Симметрия

***

      У него трясутся руки. Невыносимо сильно и если бы парень держал вещицу в руках хоть немного слабее — та тут же бы выскользнула, ударяясь о каменную поверхность и разбиваясь на сотни тысяч мелких осколков.              Чертовы осколки. Нигде и везде одновременно.       Проникли в собственное сознание, словно стараясь и из него сделать не единый, упорядоченный поток мыслей, а жужжащий рой даже не пчёл, нет, — огромных и опасных шершней. Они сталкиваются друг с другом, создавая парадоксы пускай и не в пространстве-времени, но в голове уж точно.       Думать — просто невыносимо.       Дышать — нисколько не легче.       Лёгкие — сплошное битое стекло, гортань — самое жерло вулкана, и сжаты чьей-то невидимой ладонью. Попытка вдоха. Попытка выдоха.       Истинная пытка.       Вместо кислорода, свободно проникающего в его тело, и углекислого газа, покидающего его — лишь жалкие хрипы, которые вряд ли донесутся до других. Уж слишком те были заняты междоусобными разбирательствами, чтобы обратить своё внимание на одного, абсолютно ничего собой не стоящего, мироходца.       Лололошке кажется, что именно это о нём и думали.              Невидящий взгляд переводят вниз — туда, где мозолистые пальцы всё ещё до боли сжимали чёрную маску, принадлежавшую… кому?       Кому? Кто это? Кто вообще все эти люди вокруг него?       Они настоящие? Они лишь отыгрывают свои несчастные роли второго и третьего плана в мировом театре?       А в главной роли — он сам?       А он сам — кто?       Боги, бывшие некогда людьми. Люди, посчитавшие себя богами.              А он сам — кто?              Ошибка Вселенной, глупое недоразумение, всего лишь временной парадокс, от которого стоило бы избавиться, как от потерявшей нужность вещи?       Нечто более, являющее собой первозданную причину тех?

Из моря восходят кровавые боги Вокруг меня пляшет хаос

      Он не помнит: молчит ли, говорит ли, а если и говорит, то что именно. Само тело работает будто на автопилоте, и вот уже оно управляет действиями своего хозяина, а не наоборот.       Может, это и было к лучшему, может, он сам привык к этому, привык быть безвольной куклой в чужих руках, лишь средством для исполнения всей грязной работы. Марать руки не хочется никому, Лололошке — плевать, Лололошку — не спрашивает никто. Послушный мальчик «принеси-уйди».       Мир красиво кружится перед глазами; он всё же находит немного сил в себе, чтобы водрузить маску — отчего-то кажущуюся такой близкой и родной — на свой постамент. Не задаёт себе вопросов о том, что должно произойти дальше и на что он надеется в целом.       Портал сияет светом тысяч солнц, почти ослепляя красотой переливающихся цветов, сплетающихся где-то там, в самом центре, в единое целое.       У него нет прошлого.       Отчего у него должно быть будущее?

Созерцаю его сквозь усталость Есть ли смысл совершать движения

      Он чувствует себя так, будто на него давит сила нескольких сотен атмосфер, но, к удивлению, на ногах себя держит. Сердце пропускает один удар, два, три, а после грозится вырваться из груди, начиная бешено биться.       На него, с расстояния метров в пять, смотрит… он сам. Практически.       Пара отличий там и тут, противоположная цветовая гамма, но, в целом — он. Действительно он.       В поведении отличий больше, но Лололошку они волнуют мало. Ему просто хочется подойти. Подойти непозволительно близко, потрогать, почувствовать, удостовериться, что человек перед ним — реален. Реален. Он реален.       Он — реален.       А он?       JDH. Три буквы, значащие так много и одновременно ничего. Они словно преследовали его ещё задолго до огней, до дома Окетры, до Мисра, но как не старайся, как не копошись в память — пустота. Тёмная и беспросветная.       Всё оказывается так легко и так невыносимо сложно. Столько попыток разгадать одну из важнейших загадок, а теперь ответ на неё стоит прямо перед ним. Нет, не стоит… Танцует?       «Джон Дейви Харрис»: ему выдыхают практически прямо в губы.       Имя не из самых простых, но запоминается мгновенно.

Держу небо, не беспокоюсь,

даже если оно раскололось

      Это — словно смотреть в отражение зеркала. В гладь кристально чистой воды. В начищенный и отполированный меч.       Глаза у того, правда, карие, но они моментально скрываются за очками — идеальной копией его собственных, даром, что оранжевые. Но ему идёт. Больше, чем голубой.              Его повадки — хищные. Его повадки — игра на публику.       Его повадки — стараться быть в тени. Его повадки — молчать, пока не спросят.       Лололошке кажется, что он потерял себя, так и не найдя.       И сумел отыскать впервые.       Они тёзки. Они носят одно имя на двоих. Одно имя, одно тело, одни мысли. Судьба разная, наверное.       Ему очень хотелось верить, что у него жизнь сложилась лучше.       Он говорит, что его можно называть просто Джон. Или Дейви. Именем «Лололошка» его не называют уже давно. У него — другого имени и нет.       Джон звучит слишком просто для такого, как он. Дейви — отзывается невероятно сильной головной болью и вспышками перед глазами, от которых он на секунду перестаёт видеть что-либо. Видеть и не нужно.       Джон говорит громко и чётко, с явной усмешкой в голосе. Разбирается с осколками временного парадокса легче, чем Лололошка справлялся с метлой в доме госпожи или орудием на поле боя.       Они — полная противоположность.       Они — одинаковы изнутри и снаружи.       Сколько ещё таких версий его или его существует? Какое количество Вселенных обладают невозможным мироходцем по имени «Лололошка»? Какой из них — настоящий? Первоначальная, самая идеальная версия его самого, давшая начало и ему. И ему.

Мой акцент и мой стиль покроя — Это я, и я не раскаюсь

      Он подходит медленно и слегка неуверенно, когда видит протянутую руку. Танцевать с собой — странно и противоестественно, но ощущается так правильно, будто ничего более правильного на свете и не может существовать. Ни в этом мире, ни в этой Вселенной, ни в одной из существующих и даже за их пределами.       Они напоминают ему инь и янь, лево и право — дополняют друг друга, создают законченную картину, но никогда не смогут идеально совместиться.       Прикасаться к нему — странно. Ещё страннее — ощущать его прикосновения на себе. Он чувствует себя так, словно сходит с ума, словно всё происходящее здесь — не просто парадокс, а разлом Вселенных — и той, и этой.       Ноги не сталкиваются ни разу — они кружат так, будто этот танец репетировали не одно столетие, хотя Лололошка и был уверен, что танцор из него — крайне плох. А вот он чувствовал себя профессионалом в этом деле.       Ему кажется, что они понимают друг друга без слов, словно между ними создаётся мысленный, невидимый контакт. Взмах рукой, поворот, чужие пальцы сильнее сжимают слегка помятую и грязную от пыли толстовку.

Посыпалась звёзд картечь Темнота достаёт свой меч Дай событиям просто течь Дай потоку себя увлечь

      JDH — это спасённые миры, забытые и навсегда оставленные в недалёком прошлом.       Джон Дейви Харрис — это невесомая свобода, развивающая его кудри на ветру.       Лололошка — это константа и постоянная. Единственный стабильный элемент в каждом уголке необъятной Мультивселенной.       Но на ту становится откровенно плевать.       Он впервые хочет любить себя.       Он впервые чувствует себя живым.