Без просвета

Исаги натянуто улыбается, когда раздается звук защелки двери больничной палаты, а товарищи остаются по ту сторону, в коридоре. Сухой короткий вздох не удовлетворяет потребность в кислороде, хочется открыть рот так широко, насколько это возможно, дышать и кричать, дышать и кричать. Набирать в легкие воздух, рвать грудную клетку усилиями, поднять голову, распахнуть глаза и… ничего не увидеть. Выдумывать причудливые узоры, самостоятельно рисовать картинки в беспросветной бездне и не сойти с ума. Исаги сидит подобно натянутой струне, слегка сжимает неприятный материал простыни, скорее всего кипельно-белый. Необъятная темнота раскрывается перед взором, и юноша соскучился, действительно соскучился по всему: по цветам, по яркому свету, по собственному отражению в зеркале, по внешнему виду футбольного мяча. Боль в затылке назойливо ноет, что хочется еще сильнее удариться и потерять сознание. С прикрытыми глазами темнота не ощущается страшно, так она естественна, будто Исаги обычный человек, а не пострадавший от автомобильного монстра на перекрестке. Свободно спать без желания применить насилие к собственному телу затруднительно. Сознание отключается поздно ночью от изнеможения, удушающие мысли мешают настроить режим и давят-давят-давят. Это навсегда? Исаги правда-правда утонул во тьме без шансов поймать спасательный круг? Если бы он не пошел пару недель назад по той дорожке или увидел бы сразу темно-синюю машину, то… — К вам еще один посетитель, — дверь снова открывается, что пугает пациента и он рефлекторно поворачивает голову к источнику шума. С потерей зрения все остальные органы чувств безумно обостряются, — Проходите, — звонко вещает медсестра и удаляется. Несколько секунд пролетают в раздумьях: кто же мог еще прийти, если родители слишком далеко и все друзья только что разошлись? — Привет, Йоичи. — …Иди к черту, — впервые слепота оказывается мало-мальски полезной: парень не видит высокомерной улыбки знакомого, не видит, как прищурены его глаза. По крайней мере, Исаги уверен, что сейчас Кайзер выглядит так, иначе быть не может. Шарканье шагов приближается, матрас койки подгибается под весом чужого тела, и брюнет рефлекторно отодвигается почти к краю. — Я пришел, — шуршит целлофан, — Принес конфеты, пече… — Мне подачки не нужны, — пустой взгляд устремлен в стену, — Захотелось посмеяться? Добить? Пожалеть? — Исаги отчаянно пытается вытащить из себя остатки моральных сил и не упасть в грязь лицом. Он старается, держится ровно и чувствует, как в его ладонь вкладывают кусочек — Йоичи проводит большим пальцам по поверхности предмета, щупая текстуру — вафли. От пресной больничной еды голова кругом, хочется сладостей неимоверно. Да, сокомандники приносили вкусности, но нужно рационально распределять последнюю радость в жизни на несколько дней, а не съедать в первые сутки. — Я скорее умру, чем буду тебя жалеть, — строго говорит Кайзер, будто его обвиняют в кошмарном грехе, хотя так и есть. Исаги тошнит от осознания, в каком состоянии его созерцают — а он не может. Даже не представляет, как на собственной бледной коже констатируют синяки под глазами, как у места уколов на бедре расцветают желтоватые синяки. Тишина режет слуховой аппарат, вынуждает громко цокнуть и откусить проклятую вафлю. — Когда выписка? — Михаэль, кажется, стряхивает единичные крошки с простыни, — Как дела, Йоичи? — Скоро, — второй вопрос Исаги намеренно игнорирует. Переплетение несказанных подколок, шуток и просто фраз превращаются в запутанный клубок и, быть честным, юноша не знает, как себя вести. В Синей тюрьме была активна лишь одна форма общения с Кайзером — убивай, выживай, поглощай. Подозрительные вопросы сбивают с толку, пока пациент догрызает угощение. Неизвестно, что следует сказать, попросить, уточнить — мертвые мысли не покидают черепную коробку Исаги, нареченные остаться там навсегда. Он не может вложить в слово чувство, не может оживить его, лишь направляет пустой взглядом прямо и тонет молча. Чего ожидает сам Кайзер? Милой светской беседы о погоде? — Может, скажешь для чего на самом деле явился? — Взял и пришел. Может, перестанешь лаять? — Это будет стоить несколько вафлей, — Михаэль податливо отламывает еще один кусок. Хруст в очередной раз прерывает тишину, мурашки ворохом пробегают по коже спины, простыни вмиг становятся некомфортными. Есть же какой-то лимит нахождения посторонних людей в палате? Когда этот лимит исчерпается? Исаги считает секунды, плавно перетекающие в минуты. Внезапно матрас скрипит, знакомый поднимается с места но не уходит, так как шагов не слышно. Наверное, противно улыбается, едва оголяя клыки, и пялится. Жалобно наклоняет голову вбок, думает про себя слащавую несуразицу и тихо радуется. Но вместо этого чужое тепло ощущается ближе, неожиданно рядом, почти у самого лица, и через мгновение губы Кайзера оставляют невидимый отпечаток на лбу былого товарища. Искусственный и ненастоящий след, будто странное касание Исаги приснилось. Трудно воспринимать реальность, как настоящую, когда перед глазами пустота. — Э-э… — хрупкий момент рушат невнятные попытки сказать что-то, — В лоб целуют покойников, ты в курсе? — щеки Исаги горят, кулаки чешутся в желании нанести удар. Парень гадал над правильной реакцией: сделать вид, что ласковый жест ничего не значит, или проявить агрессию, сохраняя остатки гордости. — Да, Йоичи, — голос звучит на пару метров дальше, а именно около двери, — Я похоронил твою футбольную карьеру, клоунишка. А теперь, пройди курс реабилитации и докажи мне, что я впервые за всю свою жизнь не прав, — дверь хлопает с той стороны. Исаги невесомо касается своего лба, затем щеки, затем снова лба и застывает в замешательстве. Сумасшедшая улыбка лезет на лицо, слезы стекают на подбородок. — Конечно, — и шепотом продолжает, — придурок… — в животе порхают ножи-бабочки.