месиву, изредка перескакивая маленькие лужи. Большие приходилось обходить по краю дороги, их, кажется, можно было только переплыть.

***

— Ковалёва Антонина Константиновна, 9 августа 1972 года рождения, — низкий раскатистый бас прокатился по маленькой комнатке участкового. Мужчина перебирал бумаги личного дела его несовершеннолетней подопечной, которая в свои семнадцать уже числилась на учёте. Мужчина ещё зачитывал какую-то информацию, бубня себе её под нос. Сидящая напротив него на старой трёхногой табуретке девушка скрестила руки, из-за чего её дублёнка натянулась и смешно топорщилась в стороны. Девушка сверлила глазами лампу на его столе, пепельницу, стопки бумаг, подставку с ручками и карандашами, его очешник и пустой гранёный стакан из-под чая. Мужчина снял свои очки, отложил бумаги и устало потёр толстыми грубыми пальцами переносицу. — Тонь, вот скажи, тебе не надоело? Ты решила у меня тут прописаться? — Нет, дядь Лёш. Сами знаете… — А вот я так не думаю, — мужчина со глухим скрипом поднялся со стула, выхаживая по комнате взад-вперёд. Он скрестил руки за спиной, о чём-то хмуро думая. Школьница виновато потупила взгляд, рассматривая свои костлявые пальцы и обгрызенные короткие ногти. От нервов она начала ковырять заусенцы — старая её плохая привычка. — Пятый раз с сентября, Тонь. Ты же только-только перевелась, вы же в этом районе, считай, всего-ничего, Тонь. — Да что я-то? Дядь Лёш, я же правда, по-честному… — Алексей Матвеевич, Антонина, — мужчина приблизился к ней, возвышаясь над сгорбившейся на табуретке девчонкой. Рассматривая лохматую короткостриженую макушку, он думал о чём-то, о чём девушка могла только догадываться. Ей хотелось верить в то, что в этот раз всё закончится не так печально и, в целом, ситуацию они замнут. Как обычно. Но это обращение, на её полное имя, её немного испугало. Алексей Матвеевич, их участковый, всегда разрешал обращаться к нему неформально — и на работе, и дома. Тот факт, что он её поправил, говорил о том, что кому-то в этот раз всё-таки влетит. И этот кто-то точно не Коля или ещё какой пацан из их компании. — Сейчас так неспокойно, по городу то маньячин каких-то ловят, то домашних боксёров сажают за долбёжку соседей, то черняги проклятые по дворам валяются, где дети с родителями ходят. Вот куда ты сейчас лезешь, скажи мне? Что мне отцу твоему говорить?       Девушка резко остановилась, её руки, до этого момента нервно сдирающие заусенцы до крови на пальцах, сжались в кулаки. Плечи девушки резко выпрямились и она повернулась боком к милиционеру, глядя на него снизу вверх исподлобья. — Бате ни слова, дядь Лёш. — Нет уж, дудки, Тонь. Я за тебя всегда, ты знаешь, за отца твоего. Я за Ковалёвых ручаюсь с момента, когда вы из Бокситогорска в Ленинград переехали, с отцом твоим дружу дольше, чем ты на свете живёшь. Но я — сотрудник милиции, Тоня. Есть дружба, — он резко ударил ладонью по краю стола перед ней, смотря на девушку суровым взглядом, — а есть должностные обязанности. Все равны перед законом страны, в которой живём. — Раньше вам это не особо мешало. — Рот закрой! — резкая оплеуха от милиционера рассеяла её внимание и скопившуюся тугим узлом в горле злость. Её взгляд чуть поплыл и руки от неожиданности поднялись, оборонительно прижавшись к груди. Она воровато попятилась, отодвигаясь от стола, за который вернулся участковый, и прижала ладонь к ушибленному затылку. — Я пишу, хватит уже с меня. И с бати твоего тоже достаточно. Пускай знает, куда его старшая лезет. — Не пишите!       Тоня резко вскочила со стула, сметая собой табуретку, которая с грохотом повалилась на потрескавшийся старый линолеум. Её остервенелый взгляд зацепился над занесённой над бумагой рукой, в которой мужчина держал ручку. Она сжала потрескавшиеся от холода губы в тонкую бледную полоску, наблюдая за тем, как рука мужчины отмирает и медленно, аккуратно выводит слова на белом листе. Девушка, не дожидаясь того, как он закончит писать, рванула с места, подбирая с пола портфель, и перекинула развязанный шарф, болтавшийся до этого момента у неё на шее, через плечо, выбегая из кабинета.       Она услышала мужской строгий бас за закрывающейся дверью, которой неприлично громко хлопнула. Проходящая мимо молодая практикантка, угодившая в купчинское районное отделение по распределению после университета, от неожиданности пискнула, когда Тоня налетела на неё, почти что сбивая с ног. Девушка прижалась к стене, держась рукой за сердце, и ошалелыми глазами смотрела вслед убегающей из кабинета Градцкого Алексея Матвеевича, их участкового, теперь уже бывшей пионерке. Услышанная ей обрывками гневная фраза окончательно добила бедную практикантку, из-за чего та широко разинула рот: — Да что б он сдох, мусор сраный!

***

— Тоня? Ты домой совсем или пойдёшь ещё куда? — голос матери с кухни отвлёк её от роя негативных мыслей, сжирающих голову школьницы последние двадцать минут по пути домой. Девушка уже принялась разуваться, кинув портфель куда-то вглубь прихожей, где забудет про него до следующего утра перед походом в школу. Высунувшаяся спустя минуту из-за угла с кухни мать внимательно наблюдала за старшей дочерью, окидывая ту оценивающим взглядом. Глаза женщины, вытирающей руки кухонным полотенцем от влаги, зацепились за развязанный красный галстук и грязный, заляпанный чем-то серым чёрный школьный фартук. Женщина охнула, скрестив руки на груди, и строго посмотрела на дочь. — Я хотела тебя в магазин отправить, но в таком виде я тебя позориться к тёте Маше не пущу. Это что такое? Это второй фартук за месяц, Тонь, мы не миллионеры! — материнская рука цепкой хваткой ухватилась за края фартука, поднимая его к глазам застывшей девушки. Та тупым взглядом пялилась на заляпанный предмет школьной формы, не осмелившись перевести глаза на мать. Должно быть, та в своей привычной манере брезгливо морщилась, как она любила то делать, когда видела хоть каплю грязи в радиусе своей видимости. — Он целый же… Постирать и готово. — Я тебе дам, готово! Ты посмотри, господи, ты где шлялась так? В чём он? Какие канавы ты собой собрала, Тонь!       Терпение девушки медленно заканчивалось. День и без того решил выдастся на редкость паршивым, так у неё ещё и жутко ссадило правое колено, разодранное в мясо пару часов назад. Благо, плотные чёрные колготки это скрывали и крови на них почти не было заметно. Спасали ещё черные спортивные штаны от физкультурной формы, которые она натянула перед тем, как приплестись домой. Мать обратила на это внимание в последнюю очередь, всплеснув руками в возмущении. По макушке школьницы прошёлся слабый удар сырой кухонной тряпкой и та вздрогнула, поморщившись.       Удар был слабым и скорее поучительным. Однако, для почти что вскипевшей, как подходящий на плите чайник, девушки это было последней каплей. Она раздражённо отмахнулась, рукой отталкивая мать, и не снимая дублёнку, быстро запрыгнула в свои отсыревшие ботинки, которые так не нравились матери из-за того, что походили на старые дедовы калоши. Возмущённый и внезапно растерянный лепет матери под боком её подгонял.       Антонина быстро выудила из закинутого в дальний угол прихожей портфеля пачку сигарет и почти закончившуюся газовую зажигалку, вызвав своим поступком у матери удивлённый булькающий вздох. Та, схватившись за сердце, готова была закатить скандал, но не успела: Тоня выскочила из дома, закутав голову без шапки шарфом, и запихнула смятую пачку вместе с зажигалкой в карман куртки, вприпрыжку сбегая по ступенькам лестничных пролётов.       Минуя этаж за этажом, она слышала звонкий крик матери сверху, из их квартиры, которая велела ей вернуться домой сейчас же. Тоня хмыкнула, перескакивая по три ступеньки за одну, и через минуту уже выбегала из подъезда. Ноги её до приезда отца в этом доме не будет. Тот как раз должен был приехать сегодня к вечеру из Лодейного Поля, с очередной шабашки. Помотается где-нибудь пару часов, лишь бы не быть в одной квартире с этой женщиной.       Побродить по району было всяко лучше, чем слушать женские вопли, пытающиеся учить её, как ей жить.

***

— Тебе жопа, Тонь. Прости, — парень обречённо вздохнул, пожимая плечами. На улице рано смеркалось, к шести часам вечера на окраинах города было ужасно темно, хоть глаз выколи. Пионер поморщился, ощущая, как ему слабо ударяют куда-то под рёбра локтем. Девушка докуривает третью за день сигарету, облизывая попутно окончательно потрескавшиеся и облезшие губы. Они немного посинели от холода, но она этого уже почти не ощущала. — Да знаю я. Сама уже поняла. — Долго думала перед тем, как из дома убегать? Как ощущения? — Коля спрятал промёрзшие ладони в карманы, переминаясь от холода с ноги на ногу. Несмотря на то, что днём стояла плюсовая температура, ночью ударял вполне себе декабрьский мороз. Это предвещало ужаснейший гололёд утром, как уже поняло абсолютное большинство петербуржцев, и многие морально готовились упасть на льду хотя бы раз за предстоящую зиму. — Паршивые у меня ощущения, как ещё быть может, Коль? Правильно говоришь, жопа мне будет. Хоть сейчас не нагнетай. — Да ладно тебе, не случилось же толком ничего. За что кошмарить-то тебя? За курягу?       Девушка сморщилась, докуривая остаток сигареты, и выбросила бычок куда-то в оледеневший сугроб. Шмыгнув носом, она вытерла влагу над губой рукавом дублёнки. — На меня Градский написал.       Среди подростков воцарилось молчание. Коля ошарашенно смотрел то на подругу, то на сугробы вдалеке улицы, где по домам расходились последняя ребятня, которая ещё не успела добежать до своих подъездов до темноты. Детская площадка теперь была пустой, они вдвоём под светом уличного фонаря и остались. Школьники сидели на оледеневших раскрашенных покрышках, которые в обычное время представляли собой аттракцион для детворы, по которому можно было скакать взад-вперёд наперегонки. Тоня сидела на самой большой из них, свесив ноги вниз и болтая ими в воздухе.       Коля Осипов сидел поодаль, через пару покрышек от подруги, поджав одну ногу под себя, а втору свесив. Они были ровесниками, но Коля заметно уступал девушке в росте и габаритах. То ли она так быстро вытянулась и ему просто времени чуть больше требовалось, то ли в принципе мальчишке с генами не повезло: что мать, что отец у него были не шибко высокими. Однако, он перестал комплексовать по этому поводу уже очень давно, с момента, кажется, когда увидел вымахавшую за лето после восьмого класса Ковалёву. — Да ну, — парень почесал чуть отросшую подростковую щетину на подбородке, над которой часто издевалась Тоня, прося его избавиться от растительности. — Тонь, не гонишь? Может, он так припугнуть тебя хотел… — Он при мне писал, Осипов, я на дуру похожа? — Нет, скорее на мокрую волчару… Ауч! — в него полетела замёрзшая твёрдая ледышка, которая когда-то была чем-то вроде снежка. — Ты чего? Я же пошутил! — Себе пошути шутки свои, Осипов. Радуйся, что в руку кинула, а не в табло прописала. — А ты бесишься, что на тебя Градский написал… Оно и видно, почему.       Девушка нечитаемым взглядом посмотрела на друга, после вновь отвернувшись к фонарному столбу. С её дыханием уже медленно выходил пар, и отнюдь не от сигарет: отметка на уличных градусниках в подъездах уже вот-вот приблизилась к -7 и ночи предстояло быть морозной. Небо было звёздным, чистым, а потому морозу нечего было удивляться. — Ладно, не обижайся только, Тонь, но ты сама виновата. Я поэтому и просил тебя не лезть туда. — Я и не лезла. Я мимо проходила. — Да, и как только ты мимо прошла — у той девки из восьмого лицея случайно в ноге ручку нашли воткнутую. Так получилось, да? — Вот ты сейчас что хочешь от меня услышать, Коль? Слова раскаяния или что-то типа того? Пошёл в пизду, честное слово, — девушка простонала, зарываясь лицом в ладони. Её челка тут же взлохматилась вслед за остальной копной угольно-чёрных волос, издалека немного походивших на воронье гнездо. Для общей картины не хватало только пары торчащих веток. Она кое-как попыталась прилизать и пальцами распутать колтуны по бокам, но почти сразу же забила на эту идею, когда её руки застряли на половине процесса. — Я что должна была сделать, реально мимо пройти? Ты вообще видел их? Они же угашенные, Коль, лицеисты эти. — А-то ты решила им доказать это на практике, их угашенность, — парень поёжился от возникшего откуда-то ледяного декабрьского ветра, — и как? Доказала? — Доказала. За базар отвечать надо потому что. — У тебя дядя — мент. Ты куда полезла с такими закидонами? Нормально же жила, никого не трогала. Я думал, ты с прошлого раза завязала с дурью этой. — Походу, не завязала.       Коля вздохнул, вставая с насиженной резины, ничуть не потеплевшей от его сидения. Парень поднял свой портфель и мешок со сменной обувью, засовывая их под подмышку. Свободной рукой он потрепал подругу за плечо, кивнув ей, и молча удалился с площадки в сторону своего двора, оставляя её сидеть одну. За Тоню он не боялся, ничуть: кажется, она была последним человеком, за которого он мог бояться, оставляя его одного тёмным вечером во дворах спального района. Да и до её собственного двора тут было, как рукой подать. Минуты три пешим ходом, не больше.       Антонина ещё долго сидела на детской площадке, среди разноцветных оледенелых покрышек. Её пальцы до того замёрзли, что она их почти не чувствовала: причём как на руках, так и на ногах. Девушка попыталась в первые полчаса после ухода друга согреться очередной сигаретой, но обнаружила, что она в мятой пачке осталась последняя, а новую школьница сможет достать ещё нескоро, судя по тому, что все деньги на обеды за эту неделю она спустила уже пару дней как. До воскресенья нужно было ещё дожить. Коленки ещё предательски пощипывало: ссадины почти что стянуло затвердевшей, присохшей к шерстяным колготкам коркой, которую ей предстояло отколупать и обработать уже дома.       Благо, к её большой удаче, их домашняя аптечка как раз находилась в ящике над туалетом, а санузел с ванной у них был совмещённый. Девушка уже грезила с полуприкрытыми глазами о том, как вернётся домой, в их старую полуубитую двушку, ремонт в которой они так и не начали делать с переезда в Купчино, зайдёт в ванную, закрыв дверь на щеколду, и час проваляется в кручёном кипятке, заслонившись от внешнего мира дополнительно ещё и пожелтевшей шторкой в крапинку.       Она изрядно подустала от царившей в этом районе Ленинграда атмосферы. Дядя Лёша был прав, говоря про то, что каждый первый тут — угашенный, загоняющийся дешёвым одеколоном или какой-то страшно-химозной дрянью, замученной в убитых коммуналках на окраине. В Купчино они переехали из-за более удобного расположения относительно отцовских командировок после того, как его повысили. Теперь он не просто работяга, стоящий за станком на заводе по переработке бокситов, а руководитель какого-то там разрабатывающего что-то там отдела. Шёл к этому Константин Сергеевич всю свою жизнь, с момента, как вышел за стены училища и впервые ступил на территорию завода по тогдашнему распределению. Судя по его рассказам для старшей дочери, работать он начал там ещё до знакомства с её матерью, Мариной Олеговной, в девичестве Криницкой.       Тоня искренне терпеть не могла Купчино со всеми его прилегающими. Не любила она ни менталитет местных понаехавших из деревень уже-теперь-петербуржцев, ни местную особенную архитектуру: панельными домами и дворами, их образовывающими, не мог похвастаться ни один другой район города. В первое время она откровенно говоря терялась здесь, путая своя дом и не находя его с ходу среди абсолютно таких же, отличающихся только разными рисунками на облезлых кирпичных стенах. Потом привыкла, путём проб и заходов в чужие подъезды, таки отличать свой двор и свою многоэтажку от других точно таких же. Даже оставила здесь свой след, разрисовав пару стен кусочками ржавых кирпичных осколков, которые местные дети использовали вместо мелков. Жалко правда, что они быстро смывались, зато на месте старых надписей и рисунков всегда можно было сделать новые.       Зато потом, благодаря нехитрым наблюдениям за местными любителями оставлять автографы на чужих подъездах, девушка узнала о процветающей в городе моде на образование молодёжных группировок. Пацаны всех возрастов, от мала до велика, основывали свои банды, давали им названия, придумывали свои подписи и даже места сборов. Ходили кучами, даже в школу и со школы: на кружках и дискотеках держались особняком, устраивали сходки и налёты на соседние микрорайоны и местную шпану, которые позже в мерах самообороны похожим образом образовывали свои группировки. И они только разрастались, несмотря на повышенное внимание со стороны милиции, которая теперь патрулировала отдалённые от центра города районы с особой внимательностью. Тоня узнала об этом от своего дяди, Алексея Градского, который уже десятый год был здесь местным участковым.       Как оказалось, в её микрорайоне все ходили под Болотом — нетривиально названной пацанской группировкой, в которую входили в основном старшеклассники и отчисленные студенты местных ПТУ. Малышня класса до седьмого тоже была, но в меньшинстве, и примыкали они не сколько из-за пользы для первых, сколько из-за страха оставаться вне группы, оставаться один на один с улицей. Так и выходило — местная шпана крышевалась бандами вся поголовно, но никакой существенной пользы они им не приносили, выполняя роль шухеров и посыльных.       Её Коля, Колян Осипов, первый появившийся в Купчино ещё в тринадцатой общеобразовательной школе друг и сосед по парте, тоже в итоге загремел под крыло местной банды малолетних мотальщиков — стал ходить под Столбами, не самой лицеприятной молодёжной компанией в Купчино. Однако, львиная доля из них когда-то училась или всё ещё учится в гуманитарных техникумах и училищах, а потому их сходы часто отличались особенной «музыкальностью» — у некоторых из старших были свои гитары. Колю потому и приписали, как он объяснял потом Тоне, потому что инструмент был.        Антонина с Болотом связей никаких прямых не имела, ходить под ними отказывалась, но заочно авторитет их признавала и в своей нынешней школе за них иногда вставала. Из какого-то понятного только ей самой принципа и, возможно, совсем немного бараньей упёртости. Её буйная, ужасно импульсивная натура и язык без костей пару раз приводили Тоню на койку местной амбулатории, откуда девушку потом забирал или отец, или дядя, если был не при исполнении. Про большую любовь Тони Ковалёвой оказываться в эпицентре всех мало-мальски серьёзных школьных драк знали, кажется, все. И с каждой новой школой, из которой её переводили в соображениях сохранения у семьи репутации, она закрепляла эти слухи всё сильнее и сильнее.       Тот факт, что девушка якшалась с пацаном из Столбов (хоть Коля Осипов и пришился к ним сильно позже, чем появились первые слухи о Тоне), окончательно утвердил мнение о старшей дочери Ковалёвых среди учителей и соседей в их доме. Антонина Ковалёва, она же Тоня для своих и Тоха для тех, кто был склонен получить от неё пару ласковых промеж глаз, железобетонно закрепила за собой репутацию главной зачинщицы всех женских и не всегда только женских драк и стычек в микрорайоне. С этим девушка делать ничего не стала из принципа, только ей известного и понятного. Который, в прочем, абсолютно не разделяла и не понимала её мать, окончательно испортив отношения со старшей дочерью к её выпуску из школы.

***

— Ты бы ещё ночью явилась. На дворе пол одиннадцатого, она шляется хрен знает где, — Марина Олеговна брезгливо отобрала полупустую тарелку с борщом у дочери из-под её носа, украдкой поглядывая на сидящую за столом девушку, пока мыла посуду. Ей не хотелось видеть её, сама Марина Олеговна была ещё более вспыльчивой, чем её старшая, что принимать категорически не хотела. Возможно, эту черту Тоня переняла как раз таки у матери, чем особенно сильно её бесила в моменты их ссор. — Отец уже поужинал, в твоей комнате тебя ждёт. Шуруй, быстро. — Угу.       Тоня встала из-за стола, поджав губы от внезапно нахлынувшей в районе колен боли. Она кое-как отодрала присохшие к коже колготки, распарив их в кипятке полчаса назад в ванной, но из-за перекиси и зелёнки их теперь ужасно припекало и ссадило. Каждый шаг её был осторожным и выверенным, из-за чего она выглядела более сосредоточенной, чем хотела казаться.       В её комнате, худо-бедно обставленной после их переезда в Ленинград три года назад, о недавнем навязчивом присутствии матери напоминала подозрительно хорошо заправленная кровать и убранный, полупустой письменный стол. Кажется, кто-то рылся в её вещах до прихода Тони домой, но сейчас ей было на это плевать. Тем более, единственные сигареты, которые она в теории могла взаправду прятать по углам, были тогда в её портфеле. Вызвать подозрения могли только вкладыши с импортными мотоциклами от жвачек. Никто в их семье эту «гадость» намеренно не покупал, поэтому догадаться о том, откуда у Тони была эта коллекция, не представляло труда. Спущенные на чёрт пойми что карманные деньги Марина Олеговна хотела обсудить потом, отдельно, кода выдастся случай. — Привет, Тонь.       Девушка осторожно переминалась с ноги на ногу, чувствуя тупую садящую резь в ногах. Она была в домашних рейтузах и длинной безразмерной футболке, привезённой отцом из Москвы во время его командировки. Её худые цепкие пальцы заламывались за спиной, вырисовывая в воздухе узоры и узлы. — Привет, пап.       Мужчина сидел на её кровати в полумраке её комнаты, освещаемый только тёплым жёлтым светом старой настольной лампы. Он похлопал по свободному месту на кровати рядом с собой, внимательно наблюдая за немного рваными и осторожными передвижениями дочери. Она помедлила, словно бы размышляя на мгновение, нужно ли ей это сейчас делать или нет, и всё же подошла к краю кровати, садясь рядом. Старый матрас на пружинах немного прогнулся под её весом. Она почти сразу же попыталась сделать непринуждённый вид, откидываясь спиной на стену, на которой висел красивый тёмно-коричневый ковёр. — Как учёба? — Да вроде… Нормально. Хожу. Девушка нервно дёрнула головой, стараясь не встречаться с отцом глазами. Он не смотрел на неё с осуждением или раздражением, как-то делала мгновением ранее мать, и вполне себе по-доброму поглядывал на старшую. — Хорошо. Уже неплохо.       Мужчина повернулся к её письменному столу, пролистывая откуда-то вытащенный (из какого схрона они его достали?) школьный альбом Антонины за девятый класс. Тогда много ребят выпустилось, поэтому они сделали выпускной альбом, да и для самой Тони тот год в той школе был последним. Оставили какое-никакое воспоминание. Найдя общую фотографию в полный рост со всем её классом, он грубой рабочей рукой погладил то место, где на корточках расположилась в белом переднике на черно-белой фотографии его дочь. — Тебе надо хорошо школу закончить, Тонь. Без…Без вот этого всего. Сама ведь знаешь, ты умная у меня девчонка.       Девушка не находила в себе сил повернуться к отцу ни в начале их разговора, ни тем более теперь. — Да, пап, знаю, — хрипло вырвалось из её горла. Она сипела то ли от того, что провела на холоде несколько часов без шапки, то ли от возникшего откуда-то в горле комка. — Что ж тогда дуришь, Тонь? Мать заставляешь нервничать, дядь Лёшу нервируешь… Могла же договориться с крёстным, без своего характера. — Не могла, пап. Ты…сам знаешь. Он написал на меня. — Ясно дело, написал. Такого даже мы в молодости не чудили… Девочка та в порядке, не слышала? — мужчина повернулся к ней всем корпусом, положив тёплую мужскую ладонь на макушку дочери, слегка потрепав её влажные волосы. — Нет, с хрена ли я ещё должна за неё печься, — Антонина тут же прикусила язык, потупив взгляд. Ей не стоило так выражаться при отце: укор вины сразу же прошёлся по её позвоночнику табуном мурашек, когда во взгляде Константина Сергеевича появилось разочарование. Последнее, что она хотела делать в своей жизни — это разочаровывать отца. Хотя и так прекрасно понимала, что уже была одним сплошным его разочарованием. — Прости… Не знаю. — Мама спросит их домашний номер у твоей учительницы, позвонишь завтра, попросишь прощения. Девочка на больничном, дома, в школу не скоро вернётся ещё, — девушка хотела было возмутиться, почти что ощетинившись, но почти сразу поумерила пыл, сведя руки в замок перед собой. Она вздрогнула, когда большая отцовская ладонь выцепила её ладонь и осторожно сжала, поглаживая большим огрубевшим пальцем тыльную сторону, где располагались ссадины на костяшках. — Тонь, у тебя пальцы музыкальные. Чего ты бросила? Тебе же нравилось, Тонь.       У девушки взаправду руки были будто слеплены под инструмент, под клавиши: пальцы тонкие, длинные, даже чересчур, для особо умных и колких языков походившие на грабли, но в стенах музыкальной школы высоко ценимые. Сейчас, в свои семнадцать, с пятью годами музыкальной школы за плечами, Тоня терпеть не могла эти руки, делая всё, чтобы они переставали быть пригодными для чего-то, кроме как раздачи тумаков и выуживания мелочи из карманов младшеклассников. Где она повернула не туда?.. — Больше не нравится. Не понимаю, что вы всё заладили с этим фортепиано. Отстаньте от меня уже, сколько можно!       Тоня резко вырвала свою руку из теплой мягкой хватки отца, вскакивая с кровати. Девушка скрестила руки на груди, вставая к окну, и остервенелым взглядом врезалась в горящие фонари, да тусклый унылый пейзаж облезших деревьев и голой промёрзлой земли. — Не нравится, так не нравится, — мужчина встал, опираясь руками о колени, и медленной, чуть хромой походкой зашагал прочь из комнаты старшей дочери. Перед тем, как переступить её порог, он обернулся, мельком взглянув на всю такую же насупившуюся Антонину, которая не отводила взгляд от вида за окном. — Мы переезжаем, Тонь.       Девушка резко повернулась к нему. Её руки от неожиданности хлопнули по бокам, упавшие из крепкой сцепки на груди. Она что-то хотела сказать, но замолчала, не выдавив из себя ни слова, на вдохе, так и оставшись стоять с открытым ртом, остекленевшим взглядом смотря на отца. — За то, что ты сделала сегодня, тебя больше ни в одну школу, ни в одно училище в Ленинграде не примут. Прости, дочка, мы старались. — Я…Куда? Почему? Пап, мы… — В Казань. Там родня у нашей мамы. Галка знает, все мы уже это обсудили. Ложись спать, Тонь.       Мужчина вышел, удаляясь на кухню, к матери. В соседней комнате, на кровати родителей, за мультиками уснула её младшая сестра Галя, распластавшись на их двуспальной кровати. Тоня с трудом сглотнула нарастающий с каждой секундой ком в горле, дрожащей рукой стукнув себя, на всякий случай, по виску. Нет, не снится. Таких кошмаров, к счастью, ей ещё не снилось никогда.       Казань… Это хер знает где, и Тоня не уверена, что даже дорога туда будет приятной. Она хотела провалиться сквозь землю, упав на кровать лицом в матрас. Её беззвучный крик застыл где-то на выходе, а тело сотряслось судорогой то ли лихорадки перед простудой, то ли невыплаканной истерики. Она жалела каждой частичкой своего тупого тела, что родилась на этот свет.