blueberry pancakes

Как и всё хорошее в жизни Эндрю, его отношения с Нилом в конце концов оборвались. Нил в этом не виноват, но и Эндрю не виноват. Хотя последствия, безусловно, заставили его поставить свою подпись на пунктирной линии. Иногда Эндрю хочется, чтобы подробности были немного туманны. Дать ему время залечить раны с той же благодатью, что и всем остальным. Позволить ему жить дальше, как настаивает мир, с ним или без него. Но желания — это потерянное время, а забывание — это не то, что можно практиковать, а прощать Эндрю не хочет. В качестве альтернативы ему предлагаются «рефрейминг и управление», но первое звучит слишком похоже на торг в дьявольском ломбарде, а второе — на ежедневную пилюлю, которую ему разрешено глотать только на тощак. Поэтому он изо всех сил старается «терпеть и переписывать». Ночь началась, как и все несчастья: Нил пришёл после смены Эндрю в баре и с каждым движением пальцев Эндрю, всё больше распалялся. Всё как обычно. А потом у Эндрю поехала голова, и он отвалил в самый разгар событий, оставив Нилу задачу замедлить их и сказать Эндрю, чтобы он остановился. — Остановись и поговори со мной, Дрю, — так было бы точнее, но Эндрю слышал только «остановись», и это звучало очень похоже на «нет», что смешивало приятный коктейль из его страхов в одном аккуратном слоге. Наверное, ему стоило попытаться объясниться, дать Нилу больше возможностей для работы, чем его собственное вымученное «нет», но одной мысли о том, что в комнате может биться ещё одно сердце, было достаточно, чтобы он свернулся калачиком у двери в ванную, пока солнце не заглянуло в унылое окно с матовым стеклом. Только когда он заставил себя подняться и выйти в остальную часть квартиры, он понял, что Нил воспринял его «нет» как требование дать ему передохнуть больше, чем пару часов, а его сумки и обувь пропали из их полупостоянного дома возле входной двери. Эндрю мог бы написать ему, но глупое чувство самосохранения крепко держало его за воротник, настаивая на том, что он показал достаточно мягкого подбрюшья для одной жизни. В конце концов, Жан и Кевин всегда были первыми, кого он выбирал для коучсерфинга. Он наверняка позвонит одному из них.

***

— Нил? Я не видел его с… Чёрт! — ругается Кевин, у которого это уже третий порез за последние часы. — Не видел его с костра, — пробормотал он, зажав палец между губами. По подсчетам Эндрю, а также по количеству ночевок Жана у Рене, получается, что о Ниле никто не слышал уже почти три недели. Конечно, это не самый долгий срок его отсутствия в прошлом, но осознание того, что Эндрю может быть тому причиной, жжёт, как порез от бумаги. — Ты же знаешь, что кровавые жертвоприношения вообще-то не обязательны для написания диссертации, — замечает Эндрю, отвлекаясь от тяжести этой информации. Он согласился сопровождать Кевина в одну из ближайших кофеен перед работой, чтобы оказать моральную поддержку на последнем круге работы над диссертацией. Эндрю не может сказать, что он так уж много делает для поддержки, хотя и пролистывает безвкусную новеллу из миниатюрной библиотеки магазина, чтобы скоротать время, и рассеянно напевает в знак согласия с нечленораздельным бормотанием Кевина, пока тот редактирует. Эндрю дочитывает главу до конца, а затем снова настойчиво спрашивает: — В чём его проблема? — Кого — Нила? — пробормотал Кевин, разглядывая свою истерзанную войной страницу. Он царапает ручкой, проводя очередную разочарованную линию по предложению, которое лично его оскорбило. Эндрю хмыкает, притворяясь заинтересованным в том, чтобы начать следующую главу, перелистывая страницы, как будто ему удается впитать хоть что-то из сказанного. Он улавливает что-то о доме с привидениями и манящем свете и полагает, что к концу тайна раскроется сама собой, независимо от того, обращает он на это внимание или нет. — Он… — Кевин запнулся, выделив абзац, и отбросил ручку, чтобы отхлебнуть несомненно остывший кофе. — У Нила было… тяжёлое детство, — в конце концов справляется он. — Кто бы говорил. — Я имею в виду — плохое, — пытается объяснить Кевин. Он хмурит брови, словно пытаясь решить, что будет слишком много говорить. Нил показывал Эндрю свои шрамы, и хотя он никогда не признавался, кто их ему нанёс, догадаться было нетрудно. Не имея понятия о слове «дом», люди обычно преследуют друг друга знакомыми способами. — Добро пожаловать в клуб, — пробурчал Эндрю. Кевин открывает рот, но тут же закрывает его. Он знает, что Эндрю говорит не только о себе. — Это справедливо. Эндрю приходит в голову мысль, что ему, вероятно, следует быть осторожным: шрамы Нила — это тема, в которую, вероятно, посвящены только он, Кевин и Жан, а остальные двое, скорее всего, не входят в этот список. Лучше не мутить воду больше, чем нужно. — Итак, вкратце: у него было дерьмовое детство, он подцепил тебя, иногда приезжает в город и ночует на твоём диване в перерывах между работой? Кевин наклоняет голову из стороны в сторону в знак согласия: — Кратко, но суть такова. Эндрю хочет получить концентрированную версию всего, что было у Нила, любопытство неутолимо теперь, когда ему так откровенно в этом отказали, но погоня за тайниками Нила замирает, когда он вспоминает, что выпытывать ответы у кого угодно, только не у источника, — это как раз то, за что он стал бы презирать кого-то, если бы речь шла о нём. — Удивительные люди, которыми ты себя окружаешь, — сухо замечает он, возвращаясь к своей книге. Кевин фыркает и, нахмурившись, делает ещё один глоток своего холодного кофе. — Вы двое, наверное, поладили бы, если бы больше разговаривали. Эндрю требуется все силы, чтобы не рассмеяться.

***

Три недели сменяются четырьмя, и Эндрю решает, что сможет собрать достаточно гордости, чтобы отправить первое сообщение, раз уж Нил, похоже, так упорно хочет заставить его сделать всю работу. Эндрю: «Я дал твою зубную щётку Аарону. Она её пожевала». Эндрю не получает ни ответного сообщения, ни даже отметки о прочтении. Он считает это мелочью, отсутствие ответа — само по себе ответная реакция. Проходит несколько дней в этой войне на истощение, и Эндрю смиряется с тем, что, написав извинения, он окажется на проигравшей стороне. Эндрю: «То, что ты забыл свою зарядку, означает, что ты не способен найти новую?» Однако сказать всегда легче, чем сделать. Пять недель спустя Эндрю пробует ещё раз, короткое и лаконичное «Нил», надеясь, что этого достаточно, чтобы передать весь спектр его чувств по этому вопросу. Насмешливые, непрочитанные значки считают его жалким, его неспособность объяснить, что он имеет в виду, заставляет его звучать сексуально голодным и отчаявшимся. Эндрю тоже не хочет отвечать на свой вопрос. Он даже не уверен, какой ответ ему нужен. Чего он вообще хочет от Нила? Объяснений? Извинений? Пятидесятистраничную диссертацию о том, что заставляет Нила Джостена напрягаться, чтобы Эндрю наконец понял, что в нём такого, что заставляет Эндрю отправлять поздними вечерами сообщения, как влюблённый подросток… О Боже. Он превращается в Кевина. Эндрю пресекает эту мысль, пока она не нанесла непоправимый вред его психике. К тому же Нил ничего ему не должен, не тогда, когда Эндрю не смог объяснить, что Нил не сделал ничего плохого. Иногда мозгу Эндрю нравится переключать киноленту на переигранную классику или вставлять в неё сцены из мусорной корзины, которую он был вынужден собирать в коробки и брать с собой на каждый шаг своей жизни. Нил этого не знал. Он не хотел, чтобы Нил это знал. Всё, чего Эндрю действительно хочет, — это прекратить эти разговоры с самим собой. Отсутствие выводов заставляет его постоянно переигрывать события той ночи в тщетной надежде, что это изменит исход. Но это никогда не исправляло ни одну из предыдущих плохих ночей Эндрю, почему же это должно произойти сейчас?

***

Листья проходят поздним шествием осенней скорби, и их последнее пристанище — коричневая мокрая куча у подножия лестничной площадки его квартиры. Как и любую другую ненужную вещь, Эндрю каждое утро отбрасывает их в сторону ботинком, занимая свои мысли чем-нибудь другим, пока не возвращается вечером и не обнаруживает, что они сместились обратно в его отсутствие, чтобы ещё раз побеспокоить его перед сном. Он ненавидит, когда что-то занимает так много места в его мыслях. Однажды вечером, уже достаточно поздней осенью, чтобы Эндрю начал носить шарфы, он спешит от машины, чтобы избежать дождя, и ветер, несмотря на все его старания, треплет кончики ушей. Ветер держится на грани снегопада, не зная, хочет ли он покончить с ранней зимой или продолжить дразнить потерю летнего тепла. Опустив глаза, чтобы дождь не затуманивал зрение, он чуть не споткнулся о пару побитых кроссовок, спеша попасть внутрь. Это печальное оправдание красного цвета, изношенные и потрескавшиеся на сгибе. Эндрю сразу же узнаёт в них ту пару, о которую он не раз спотыкался несколько недель назад. Чёлка Нила прилипла ко лбу, кудри сплющились под тяжестью дождя. Его украденный бомбер промок насквозь, видно, что он пробыл в гуще дождя не одну минуту. Обе его сумки, намокшие по швам и едва укрытые под жалким подобием навеса в его квартире, лежат позади него. Он не делает никаких движений, чтобы встать, и, хотя он не совсем преграждает путь Эндрю, добраться до тёплого места означает сделать неудобный выпад через плечо. Запах сигаретного дыма цепляется за него, как забытая боль, и Эндрю уверен, что его третьей пачки за столько недель ему не хватит до конца этого вечера. От некоторых вещей легче отказаться, чем от других, а оба его порока находятся в соблазнительной доступности. — Привет, — говорит Нил. У Эндрю наготове дюжина слов, которыми он хотел бы ответить. Большинство из них — красочные вариации на тему «отвали» или «заткнись». Парочку можно было бы назвать извинениями, но холодный дождь, капающий с кончика носа, заставляет его склониться к более горячим частям своего лексикона. — Твоя новая работа требует, чтобы ты выглядел как утонувшая крыса? — спрашивает он вместо этого. Нил не смеётся, но то, что его не прогнали сразу, сглаживает острые углы его сгорбленных плеч. — Могу я войти? — его зубы клацают на полпути к вопросу, и холодок пробегает по позвоночнику Эндрю. Он обходит Нила по метафорической куче листьев, которую он больше не может отодвигать, и отпирает дверь в холл квартиры. Когда он оборачивается, Нил выжидающе смотрит на него, а капля воды прилипла к одному из его локонов в таком же предвкушении. — Я не держу её открытой ради своего здоровья, — прямо заявляет Эндрю и широко распахивает дверь. Нил подхватывает свои сумки и успевает зайти, прежде чем Эндрю решает передумать. Вешалка, расположенная прямо за дверью, зарабатывает себе на жизнь: шарфы Эндрю и суммарный вес курток заставляют её неустойчиво раскачиваться в сторону катастрофы. Бомбер Нила, вероятно, следует повесить где-нибудь в сухом месте, чтобы он просыхал, а Эндрю нужен душ, тёплый напиток и улучшеный прогноз погоды на завтра. Нил со своими вещами разберётся сам. Кроссовки скрипят по полу за его спиной, когда он огибает угол кухни, а затем предсказуемо ударяются о стену, когда их отбрасывают. Сумка Нила, упавшая на пол рядом с диваном, — следующий знакомый звук, и становится почти тошно от того, как четко стены отражают его. А уж аккомпанемент мягких шагов Нила — тем более. Люди — не украшения, но отсутствие таких простых призраков оставило на месте Эндрю нарядную рамку с только что удаленной выцветшей на солнце фотографией. — Эндрю… — начинает Нил, дойдя до кухни, но его прерывает полотенце, которое Эндрю бросает ему на голову. Он выхватывает его из воздуха, рефлексы, к сожалению, как всегда, остры, и на мгновение замирает. — Спасибо, — говорит он, прежде чем высушить волосы на затылке. — Мне не нужна ещё одна жалоба на протечку воды снизу, — говорит он, глядя на промокшую одежду Нила. Первая проблема была по вине Эндрю — переполненная ванна, которую он вовремя не отключил, пока был сильно погруженным в свои мысли. Формально, однако, виноват Нил, ведь эти мысли были о нём, — серия флиртующих сообщений лишила его этой незначительной, но еженедельной роскоши. Эндрю хочет иметь свой собственный душ, но он также хочет избежать переохлаждения. — Иди, — говорит он Нилу щелчком пальцев. Нил приостанавливает сушку своих волос. Он выглядывает из-под полотенца, разочарованно нахмурив брови. — Идти? Ладно, возможно, это были не самые четкие указания Эндрю. — Прими душ, — говорит Эндрю, беря другое полотенце, чтобы вытереть упрямые капли со своей челки. — Я не собираюсь винить себя в том, что ты простудился по собственной глупости. Нил тянет за подол рубашки, и мокрый хлопок магнитом притягивается к его коже, когда он отпускает его. — Точно, — говорит Нил, медленно спуская полотенце с шеи, словно что-то обдумывая в голове. Его кудри уже начали возвращаться на место, не поддаваясь никаким уговорам при любом намёке на влажность. — Ты… — пробормотал он, неуверенно ворочая языком. — Ты можешь присоединиться ко мне — если хочешь. В его тоне нет ничего особенно заманчивого, никакого тепла, которое обычно сопровождает такое приглашение. Он даже не дожидается ответа, выходит из кухни и направляется в коридор. Его шаги останавливаются прямо у запасной комнаты, и он шепчет тихое приветствие в сторону Аарона, которая, несомненно, взволнована его возвращением, прежде чем продолжить путь. Дверь в ванную наконец-то закрывается, и Эндрю мерно вздыхает. Он не злится на Нила — ну, это не совсем так. Небольшая часть его раздражена тем, что Нил занимает так много места в квартире, которую он не занимал уже несколько недель. Ещё больше его раздражает то, что Нил думает, будто может появляться на крыльце Эндрю без предупреждения, проигнорировав все три сообщения. Как будто он знал, что Эндрю впустит его, несмотря ни на что. Он не злится на Нила, он раздражен. Не то чтобы это отличалось от обычного. Звук струи душа вырывает его из раздумий, и он закрывает глаза, делая ещё один медленный вдох. Стягивая через голову свитер, он словно признает своё поражение. Не забыв по пути закрыть дверь Аарона — кто-то в этой квартире должен быть хорошо отдохнувшим, — он заходит в ванную и с удивлением обнаруживает, что на полу нет привычных следов одежды Нила. Они лежат скромной стопкой рядом с ванной, и эта вежливость кажется Эндрю чужой и ненужной. Нил уже дюжину раз заставлял его разгребать свой бардак, зачем же теперь относиться к его квартире как к чужой? Он стучит в дверь, чтобы сообщить о себе. — Можешь войти, — отвечает Нил, а затем повторяет тише: — Если ты всё ещё хочешь. И разве не это привело их сюда в первую очередь? Желание Эндрю? Он добавляет свой свитер к груде одежды Нила, методично снимая каждый свой предмет, пока не доходит до повязок. Война была проиграна, когда он обнаружил, что Нил ждёт его, как осиротевший котёнок в картонной коробке с надписью «бесплатно», поэтому он снимает и их. В любом случае, его рукам не помешало бы немного солнца. Отдернув занавеску, Нил стоит прямо под струей душа. Тёплая вода распушила его волосы, бусинки собираются на ресницах и стекают по щекам, медитативное состояние — предмет зависти для любого. По позвоночнику Эндрю снова ползёт холодок, убедительно призывая его к теплу, но он отказывается, чтобы конечности больше не говорили за него. Нил приоткрывает один глаз, когда кольца душевой занавески звенят друг о друга. — Поменяйся со мной местами, — говорит он, не делая ни шагу вперёд. Ванна не настолько велика, чтобы избежать скольжения друг о друга, когда Нил выходит из-под струи, но, хотя никто из них не отстраняется от контакта, за этим не следует никаких продолжительных прикосновений. Эндрю всегда был более расторопным из них двоих, когда дело доходило до душа: он быстро смачивал волосы и вытирал глаза от воды. Нил передаёт ему шампунь с полки, но в последнюю секунду выхватывает его из рук Эндрю. — Можно я? — запинаясь, говорит он, наклоняя флакон к волосам Эндрю. Эндрю внимательно смотрит на него какое-то мгновение, в конце концов позволяя своему проклятому желанию ещё раз коснуться кожи принять решение за него. Он кивает и смотрит, как Нил выдавливает из бутылочки порцию, больше, чем Эндрю мог бы использовать, но не говорит об этом. — Повернешься ко мне? — спрашивает Нил, смазывая ладони лавандой. Эндрю делает то, что ему велено, позволяет тонким кончикам пальцев Нила проникать в его волосы и наносить круги по коже головы. Эндрю ожидает, что Нил прижмётся к нему, что он начнёт танцевать танго, которое они танцевали уже дюжину раз. Но Нил не делает никаких движений для создания настроения, держась на расстоянии, о котором Эндрю бы только пожалел, если бы брызги душа не усиливали его ползучую расслабленность. При каждом движении пальцев Нила по его макушке веки опускаются, опускаются, опускаются, пока он не начинает бороться за то, чтобы они хоть немного приоткрылись. Однажды Нил сказал ему, причём так тихо, словно его слова могли прорвать кокон, который они сплели для себя в поздний час, что прикосновения — это не то, что даётся ему легко. Не по тем же причинам, по которым от него отворачивается Эндрю, а потому, что шрамы на кончиках его пальцев так и не зажили, чтобы позволить ему это. Жестокие по исполнению, но ещё более жестокие по намерениям, Эндрю полагает, что они никогда не были предназначены для этого: их перекрестные узоры и различная глубина не оставляют сомнений. Ожоги в виде аккуратных кругов в центре каждого из них говорят о том, что ему не давали особого шанса бороться с ними. — В основном давление и температура, — рассуждал он тогда, как будто это не имело никакого значения, как будто это было незначительное неудобство, а не постоянная потеря главного чувства. Он протянул руку, чтобы Эндрю проследил длину каждого из них, и ответил на невысказанный вопрос: — Смотря какие. Парочка всё ещё работает нормально. Безымянный и указательный пальцы левой руки. Большой палец левой руки. Правый указательный и мизинец. Эти пальцы полностью лишены чувствительности к прикосновениям, остальные просто притуплены там, где шрамы слишком глубоки. Хотя, глядя на то, как Нил осторожно тянется к деликатным вещам, как он проводит кончиками пальцев по коже Эндрю — иногда нерешительно и едва заметно, — невозможно представить, что эти прикосновения мало что значат для самого Нила. Каждое нажатие — уверенное, не твёрдое, но намеренное: кончики пальцев, всё ещё способные воспринимать окружающий мир, компенсируют те, что уже не могут. Надежда на то, что правильное давление может восполнить утраченное. Теоретически Эндрю завидует этому: не чувствовать ничего, кроме онемения, когда его кожа чувствует слишком много. Слишком тепло. Слишком прохладно. Слишком тонко. Слишком толсто. Слишком много своего — иногда недостаточно. На практике Эндрю не может представить, как можно не знать, каков каждый дюйм кожи Нила под его собственным прикосновением. Он нехотя открывает глаза, когда пальцы Нила убираются с его волос, молчаливо призывая ополоснуться. Эндрю не стал бы возражать, если бы Нил помог ему и в этом, хотя никогда бы не сказал этого вслух. Он знает, что в детстве его недостаточно обнимали, но такая скорбь по такой простой точке контакта может проявиться физически, если он будет чувствовать её слишком долго, поэтому он снова закрывает глаза и наклоняется под струю душа, ополаскивая волосы и отрезвляя свои мысли. Когда он поворачивается, выражение лица, с которым Нил встречает его, выдает его ещё до того, как он произносит фразу. — Я… — Тебе не нужно было уходить, — вклинивается Эндрю, потому что это правда, а ненужные извинения отнимают у всех время. — Я не думал, что ты хочешь, чтобы я остался, — говорит ему Нил, и его слова почти заглушает шум воды. Все силы Эндрю уходят на то, чтобы не сорваться на него, раздражение направлено внутрь, но Нил — несчастная сторона. Он хотел, чтобы этот разговор состоялся — может быть, не с такой уязвимостью, как обнажённость и холод, но было бы гораздо проще вообще его не проводить. Свидания на одну ночь, как правило, не дают возможности поговорить по душам; Эндрю, возможно, и вовсе отказался бы от секса, если бы это было обязательным пунктом. Его проблемы не должны быть видны кому-то ещё. Проблема в том, что Нил — не просто парень на одну ночь: чем быстрее он это поймёт, тем лучше, и если он не поговорит с ним прямо сейчас, то, скорее всего, не поговорит никогда, и его захламленный листьями коридор может оказаться пустым в следующий раз, когда он совершит ту же ошибку. — Я не совсем ясно выразился, — выдавил из себя Эндрю. — Это была не твоя проблема, которую нужно было решать. Я не твоя проблема, которую нужно решать. Глаза Нила мелькают между его глазами, ища в них то, что Эндрю, вероятно, с трудом смог бы выразить в хороший день. Его память не щадит его в том, что собирает и хранит, и, хотя он может осуждать её за способ организации, он не может винить её за то, что она записывает каждый оттенок голубого цвета глаз Нила. Хотя он предпочел бы не полагаться на это, а сделать обычным делом изучение веснушек под его левым и того светлого ореола, обрамляющего другую радужку. Разум — вещь непостоянная, но ему не придётся вспоминать подробности, если он не найдёт времени забыть. Когда Нил произносит первый слог, Эндрю ожидает, что он скажет всё то, что уже слышал раньше: «Ты не сказал мне… «Ты должен был позволить мне помочь». «Ты никогда никого не впускал». Перечислите их в потоке упрёков. Бессмысленные слова в проигранных сражениях, давно похороненных под зарослями его собственных банальных оправданий и рационализаторства. — Ты можешь говорить со мной начистоту? — спросил Нил, отбрасывая все варианты, к которым Эндрю был готов. — С этого момента? — Да, — отрывисто отвечает Эндрю, прежде чем его фильтры успевают накрутить слова на выходе. Если это всё, что нужно, чтобы насытить чудовищную тоску, в которую превращается Эндрю, когда Нил уходит слишком далеко, то да. По крайней мере, тогда у него появится шанс помириться с этим демоном. — Спасибо, — взволнованные плечи Нила ослабевают, как разжатые тиски. Один вопрос. Один ответ. Никаких домогательств. Он даже не спрашивает, почему. Не стал допытываться, почему Эндрю помялся и признал, что снова упадёт. Может быть, некоторые вещи могут быть настолько простыми. Грохот пластика и что-то, вонзившееся в его ногу, разрушает то, что Эндрю мог бы счесть точкой роста в своей жизни, если бы позволил этой мысли развиться дальше. Он опускает взгляд на источник шума — лавину различных шампуней и кондиционеров, которые Нил собирал в течение нескольких месяцев и которыми впоследствии залил душ Эндрю. — Вообще-то я впустил тебя только для того, чтобы ты мог забрать свой мусор, — сухо комментирует Эндрю, заставляя Нила фыркнуть. — Ах, вот почему? — спрашивает он, опускаясь на колени и подбирая их, постукивая каждой о ладони, чтобы проверить, сколько в них осталось. Более чем парочку он бросает за занавеску и отправляет на линолеум, компенсируя отсутствие беспорядка, который навела его одежда. — Ты так же украшаешь душ Жана и Кевина? Нил пожимает плечами, выплескивая последние жалкие капли шампуня из бутылочки в руку. — Обычно я просто бросаю их обратно в сумку, когда заканчиваю, чтобы не забыть о них. — Значит, тебе нравится захламлять только мою жизнь, — Эндрю нахмурился. — Конечно, — соглашается Нил, уголок его рта подёргивается. — Значит, тебе придётся пригласить меня обратно, чтобы навести порядок. Ему удается создать шампунь Франкенштейна из трёх гостиничных мини-контейнеров, одной детской бутылочки «без слез» в форме рыбки и пробника специально для окрашенных волос. Это было бы впечатляюще, если бы резкий запах не заставлял Эндрю морщить нос от отвращения. — Позволь мне, — предлагает Эндрю, протягивая ладонь вверх. Нил тупо моргает в ответ на этот жест и вытирает шампунь о руку Эндрю, которую тот тут же подставляет под струю душа, смывая его. — Ничего себе. Это был… — Нил считает на пальцах, — …шампунь стоимостью тридцать центов. — Воистину пустая трата, — соглашается Эндрю, смывая последние капли в слив. Он берёт свою собственную бутылку — на несколько пенни дороже, чем то, что Нил любит наскребать, — и выдавливает на ладонь более разумную порцию. — Ты носишь с собой купюры, завернутые в резинку. Ты вполне мог бы позволить себе что-то получше, чем эквивалент жидкой наждачной бумаги. Нил пожимает плечами, пока Эндрю ставит бутылку обратно на подставку. — Это всё равно мыло. При наличии соответствующих инструментов волосы Нила могли бы образовывать штопор, и обычно он позволил бы Нилу умереть на его любимом холме, но между ними должны быть какие-то стандарты. — Не говори так при Кевине. А ещё лучше, чтобы ты никогда больше не говорил этого при мне. — Как ты думаешь, почему я не оставляю у него свои бутылки? — Нил протягивает руку, но Эндрю крутит указательным пальцем свободной руки, чтобы Нил повернулся. Он немного смягчается от ответного предложения. — Мне нагнуться? Эндрю едва не тратит свой собственный шампунь, просто чтобы позлить их обоих. Послушно повернувшись под смертельным взглядом Эндрю, Нил сгибается на ненужный дюйм, смеётся, когда Эндрю грозится ещё больше раздвинуть его колени, а затем прогибается, когда Эндрю начинает вспенивать шампунь в его волосах, хмыкая от признательности за внимание к особым точкам. Эндрю не может повторить деликатное обращение Нила, его пальцы работают эффективнее, чем всё остальное. Эндрю никогда не позволял себе такой близости — ни давать, ни получать. Однако Нил, похоже, не возражает, расслабляясь под его заботой, как будто забота Эндрю была рождена тёплым воспитанием, а не бессистемно сшитым пониманием подержанных историй; он всегда мягко откликается на прикосновения Эндрю, словно это самое доброе, что он когда-либо получал. Может, так оно и есть. Но напоминание о том, что он играет роль, не подходящую для такого человека, как он сам, заставляет его отстраниться слишком рано. Нил снова поворачивается, веки полуопущены и затуманены, как у кошки, не успевшей выспаться на солнце. С его губ срывается ещё одно «спасибо», но Эндрю прерывает его кивком в сторону душевой кабины. — Смой. Нил проскальзывает мимо него, ненадолго вздрагивая от остывшей в его отсутствие воды, и возвращается в прежнее медитативное состояние, в котором застал его Эндрю. Эндрю следит за начальной волной пузырьков на его шее и груди, пока она не достигает бёдер и… интересного развития событий. Он поднимает глаза, когда Нил неловко прочищает горло. — Ты не можешь винить меня за это, — говорит он, его смущение выдаёт лишь румянец, покрывающий его щёки. — Разве? — Эндрю отвечает, приподняв бровь. — Мне нравится, когда ты ко мне прикасаешься, — просто говорит Нил, снова произнося слова с такой искренностью, что Эндрю начинает чувствовать, будто его можно считать самым хитрым из них двоих. — Другие части меня согласны с этим. Нил не предпринимает никаких действий, несмотря на улыбку, искривляющую уголки его губ, — с каждой секундой, которую пропускает Эндрю, эта злая штука крадет всё большую часть его щеки. Забыв о силе гравитационного притяжения Нила, Эндрю не замечает, как сокращает расстояние между ними, пока его пальцы не оказываются на животе Нила. Нил наклоняется к нему, достаточно медленно, чтобы Эндрю мог остановить его, если бы захотел — он этого не делает, — но в последний момент меняет свой курс, сталкиваясь носом с виском Эндрю, едва заметным поцелуем прижимаясь к его щеке, губы его ослепляют лукавой улыбкой, прежде чем отстраниться. Эндрю не остаётся ничего другого, как преследовать его под струями душа. Тихий звук, который Нил издаёт, когда язык Эндрю скользит по его губам, вызывает чувство общего облегчения. Ощущение внезапного покоя. Поймать что-то за мгновение до того, как оно упадет. Торопиться, чтобы понять, что ты опоздал. Закрытие за собой входной двери после долгого дня. Эндрю хочет собрать этот звук в бутылку, закупорить её на те дни, когда ему ещё предстоит найти это утешение. В свежевымытых волосах Нила не найти ничего привлекательного, но Эндрю довольствуется тем, что крепко сжимает его затылок. Нил, похоже, не прочь побродить по этим хорошо изученным водам: он обхватывает плечи Эндрю предплечьями и подталкивает бёдра вперед, поощряя блуждающие пальцы. Когда Нил прерывает поцелуй, чтобы вдохнуть рваный воздух, уже развязанный несколькими короткими движениями, Эндрю останавливает его руку. Он должен быть уверен. — Скажи мне, если это «нет». Нил выглядит довольно растрёпанным, не настолько, чтобы не ответить честно, но всё же настолько ошеломлённым, что ему требуется мгновение, чтобы осознать слова Эндрю. — Это то, что ты хочешь, чтобы я сказал? — спрашивает он, с лёгкостью принимая выражение лица, когда хочет, чтобы Эндрю ответил так же открыто. Эндрю сужает глаза. Хотя он уверен, что эффект будет приглушён, учитывая, что его рука всё ещё обвивает Нила в знак согласия. — Это я так, для ясности, — говорит он, надеясь, что Нил поймёт без необходимости объяснять ему все по буквам, что, по сути, сводит на нет половину смысла их предыдущего разговора и просьбы Нила. Он не хочет, чтобы Нил сказал «нет», но желания Эндрю не являются центром вселенной, и даже если бы они были таковыми, его мнение не имеет никакого значения — это вторая половина смысла. Это то, что гноится и злит его уже несколько месяцев, заусенец, который он пытается оторвать, но с каждым разом всё становится только хуже. О том, удавалось ли ему выудить из Нила хоть что-то приятное с помощью цепи, а не поводка. Если нарисованный ими наспех фон пылкости стал настолько обыденным, то Эндрю совершенно не замечал его признаков. Нил никогда не давал ему повода подозревать обратное, но логическое мышление редко служит основой для нарастающей тревоги. — Ты должен знать, что это «да», — говорит Нил. Эндрю чувствует, как его предплечья ложатся ему на плечи, и понимает, что Нил сцепил пальцы за головой Эндрю — тонкая ловушка, чтобы удержать Эндрю на месте. — Это «да» для меня, если это «да» для тебя. Нил никогда не опережает события на шаг, но всегда успевает. Нет, в случае с Эндрю — всегда вовремя. Он кивает и отказывается от обычной фразы в пользу того, чтобы опуститься на колени, и керамика встречает кость с трещиной, от которой потом стоит вздрогнуть. Сейчас есть более важные вещи, о которых стоит беспокоиться — например, о том, что его отсутствие дразнилок — это извинение, которое они оба могут принять, если Нил сможет так это расшифровать. На влажной коже Нила остался след от его шампуня, не до конца смытый. Эндрю сопротивляется желанию зарыться носом в псевдометку территории и вылизывает длинную полоску по нижней стороне его члена; ощущение того, что Нил по ошибке поджал колени, вынужденный упереться в кафельную стену, стоит первоначального мыльного послевкусия. Он откидывает чёлку назад в тщетной попытке бороться с брызгами душа, когда обхватывает Нила губами, и через секунду слышит скрип металла, а вода больше не льётся на его макушку. — Я знаю, что ты это ненавидишь, — говорит Нил, его голос удивительно спокоен, несмотря на то, что его равновесие кажется шатким: одним предплечьем он упирается в стену, а другой рукой осторожно обхватывает душевую лейку. Он постукивает по ней, подчеркивая, что брызги теперь направлены в основном на его спину, чтобы защитить Эндрю от них. Эндрю надеется, что Нил знает, как сильно он его ненавидит, когда берёт его в рот. Они всё больше погружаются в рутину между тихим пыхтением Нила и резкими вдохами, успокаивающе знакомым весом его тела на языке Эндрю и изгибом его пресса с каждым протяжным стоном. Но что-то всё же не так, и подергивание пальцев Нила, вцепившихся в его бедро, напоминает Эндрю, что именно. Он тянет руку Нила к своей макушке и одобрительно хмыкает, когда Нил проводит пальцами по волосам Эндрю, всегда прижимая к себе, но не дергая — хотя они уже поняли, что случайное дёрганье заводит Эндрю до тихих стонов. Если ему случается застонать, когда Нил начинает повторять свои прежние движения по коже головы Эндрю, то это только между ним и этими четырьмя дерьмовыми стенами в ванной. Нил стонет его имя, дёргаясь в горле Эндрю, когда он проводит ногтями по задней поверхности его бедра. Дрожь по всему телу, которую он вызывает, когда Эндрю делает это снова, заканчивается ещё одним придушенным хныканьем его имени и прерывистым толчком бедер Нила. — Дрю, — шепчет он, на этот раз больше похожий на призыв к вниманию. Эндрю поднимает взгляд из-под ресниц и сглатывает, когда замечает, что Нил прикусил нижнюю губу, чтобы быть тише. Он делает дрожащий вдох, когда Эндрю отстраняется от него с излишней неторопливостью. — Тебе не нужно останавливаться. Просто… По тону Нила он понимает, что это несерьёзно, не так, как было в прошлый раз. — Просто что? — Я… — пробует Нил, втягивая в себя воздух, когда Эндрю высовывает язык, чтобы лениво провести им по головке члена Нила вверх и вниз. — Используй слова, — говорит ему Эндрю, его губы касаются кончика с каждым слогом. — О, отвали, — шатко смеётся Нил, и этого звука почти достаточно, чтобы прикончить Эндрю свободной рукой. — Вспомни, на чьём пороге ты ждал, — он по-кошачьи облизывает Нила — на случай, если ему понадобится лишнее напоминание. — Ты прав, — соглашается Нил. Эндрю отстраняется, но продолжает небрежно поглаживать его, желая узнать, чего хочет Нил, что отклоняется от их нынешней траектории. Нил разрывает их зрительный контакт, нехарактерно застенчивый для человека, чья диета состоит в основном из высказывания своего мнения. — Я скучал по твоему рту и в других местах. Эндрю не был уверен, что его желудок может взлететь так высоко, но вот он уже почти откашлялся. — То есть… да, и в других местах тоже, — замялся Нил, прочитав запинки и скачки мыслей Эндрю. — Но сейчас я хочу, чтобы ты был здесь. Оу. — Это твой вежливый способ сказать мне, что у меня посредственный минет? — спрашивает Эндрю, опуская руку и садясь на пятки. Нил морщит нос, улыбаясь, маленький серебряный обруч притягивает внимание Эндрю. — Это мой вежливый способ сказать тебе, чтобы ты заткнулся и поцеловал меня.

***

Он заканчивает с Нилом, слизывая последние капли своего имени с его губ, когда сползает вниз. Он предлагает Эндрю оказать ответную услугу, но тот отказывается, предпочитая разобраться с этим сам. Однако он разрешает Нилу остаться, и сам дьявол воспринимает это как приглашение поласкать шальные капли воды, скатывающиеся по шее Эндрю, и поцелуи, впивающиеся в его кожу до дрожи и сырости. Он ожидает, что Нил будет самодоволен, но, хотя скрытое удовлетворение окутывает остаток их купания томным послевкусием, если у Нила и есть какое-то мнение по поводу ахиллесовой пяты Эндрю, он его не высказывает. На вопрос о том, где Нил планирует провести ночь, он отвечает, когда Эндрю заканчивает свои ночные дела и выходит из ванной, чтобы застать Нила в гостиной, натягивающего пару трусов для сна. — С чего ты взял, что останешься? — спрашивает Эндрю, наблюдая, как Нил поправляет пояс на бедрах, кожа которого всё ещё покрасневшая после душа. Нил не обращает на него внимания и роется на дне сумки, доставая легко узнаваемую коробку, чтобы помахать ею в сторону Эндрю. — Я приготовил взятку. Ценник всё ещё приклеен сбоку, а пренебрежение Нила к социальным пошлостям забавляет и восхищает. — Я похож на человека, который берёт взятки? — спрашивает Эндрю, прекрасно понимая, что его ахиллесова пята может принять облик человека. Нил поднимает бровь и снова встряхивает коробку с какао по завышенной цене. — Разве я принёс бы её, если бы ты не был? После этого гипотетического разговора Нилу что-то приходит в голову, и его взгляд устремляется на диван. Не глядя, он бросает какао в сторону Эндрю, не заботясь о том, куда оно попадет, и перегибается через руку, чтобы осмотреть брошенный плед, который Эндрю держит в углу. Внимание Эндрю разделено между чтением этикетки на какао — ограниченное количество посыпок для Хэллоуина включено — и наблюдением за тем, как Нил роется в подушках с той же тщательностью, что и в своей сумке. Он уже готов признать, что это действительно полуприличная взятка, когда Нил отвечает на вопрос, который Эндрю даже не думал задавать. — Ты шутишь, — говорит он, когда Нил достаёт свой телефон из-под самой дальней подушки. — Я знал, что оставил его здесь, — говорит Нил, забирая конец зарядного устройства со стены, где оно также не двигалось уже несколько недель. — Было бы неприятно потерять его, ведь он всё ещё на имя Кевина. В моих планах нет тратить собственные деньги на новый, — он вставляет вилку в розетку и смотрит на Эндрю, пока тот пытается восстановиться. — Ты, конечно, был первым приоритетом при возвращении. — Конечно, — невозмутимо отвечает Эндрю. — Конечно, — повторяет Нил с ухмылкой. Он хмурится, когда телефон пару раз пикает, оживая, — как раз в тот момент, когда мозг Эндрю включается, чтобы осознать последствия этого откровения. — Ты писал мне? — Нет, — отвечает Эндрю, поворачиваясь на пятках в сторону кухни, зажав в тиски какао. Нил не отвечает, и Эндрю думает, что ему удалось избежать наименьшего количества побочных уязвимостей за последние несколько недель, прежде чем телефон зажужжал в его кармане мгновение спустя. Нил: «Завари мне тоже чашечку».