Choke

      Дверь в комнату Химеко медленно отъезжает в сторону с характерным звуком пластиковых колёсиков, а затем ударяется о косяк, заставляя владелицу комнаты точно обратить внимание на пришедшую к ней гостью. Женщина словно от скуки дотрагивается до дверной рамы, проводя по ней кончиками пальцев и демонстративно стряхивая с них несуществующую пыль, а затем проходит внутрь. Красноволосая ожидает во всеоружии – на прикроватном столике заботливо выставлены две чашки, а из турки на специально купленной маленькой печке уже струится знакомый запах. Конечно, не аромат – слишком горько для такого громкого слова, но ведь не оскорблять же стряпню Химеко своей невежливостью?       В комнате висит молчание, правда слова и не нужны. Они слишком разные для разговоров, женщины хорошо это поняли ещё в первые дни знакомства, наивно надеясь, что больше друг с другом не пересекутся. А что сейчас? Безмолвные прикосновения и уют, намешанный с ощущением чего-то почти невесомого и ускользающего. Им ведь точно не быть вместе. Они достаточно взрослые, чтобы это осознать, а ведут себя словно малые дети, гоняясь друг за другом в поисках обжигающего тепла, которое никто во всей вселенной дать не сможет. Одна из них надеется, что образумится, а другая, что первая падёт от её дурманящего запаха и приносимого только ею удовольствия.       Только Кафка может по собственнически зарываться рукой в густую копну ярких волос, оттягивать их с одновременной нежностью и скрытым садизмом, массировать и тут же царапать скальп, а только у Химеко так хорошо получается держать свою партнёршу прикованной к одному месту, что совсем перечит её натуре. При любом удобном случае Кафка сбегает, а её роза, словно под куполом, вновь и вновь её дожидается, потому что точно знает, что хранительница однажды вернётся. В каком бы состоянии не приходила блудная душа на Звёздный Экспресс - ей всегда были рады, в каком бы состоянии не приходила Кафка в обитель Химеко - её всегда осыпали нежностями, которых, как искренне казалось ей самой, а затем уже, спустя время и её возлюбленной, она не достойна.       – Снова сбежала. – констатирует факт Химеко, разливая свою гремучую смесь по чашечкам и не решаясь поднять глаза на собеседницу, то-ли от неловкости момента, то-ли от собственного гнева, которым совсем не хочется делиться. – Элио вызвал. – и ведь она не лукавит. В тот вечер и правда нужно было срочно придти в штаб охотников, да только как объяснить это красноволосой? Кафка хорошо знает, что её частые пропажи до добра не доведут, да и чего таить – прекрасно видит, как с очередным её прибытием тухнет тот огонёк в глазах Химеко, а прошлая радость от встречи сменяется раздражением. – А если вызову я, прибежишь? – Горько усмехается собеседница, пока Кафка поджимает губы, чувствуя непривычный, а от того неприятный укол где-то в области рёбер. – Если выдастся свободная минутка, то... – женщину обрывают, не дав договорить. – Так и скажи, что не пришла бы. – до этого в тоне и так было мало доброжелательности, а сейчас она совсем исчезла, сменяясь раздражением. – Думаешь, что можешь так просто убегать а затем объявляться, словно ничего не произошло? – опять неприятный укол. Наверное, это и есть те самые ссоры, что показывают в кино. Только вот глядя на большой экран, где крупным планом показывают едва ли не самые искренние эмоции, Кафка всё больше понимает, что не чувствует ничего, в отличии от момента, что происходит здесь и сейчас. Впрочем, чувствует – это чересчур. Для таких монстров чувства всегда останутся чем-то непонятным и таинственным. Наверное Кафку просто злит то, что что-то идёт не по плану и не так, как хочется ей. Вся ситуация, в принципе, закономерна – терпение Химеко не бесконечно, но Кафке хотелось гнуть свою линию и дальше, оставаясь безнаказанной, как со всеми преступлениями, что она совершала. Есть что-то забавное в том, как убийство легко сходит с рук, но игры с человеческими эмоциями почему-то нет.       Не хочется даже оправдываться – её просто не будут слушать. Вместо бессмысленных слов и обещаний, которым не суждено сбыться женщина прибегает к старому, истоптанному, пусть надоевшему, но от этого не ставшим неэффективным методу. Дамские пальчики аккуратно перебирают огненные пряди, едва касаясь кожи головы и сползая вниз. Ногти небрежно-легко царапают молочную кожу, перемещаясь с затылка на шею, на которой в скором времени будут красоваться ярко-красные следы. – Опять. – недовольно мычит женщина снизу, делая неуклюжие попытки убежать от пронырливых губ и клыков, слегка отползая назад, а затем поддаваясь сладкому напору. – Снова. – губы со смазанной помадой искажает насмешливая улыбка, а кисти рук крепко цепляются за чужие запястья.       От прикосновений и дурно, и приятно одновременно. Кафка мастерски нажимает на нужные клавиши и ведёт пальцами по телу Химеко, словно смычком по струнам виолончели. Это не та любовь, которую ждёт Химеко, это не любовь вообще. Разве придти и воспользоваться, подминая под себя – любовь? Быть может в понимании Кафки это самые высокие чувства, что она вообще может проявить, но вины Химеко в том, что такая любовь ей не по душе нет. Едва женщина проснётся, она ощутит холод на месте подле неё, увидит то, как аккуратно, словно по-машинному сложены вещи рядом с кроватью и как две чашки кофе остались нетронутыми даже при стоящей рядом сахарнице.       Можно бесконечно тешить себя мыслями о том, как романтичны эти кошки-мышки, где мышью, вопреки ожиданиям, выступает Кафка, что всякий раз ускользает из цепких объятий, но факт остаётся фактом – эта «романтика» была обречена на плохой финал ещё с самого начала.       Кафке хочется влепить пощёчину, самую звонкую в её жизни, хочется побить её едва сжатыми кулаками, потому что сил на более сильный удар не хватит и речь идёт не о физическом её проявлении. Продавленное место на матрасе словно смотрит с издёвкой, намекая на то, что рядом должна сидеть кто-то ещё, но этой кого-то нет, и видимо, уже никогда не будет. – Ненавижу тебя. – нашёптывает красноволосая, сжимая простыни в руках. Химеко врёт самой себе и прекрасно это понимает, просто если не будет держать лицо, прощать Кафке всё её проступки даже наедине с собой, то сойдёт с ума. Быть может в словах и есть капелька правды, но так быстро привязанность и хоть какое-то уважение не может смениться искренним гневом и ненавистью. Сменится потом, через время.       Химеко отпускает иллюзорный поводок, которым искренне гордилась и верила, что таким образом держит Кафку прикованной к её комнате, просто слегка послабляет верёвку, чтобы вольная кошка могла прогуляться. Вместе с ним она стирает Кафку из базы данных пассажиров звёздного экспресса. Неслыханно, чтобы Экспресс для кого-то закрывал свои двери, но видимо, всякое случается. При каждой встрече Химеко будет гордо вскидывать голову, кидать косые взгляды и недовольно хмуриться, имея на это полное право, а Кафка в свою очередь язвить, делая вид, что всё в порядке, даже если уколы под рёбрами становятся всё невыносимее.       Исход для обеих вполне закономерный и понятный. Обе знали всё с самого начала и всё равно обожглись, а урок всё равно не усвоили. Пусть на Экспрессе для охотницы отныне нет места, но кажется, её всё ещё ждут. К примеру, в извечно закрытой каюте, из-за запертой двери которой раздаётся запах крепчайшего кофе, который просто невозможно пить без сахара.