Новогоднее чудо

***

      Здравствуй, дорогой Сашенька! Давненько мы с вами не виделись, давненько! Скучаю очень за вами, не представляете как. Была бы возможность, к себе бы вас прижал и не отпускал бы больше никогда. Да уж, время летит, словно дикая птица. Расскажите в ответе хоть, как у вас дела, обзавелись ли семьёй, как сами. А то все про меня да про меня говорите. Хотя, кажется, я уже и писем ваших сотни лет не получал... Печально это, друг мой сердечный, печально. Даже не верится, что уже почти пять лет я живу не в России. Думается мне, хочется вернуться, но что-то подсказывает, что не рады мне там будут... Да и привык я уже жить в Германии, как ни крути. Мюнхен красивый город. Только снега, по сравнению с Санкт-Петербургом или Новгородом и нет совсем. А немцы все мёрзнут. Из дома не выходят.       Но не буду более о грустном. Иначе совсем скачусь в печаль да затоскую здесь, вдали от родины и от вас. Знаете, сейчас канун Нового Года. Да и Рождество их католическое не за горами. И вспоминается мне одна интересная история.       Был это тысяча девятьсот четырнадцатый год. Мировая война. Я думаю, не вам нужно говорить, насколько она была страшная, долгая и тяжёлая. В отставку я тогда ещё не успел уйти, хотя стоило бы. Вот и оказался я на кавказском фронте. Но, я думаю, рассказывать об этом подробно не нужно. Перейду к сути. Битва под Сарыкамышем. Декабрь. Недалеко уже и от католического Рождества, и от Нового Года, и от Рождества Христова. Бои тогда были... Даже вспоминать не хочу, друг мой. Никогда я не отмою свои руки от этой крови. Мы – офицерский состав, рядовые солдаты, в общем, все-все-все, даже наши «боевые» собаки уже крайне утомились от непрекращающихся кровавых боен. Ух, как вспомню, так и чувствую запах пороха и металла! Бр-р-р. Очень неприятное ощущение! Так вот. Пришла идея к кому-то из наших сходить к туркам и попросить два дня перемирия. Тридцать первого декабря и первого января. Они мусульмане конечно, но тоже же люди! Ну и, ради приличия, к себе позвать. Отдохнуть немножко вместе. Так, собственно говоря, и сделали. И выбрали кого-то – сам уже не помню кого именно – из офицерского состава, кто на турецком хоть чутка болтает (а фронт то кавказский, почти все немножко, да говорят на турецком), да отправили к врагам. Те мозгами пораскинули: немцев информировать не стали, сами приняли решение, и согласились. От приглашения «отметить» вместе отказались, но пообещали оружие сложить.       И ведь не соврали. Действительно, в те два дня, о которых мы просили, не было сделано ни единого выстрела, не было пролито ни единой капли крови. В благодарность за спокойствие мы отправили к туркам пару рядовых солдат, нагруженных «подарками». Письмо на ломаном турецком все вместе нацарапали, ёлочку даже в нем нарисовали, паренёк из Башкирии, вроде, дал баночку меда домашнего, пару банок тушёнки говяжьей нашли, крупы какой-то отсыпали. Скромно, но в рамках войны по-настоящему искренне и ценно. Самим-то есть особо нечего было. А тут с врагами делимся. Тоже люди же, тоже люди...       И вот знаете, любезный мой, не в первой войне я тогда участвовал, но все понять не мог: зачем? А сейчас, спустя много лет понимаю. Осознаю, насколько тяжело было для жаждущих победы турков было сложить оружие и два дня потерять впустую. И согласились же. Вошли в положение. И как после этого можно было в них стрелять? Как? Непонятно. До сих пор сердце гложет и кровью обливается.       Тогда мы конечно знатно выпили. Водку пили, ничего другого не было. Не чистый спирт, и на том спасибо. Все настолько устали, что хотелось уже просто залить свою душу спиртом и закрыть глаза, забыв о всем происходящем. Хотелось оказаться дома, в кругу семьи, в любимом городе. Кто-то хотел в объятия к жене, кто-то к детям, кто-то к престарелым родителям. Так и просидели всю ночь, глуша сердечную боль спиртом и разговорами. Мы тогда с вами уже знакомы были, и я так ждал каждое ваше письмо, так ждал! Потому что не было у меня человека ближе вас. И по-прежнему нет. Пока соратники мои вспоминали тонкий стан жены и их нежные французские духи, я вспоминал ваши губы в ту ночь. Даже сейчас пишу и вспоминаю, как вы меня касались. По спине бегут мурашки, а кисти тихонько потряхивает. Душу бы продал, чтобы вернуться в прошлое и забрать вас с собой в Германию! Это, наверное, так по молодецки глупо, неправильно, грешно... Но ничего не могу с собой поделать, ничего! Скучаю по вас до слез!

***

      Лев Георгиевич откладывает перо и откидывается на спинку стула. Шепчет тихо, еле-еле слышно: «Господи, Боже! Коли ты существуешь, повтори новогоднее чудо, пожалуйста. Пусть в канон Нового Года топор войны между нами с Сашенькой будет зарыт навсегда. Пусть он ответит, каким-то чудом окажется рядом, вновь поцелует меня!».       В комнате темно и тихо, пахнет табаком и пылью. За окном медленно падает снег. Да уж, канун Нового Года, а жизнь за границей у Штрекера все не налаживается. Он вкладывает сложенную пополам бумагу в конверт, нежно клеит марки и откладывает на край стола, к лампе. Густая темнота окутывает мужчину карамельными нитями. Бесы шепчут ему на ухо пошлости и грубости. Уговаривают, ластятся к ногам, словно кошки, лижут длинными языками. Мерзкими голосками внушают, что Каменоломский уже нашел красавицу-жену, построил счастливую семью и няньчает деток. Даже турки при Сарыкамыше сдержали обещание, а он нет: Саша забыл, бросил, променял. Лев Георгиевич отмахивается от этих мыслей, ходит взад-вперед, виски массирует, но не может сопротивляться. От Александра Валентиновича действительно давным-давно нет ответных писем. Он обиделся, забыл. И чудес быть не может более, завершился их лимит на эту жизнь.       Или чудо всё-таки ещё возможно?       Раздается мерный стук в дверь. Такой спокойный, ровный. И кого притащило в такой час? Штрекер, тихо негодуя, идёт открывать, а в душе его теплится надежда на то, что это Каменоломский. Дверь распахивает, а на пороге в самом деле стоит он. Заспанный, с опухшими глазами и губами, припорошенный снегом, недовольный, но такой родной. Мужчина смотрит неверяще, словно ночной гость сделан из сахара и сейчас растает.       – Ну, здравствуй, Лев Георгич. Давно не виделись.       – Здравствуй, Сашенька, здравствуй. Заходи, будь как дома, – говорит военный машинально, а сам чувствует, что сердце сейчас из груди выскочит от щемящей нежности.       Как только дверь квартирки закрывается, Каменоломский скидывает на пол верхнюю одежду и прижимает хозяина к себе. Заключает его в кольцо своих объятий и голову на плечо укладывает, так привычно и по-родному. Лев неуверенно кладет ладони на плечи, касается легко, будто боится, что видение расколется на тысячи маленьких кусочков. Ведёт медленно по спине руками, гладит, запах чужой, смесь натуральной кожи, пряного одеколона, мускуса и табака, тянет носом. Так и стоят в коридоре, как влюбленные школьники.       – Я скучал, – шепчет Александр Валентинович.       – А я-то как скучал, родной мой, – утыкается в макушку Штрекер и целует нежно.       Каменоломский отстраняется, за плечи старого друга держится, сжимает сквозь слой ткани. Смотрит глаза в глаза, прожигает своими безграничными океанами. Шею гладит, пальцами чувствует нервно ходящий кадык. За затылок к себе тянет и заставляет Штрекера наклониться, чтобы уравнять рост. Опаляет горячим дыханием бледную кожу, губы свои в нервном движении облизывает. Не решается Саша расстояние окончательно сократить, боится сделать что-то не то. Тут уже Лев включается в игру. Пальцы на талии сжимает, аккуратными движениями сминает чужие губы, нежничает, ласкает. Не решается поцелуй углубить, язык свой впустить в рот Александра, хотя, кажется, он все ещё помнит, что нужно делать, чтобы Каменоломскому понравилось. А эмигранту снова бесы в самое ухо шепчут непристойности, утягивают в свой черный омут.       Александр Валентинович тихо стонет в губы мужчины. Улыбается. Он ждал этого так долго. Руки игриво к груди переходят. Холодные ладони оказываются под тонким домашним свитером, обжигают тонкую кожу. Мелкими пощипываниями отзываются места прикосновений. Штрекер вжимает любимого в поверхность двери, зажимает в собственной квартире, не смотрит даже на упавшую на пол верхнюю одежду Каменоломского. От губ переходит к щекам, подбородку, как голодный зверь нежными укусами вгрызается в чужую шею, а затем старательно зализывает, словно извиняется.       – Лёв, Лёвочка, Лёва, – шепчет Саша и впускает тонкие мозолистые пальцы и оттягивает мужчину от себя, – ну чего ты нетерпеливый такой? Всему свое время.       – Я достаточно долго ждал, – он поднимает Каменоломского на руки, чувствуя новые силы, и несёт к себе в комнату, на кровать одноместную кладет аккуратно – не может грубо кинуть свое сокровище.       – Лёв, у меня не было никого после тебя, я не смогу, – куда-то внезапно пропадает вся молодецкая удаль у Каменоломского, он смущается и отворачивается. Не таким его запомнил Лев Георгиевич, но так даже интереснее.       – Ничего страшного.       Больше Штрекер ничего не говорит. Вновь нападает на точёные изгибы шеи. Мажет теплым языком, с удовольствием слушает чужое тихое рычание. Сейчас, когда они вновь вместе Сашенька похож на щенка, изголодавшегося по любви. Лев Георгиевич запускает руки сначала под тонкую ткань шелковой рубашки, а затем налго лезет в штаны. Чувствует там привычную выпуклость, усмехается тихо. А сам-то уже готов кончить от одних только прикосновений. Стянув брюки с Каменоломского, он на пробу щупает член сквозь панталоны. Все так же, как и было. Оно и не удивительно. Лев возвращается к губам Александра Валентиновича, чмокает нежно и невинно, словно ничего такого не происходит. Военный аккуратными, четкими движениями срывает последнюю ненужную ткань и сжимает в руках горячую плоть. После отрывается, чтобы, наконец, снять и свои штаны с нижним бельем. Мужчина расстёгивает верхние пуговицы чужой рубашки и тыкается губами в яремную впадину. Осыпает поцелуями ключицы. Он трётся пахом о пах Каменоломского и губами ловит стоны.       Руками Лев Георгиевич разводит чужие ноги, мнет мягкие ягодицы. Александр тяжело вздыхает и сглатывает.       – Лёвочка, я не смогу...       – Не переживай, родной, я не сделаю тебе больно. Сожми меня бедрами посильнее, пожалуйста.       Штрекер трётся ноющим от возбуждения членом о нежную кожу. Каменоломский послушно сжимает ноги, сгорая от смущения. Но сам плавится, словно снеговик под апрельским солнцем, от каждого слова и прикосновения любимого человека. Когда Лев начинает медленно двигаться, крышу и обоих сносит окончательно. Саша обнимает его за плечи, стонет в самое ухо, шепчет слова любви.       Надолго мужчин не хватило. Сначала кончает Александр Валентинович, а следом за ним и Лев Георгиевич. Они лежат уставшие, но переполненные обоюдной любовью. Обнимаются и почти ревут от переполняющего чувства счастья.       – Наконец-то мы вместе, мое новогоднее чудо, – шепчет Штрекер и целует Сашу в ухо, – ты как история с турками, только лучше.

***

      Лев Георгиевич устало разлепляет глаза. Сердце не покидает чувство счастья, а душу щемит от нежности. На домашних мягких штанах красуется темное пятно. «Scheiße, ich bin wie ein Kind» – думает от и трет переносицу. На столе лежит письмо. Он грустно смотрит на него и вновь откидывается на спинку деревянного стула. Его терзают мысли и раздумья. Штрекер смущён, печален и невероятно скучает.       И тут в дверь кто-то стучит...