Яблоки в карамели и маленькое проклятие

"Битва сильнейшего проклятия в истории и битва сильнейшего шамана современности". Убийство Сукуны стало той целью, ради которой все объединились. Общее понимание, что никто, кроме Годжо не имеет даже шанса на выживание, заставляло людей отдавать в боях свои руки, ноги, сердца, души и близких людей. О том, насколько мал шанс победы предпочитали не думать.  Даже Чосо, который считал себя далёким от проблем других, оказался втянут во всеобщее движение. После битвы с Кендзяку осознание собственной беспомощности не то, чтобы внезапно накрыло его - это было изначально известно. Но Юджи, его милый брат, напомнил, что даже не победив, проклятие всё равно смогло спасти Юки из-под носа у дьявола.  — Даже одна спасённая жизнь доказывает, что ты не проиграл. — сказал он тогда, задумчиво смотря на пыльный город за окнами. Сам Чосо считал всё это неважным... ну или почти... Он просто хочет защитить свою семью. Может поэтому каждый вечер он шептал кубу в руке о том, как все надеются на Сатору. О том, что Итадори не ест третий день и иногда царапает грудную клетку, потому что горечь, казалось становится материальной и стекает в его сердце и легкие, грозя задушить. Естественно Юджи никому не говорил, но как старший брат, Чосо чувствовал эмоции младшего даже отчётливее, чем своё тело. Рассказывал глупому Сатору, который почему-то до сих пор позволяет себе быть заключённым, о том, что тело Юки постоянно дрожит, помня ту фантомную боль от создания из себя черной дыры и разрушение каждой клетки тела. Чосо говорил о многом. Но однажды он подумал вслух: — Окажись я на твоём месте, разве смог бы выдержать такое давление? Бремя сильнейшего заставляет тебя бросаться первым в проигрышный бой, запрещает проявлять слабости, слезы, показать собственный страх - ведь тогда не останется надежды. — минутная пауза, казалось расстянулась на пять. — Мне тебя жаль, Сатору. Надеюсь, мои слова никогда не достигнут тебя, чтобы, вернувшись, как обычно, уверенным в себе, не сомневающимся в собственной непобедимости, ты зарядил этой уверенностью всех. Иначе...  Голос сломался, отказываясь заканчивать фразу. Но в этом не было нужды.  *** Спустя две недели после освобождения Шестиглазого, каждый старался провести день так, будто он последний. А может это действительно были их последние дни. Людей почти не было во временном пристанище, а те, кто остались - не выходили из своих углов.  Юджи пытался гулять с оставшимися друзьями, которыми стали даже бывшие противники. Для Чосо там не было места, поэтому, не зная чем себя занять, он читал. Было неважно, что.  Он брал и романы со сложным сюжетом, и бульварную лирику - правда это было лишь пару раз -, и манускрипты, написанные членами клана Камо, которые ему иногда приносил бывший-нынешний глава. Пытался забыться в мире букв, где конец для главных героев всегда счастливый, в душе надеясь, что именно их группа главные герои этой истории, а не Сукуна с Кендзякой. Присутствие Сатору появилось раньше, чем его силуэт в тени коридора. Ночь была невероятно тёмной, поэтому даже Чосо пришлось включить для себя небольшой светильник на кухне, чтобы видеть текст. Но для Шестиглазого темнота, конечно, не была проблемой. Пара голубых, почти небесных глаз, ярко блестящих в коридоре, была похожа на болотные огни, что заманивали людей всё глубже и глубже в трясину. Казалось, Годжо не заметил присутствие постороннего, ведь даже не взглянул на угол, где сидел Чосо. Но, взяв газировку из холодильника, Сатору, в два шага преодолев разделяющее их пространство, внезапно плюхнулся в центре дивана на котором сидело полупроклятие, немного обеспокоенное таким резким сокращением дистанции. Даже мелькнула мысль: "а может, он решил закончить то, что не смог в Сибуе?". Но Годжо, к большому облегчению нервов Чосо, больше не предпринял попыток к движению, кроме периодических глотков пузырящейся жидкости. Лишь иногда, его длинные ноги почти касались ног проклятия. Это было странно. Хотя Сатору после освобождения не предпринимал попыток к истреблению своего бывшего противника(хотя какого противника, скорее заносы, с сожалением признавал "противник"), но и такой спокойной атмосферы между ними не наблюдалось. До этого момента. Не понимая, что происходит, Чосо отложил книгу, взяв в руки кружку с почти остывшим чаем, тихо допивая тот, невольно вторя глоткам Годжо. Между ними - сильнейшим человеком и средненьким полупроклятием - была спокойная, даже в какой-то степени уютная тишина. Почти полностью успокоившись Чосо всё же поднялся, чтобы убрать кружку, решив, что просто случайно оказался не в то время и не в том месте. Он уже отошёл от дивана, как почувствовал, что Годжо тоже встал. Оказавшись чересчур близко к спине. Спокойствие разом куда-то утекло и Чосо думал с нервной улыбкой: обернуться или встретить фиолетовый спиной. Но Сатору, сделал что-то более жестокое, что едва не заставило слабое человеческое сердце Чосо остановиться в тот момент: аккуратно провел широкой ладонью по плечу картины смерти. — Я не против быть сильнейшим, если это значит, что остальные будут жить. И просто развернулся к выходу из кухни. — ... Уже на выходе, он внезапно замер и каким-то странным голосом произнёс: — Спасибо, что говорил со мной  И ушёл. Оставив проклятие понимать его действия как заблагорассудится.  *** 24 декабря. — Если мы переживём этот день, я сделаю его своим новым днём рождения.  Поделилась Юки, обнимая своего шикигами. Никто ей не ответил, но многие сочли это хорошей идеей.  *** — Разве мог исход быть другим? В конце концов, Сукуна был и остаётся сильнейшим проклятием за всю историю. И сейчас он прервёт своим последним ударом жизнь Годжо Сатору, который оказался не таким сильным, как все о нём думали. Но погодите, кто-то решился вмешаться в битву? Неужели это Юджи Итадори? И Маки Зеньин? И другие маги! Похоже битва набирает обороты, дорогие зрители! Делайте ваши ставки - битва продолжается! *** Работать было некому, ведь число погибших. несмотря на все усилия, было огромным. Составлялись списки, все желающих привлекали к восстановлению мест побоищ. Чосо не стал исключением — полупроклятие активно привлекали к восстановительным работам: там перенести вещи, там сообщить следствию об очередном найденном трупе, здесь изгнать особо наглое проклятие - дел хватало. Он не часто общался с другими шаманами, предпочитая всем компанию Юджи. Но всё же за время ожидания в штабе Чосо, волей или принуждением со стороны брата, сблизился с людьми достаточно, чтобы называться их знакомым.  Победа. Какова она на вкус? Кто-то скажет сладка, а для кого-то это самое горькое лекарство. Вроде просто, но неоднозначно. Так и атмосфера в мире шаманов стала неоднозначной. Казалось только что, они смотрели в глаза олицетворению смерти, но вот уже всё закончилось. Они - отчаявшиеся, бросившие свои жизни на растерзание судьбы, победили. Кто-то плакал, кто-то вспоминал своих знакомых, молясь, чтобы их души обрели покой, кто-то пытался найти новый смысл жизни, ведь теперь "главный символ зла" повержен, кого-то принудительно отправили в отпуск, как полуживого Нанами, которого потом откачивали 2 шаманов обратной техникой, кто-то просто наслаждался тишиной и покоем, смотря на солнце. Но как ни смешно, смерть Сукуны мало что поменяла в жизни людей: проклятия продолжали появляться, люди продолжают умирать от когтей, зубов и техник духов. Это было действительно сомнительное чувство. Но это была жизнь. Она всегда была такая, разве нет? *** На улице луна скрылась за тучами, а на небольшой кухне в колледже горела тусклая лампочка. Перелистывая страницы романа, который ему всунул в руки Инумаки с загадочно произнесенным "соленая икра" и жестом "палец в верх", Чосо постепенно осушал кружку с полюбившимся ему за дни ожидания зеленым чаем. В здании колледжа почти никого не было: каждый или на задании, или стремится испытать то, чего был лишен из-за войны. А Чосо... Ну, ему по прежнему нравилась компания книг. И иногда резко появляющегося шестиглазого демона. Присутствие Годжо или ощущаешь или не ощущаешь. Третьего не дано. Но когда буквально минуту назад пустой коридор внезапно наполняется его силой - мурашки на коже танцуют вальс. И снова Годжо прошёл к холодильнику, как будто здесь нет посторонних, но, после шипения открывшегося напитка, вновь садится рядом с Чосо. И вновь они в тишине пьют напитки. Такое происходит не в первый раз, да и не всегда ночью. Просто у каждого хватает дел и иногда даже ночь не остается свободной. Но прямо сейчас они повторяют ритуал, начало которому случайно дали ещё до битвы. Они мало о чём говорят в такие моменты - у каждого есть свой напиток, чтобы занять рот и не позволить чему-то, что завершило бы картину, вырваться наружу. Но сейчас чай кончается непозволительно быстро. Размышляя, заварить себе новую кружку или нет, взгляд карих глаз падает на Годжо, всё это время тихо наблюдающего за ним. Это было бы неприятно, но Чосо сам не знает, почему его не передёргивает. И они молчат. Смотря друг другу в глаза, соприкасаясь коленями на маленьком диванчике.  — Хочешь яблоки в карамели? — Давай. — Только я их обычно режу на кубики.  — Никогда так не пробовал, но хочу. Чосо и сам не знает, почему сейчас стоит и режет красные фрукты, дожидаясь, пока карамель закипит. Не знает, почему ощущение тела позади себя, следящего через плечо за его движениями, не напрягает. Когда карамель начинает пениться, Чосо кидает кубики и аккуратно помешивает у стенок кастрюли. Почему-то хочется сделать всё хорошо - и карамель прозрачной, густой, и яблоки пропитать сахаром их собственным соком. А может это страх обернуться? Чосо не знает, но не отстраняется, когда Сатору прижимается немного ближе, почти кладя голову ему на плечо.  Когда вода достаточно испарилась, Чосо выливает карамель с яблоками в глубокую тарелку и ставит на стол, чтобы она остыла. Он не садится, как и второй человек в этой комнате. Адреналин бежит на венам вместе с кровью. Что-то будет, и Чосо это чувствует. Но на мягкое прикосновения к локтю, лишь спокойно оборачивается, встречаясь взглядом с болотными огнями, цвета небесной синевы, заманивающих глупое проклятие всё глубже, по пути захватив и душу. Иначе как объяснить это странное чувство, что сжимает грудную клетку. Как страх. Как мёд. Ничего не осталось вокруг, кроме этого чувства в груди, голубых глаз напротив, запаха силы, постоянно исходящий от тела Сатору и ощущения растекающегося пламени от места соприкосновения пальцев и кожи. А затем огни скрываются  за пушистыми белыми ресницами, и вместо них следует короткое прикосновение холодного носа к татуированной щеке. Не успевает пройти и 5 секунд, как Годжо отстраняется. Садясь за стол и беря в руки вилку, чтобы протыкать кусочки яблока. Чуть позже рядом садится и Чосо.  А когда яблоки, как и карамель, заканчиваются и они с Сатору убирают посуду, Чосо, немного наклонив голову Годжо к себе, невесомо проводит носом по белой щеке, тут же возвращаясь к уборке.