Красная стена

      Началось всё с того, что Питер решил дойти до дома коротким путём.       Переулок за захудалым баром, для которого Питер слишком прилично выглядит, каким бы тёмным и пугающим он ни был, сэкономит добрых восемь минут дороги до дома из ресторанчика с едой на вынос. Да и не Питеру бояться темноты и того, что в ней таится. Хотя запах в переулке отпугивал. Невыносимый смрад, в котором смешались рвота, пиво и нечистоты, бьёт в нос, только Питер поворачивает за угол, в узкий проход, поэтому он ускоряет шаг и противится желанию зажать ноздри, чтобы спастись от зловония.       В переулке Питер слышит звон разбившейся стеклянной бутылки, за которым почти тут же следует пьяный смех. Питер закатывает глаза, его это не касается. Если б ему в жизни не хватало драм и расследований всякой мелочёвки, копошащейся в ночи, он бы вернулся в Бейкон Хиллс и постоял бы рядом с Дереком несколько минут. Дерек всегда был магнитом для неприятностей.       Смех с каждым его шагом становится ближе. Его источник раскрывается секундой позже: еле стоящий на ногах мужчина, укрытый темнотой, прислонился к мусорному баку и хохотал над осколками стекла и пролившимся под ноги алкоголем. — Эй, — мужчина окликает Питера. — Выручишь по-братски?       Питер закатывает глаза, но все равно останавливается, чтобы насладиться чужими страданиями, будто преподнесёнными ему на серебряном блюдечке. В конце концов ради этого он и живет: чтоб видеть, как другие бездарно разбазаривают жизнь, которая у Питера экспоненциально лучше. Он может выкроить минутку из своего плотного графика, чтобы оценить образ жизни этого бедняги и дать ему совет. — Больше денег, — вздыхает Питер, — вам нужен долгий-долгий душ.       Мужчина невесело посмеивается, его ослабевшие руки отпускают край мусорного бака, и он скатывается вниз по стене. Осколок света пронзает часть его лица, обнажая не только копну волос, тёмные волосы на подбородке и кое-что ещё. Момент узнавания в ту же секунду поражает Питера.       Этого не может быть.       Питер опускается на колени и поворачивает подбородок мужчины к свету. Мгновением позже его руку отбрасывают, и вслед за прикосновением раздаётся недовольное ворчание. — Хочешь трогать — плати, дядя, — рявкает мужчина.       Недовольный близостью он отводит голову подальше от руки Питера. Питер пытается сосредоточиться на тусклом лунном свете, освещающем чужие черты; он чувствует, как что-то неприятное камнем оседает у него в животе, когда он узнаёт лицо, глаза, маленький нос. Даже голос знакомый, хотя и стал ниже и грубее. — Да ты серьёзно, что ли? — шепчет искренне потрясённый Питер. — Стайлз?       Питер бросает взгляд в небо, ищет средь чёрных облаков смеющееся лицо. Его нет. Питер глубоко вздыхает и поворачивается обратно к Стайлзу, который, услышав своё имя, нахмурил брови. — Я тебя где-то видел? — невнятно произносит он.       Питер вновь вздыхает. — Далековато ты от Бейкон Хиллс. — Ж-з-ткнись, — раздражённо, неразборчиво отвечает Стайлз. Он пытается подняться, безуспешно отталкиваясь и хватаясь за кирпичную стену, чтобы встать на ноги. — Я там больше не живу. — Я так и понял, — сказал Питер. Он встал, и тут же чужая рука схватила его за пальто, то ли пытаясь дёрнуть его обратно, то ли используя как опору, чтобы подняться. — Ты пьян. — Ну да, — произносит Стайлз. — Помоги встать, ёбаный в рот.       Питер помогает. Это занимает больше времени, чем следовало бы. Стайлз с трудом может устоять на ногах, чтоб не рухнуть обратно на землю. Питер хватает его за предплечья, удерживая на месте, и пытается найти в его взгляде хоть одну трезвую мысль, но безуспешно. — Где ты живешь? — спрашивает Питер. Он хочет принести пользу обществу и увести нетрезвого юношу с улицы, затолкав в такси, но Стайлз, похоже, не понимает, что Питер изо всех сил старается быть хорошим человеком. — Ты кто? — спрашивает Стайлз, прищурившись. — Постоянник?       «Постоянник», боже. Питер должен был сразу догадаться. Его взгляд скользит по чужому телу от пьяно смеющегося рта к неприлично узким кожаным брюкам, обтянувшим бедра. — Ты только погляди, — бормочет Питер. Не верится. Мгновенье он раздумывает: неужто ему было суждено столкнуться с этим пиздецом, только для того чтобы понять, какая замечательная у него самого жизнь, и чтоб был повод посмеяться на досуге? — Обычная уличная шлюха? — Э, — рявкает Стайлз, но взгляд у него мутный. — Мне так не нравится. Я же говорил, что «эскортник на фрилансе» лучше звучит.       Когда Стайлз говорил это и кому, у Питера нет ни интереса, ни времени слушать. Часть его очень хочет заклеить ему рот скотчем, но тогда он не услышит всех пикантных подробностей о том, как же за несколько лет жизнь Стайлза скатилась под откос. Этим Питер хочет насладиться.       И кроме того, Стайлза Питеру практически бросили к ногам. Спустя несколько лет, в сотнях миль от того места, где всё началось. Будь Питер суеверен, счёл бы это странным и даже каким-то предзнаменованием, будто в будущем они, возможно, будут часто видеться. Питер, наверное, не будет возражать, учитывая, что прямо сейчас Стайлз оказывает действительно большое влияние на его счастье за свою жизнь и выбор. — Конечно, — Питер отмахивается от него и тащит по переулку. — Давай отвезем тебя домой. — Нет, — тут же отвечает Стайлз, ударяя кулаком Питера в грудь. — Денег бы. Ты кто? — То, что ты меня не помнишь, меня ранит, — Питер вздыхает. — В конце концов, я очень старался тебя убить.       Стайлз стонет. — Боже, снова ты. — Да, снова я.       Ему интересно, о ком подумал Стайлз, потому что список наверняка уже довольно длинный: всевозможные твари из глубин, лишь немногие из которых мертвы, должны занимать его голову. Питер искренне надеется, что входит в пятёрку лучших. — Просто найди мне несколько бумажек, — Стайлз предпринимает ещё одну попытку, он с трудом держит голову поднятой. Она перекатывается с плеча Питера на его собственное; его шея не справляется под тяжестью алкоголя, не держит череп прямо. — Я думал, ты обмениваешь услуги на деньги.       Стайлз стонет. — Устал, — промямлил он. — Не хочу.       Питер вздыхает, увлекая его дальше по переулку, где виднеется пятнышко уличного фонаря. Если рассуждать логически, можно предположить, что Стайлз живёт в одном из этих заброшенных зданий из крошащегося кирпича и с облупившейся краской, которые без особого энтузиазма пытаются сойти за пригодные для жизни дома, где каждую ночь из окон доносится шум пьяниц.       Он медленно выдыхает, стараясь не вдыхать убийственных запах спиртного и замаскированный под ним стойкий аромат сигаретного дыма. — Ладно, — произносит он, одной рукой крепко обхватив Стайлза за пояс, удерживая его в вертикальном положении. Стайлз наощупь очень тощий. — Ты пойдешь со мной. — Нет, — протестует Стайлз. — Нет.       Питер снова задумался о варианте со скотчем на рту. Он ведёт Стайлза из переулка мимо укрытой газетами груды спящих тел, разбросанных по земле, и размышляет о том, насколько самоотверженным он стал. Практически херувим с прекрасным ликом, учитывая, что он пожертвовал свой дом. Завтра, когда Стайлз протрезвеет и у него заболит голова, Питер, уверен, услышит всю его жалкую историю.       Он не удосуживается спорить со Стайлзом, который скулит и ноет у него на груди, то и дело икает; он явно не в восторге от того, что его тащат в незнакомый дом. Удивительно. Учитывая профессию Стайлза, ему это — чужие простыни и внезапные кровати, — должно быть не ново. А Питер даже не собирается рыться в штанах, чтобы почувствовать.       Когда они поворачивают в более приличные районы города, в поле зрения появляется дом Питера. Уличные фонари освещают путь наряду с фарами редких проезжающих по улицам машин, озаряя усталое лицо Стайлза. Он выглядит намного старше, чем должно быть, а Питер пока не понял, из-за напряжения ли в его взгляде или из-за густой растительности на лице.       Они заходят в дом, Стайлз уже перестал ныть и принял приглашение. Наверное, его привлекло тепло дома Питера на контрасте с холодом улиц, или, может быть, нормальная мебель и ковёр под ногами. Ну хоть гостевая комната пригодилась. — Иди дальше, — направляет его Питер, когда он, шатаясь, поднимается по лестнице. Даже когда Питер тащит Стайлза, его ноги застревают в ступеньках. — Собери остатки трезвости.       Стайлз что-то бормочет, что-то недовольно ворчит. Вероятно, это что-то вроде «куда ты меня привёз» и «я беру почасовую оплату». Питер распахивает дверь комнаты для гостей и втягивает его внутрь, больше не слушая. — Снимай штаны, — инструктирует Питер. Слишком тесная кожа вредна для кровообращения и уж тем более для сна. Питеру кажется, что он даже не сможет просунуть пальцы за пояс, чтоб стянуть брюки. Может, разорвав их на куски и уничтожив, он окажет миру услугу. — Нет, — протестует Стайлз. Он пытается оттолкнуть руки Питера, в результате чего сам чуть не падает на пол, но Питер резко хватает его за запястье. — Я же сказал, что не хочу. — Я не собираюсь к тебе приставать, — огрызается Питер. — Честно. А теперь сними их.       Стайлз расстегивает брюки, наверное, больше для собственного удобства, чем из-за требований Питера. Он опускает их до бёдер, обнажая кремовые ноги, слишком стройные, чем, как кажется Питеру, они должны быть, и умудряется стащить штаны. Швы, плотно прилегавшие к телу, оставили вмятинки по бокам ног. — Вот так лучше, — бормочет Питер. — Не трогай меня, — предупреждает его Стайлз. — Не трогай.       Он потерял сознание до того, как Питер бросил его на кровать, рубашка при этом задралась до середины груди, а голова откинулась на подушку. Он жалок. Очень жалок.

***

      Сатин. Мягкий шелковистый сатин, словно королевская мантия, окутывает его. И солнечный свет, удивительно яркий, обливающий глаза и тело, окутывает его покалывающим теплом.       Погодите. Что-то не так.       Глаза Стайлза резко распахиваются.       Он лежит в постели, причём в незнакомой. У него было немало пьяных ночей, после которых он просыпался с деньгами на тумбочке и без клиента рядом (ему то ли стыдно увидеть проститутку, с которой они провели ночь, то ли он слишком занят, чтобы пожелать Стайлзу доброго утра, но всё равно никаких признаков его присутствия не остаётся). Обрывки воспоминаний, ноющее тело, пачка наличных с непристойной запиской.       Голова раскалывается. Весь алкоголь, который он выпил прошлой ночью, словно превратил его тело в болото, густое, как патока, и неспособное целиком переварить что-то, кроме обжигающего веки солнечного света. Он проводит ладонью по глазам и пытается вспомнить.       Водка. Джин. Текила. Он вываливается из паба, а бармен кричит ему вслед о неоплаченных счетах и воровстве, и Стайлз исчезает в ближайшем переулке.       Голова болит слишком сильно, чтобы пытаться выудить воспоминания из затянутых паутиной уголков сознания. Он зажимает переносицу и пытается отогнать похмелье долгим выдохом, но пульсация продолжается. Тайна его окружения остаётся нераскрытой.       Он был в переулке, да. Он оказался там с бутылкой пива, которую удалось стащить со стола дальнобойщиков, не обращавших внимания на налитые им напитки, и уронил её. Его рассмешило то, как разбилась бутылка, а свой собственный смех заставил его смеяться ещё сильнее. Потом кто-то подошёл и заговорил с ним, приставал к нему, опустился рядом на колени.       Он помнит блестящие ботинки, которые требовательно скрипели на асфальте. На лице были волосы, это он тоже помнит. Руку на своём подбородке помнит. Смешок над его неуклюжестью. Руку, овившуюся вокруг его талии, которая держала его на ногах, пока вокруг расшатывался мир. Знакомый голос.       О, боже. Всё встало на свои места, и Стайлз окончательно проснулся.       «Как до этого дошло?» — думает Стайлз и начинает подвергать сомнению все свои решения.

***

      Утром Питер проснулся с чувством выполненного долга, за который наверняка скоро будет вознаграждён. Кто именно его будет награждать, Питер не знает. Но точно знает он то, что в этом суетливом, противоречивом мире, став образцовым гражданином, который не режет шины когтями ради забавы и не убивает кассиров, которые отвлекаются на телефон, ему сопутствует удача. Спасение Стайлза из убогих руин его жизни и ночёвки рядом с мусорным баком должно только приумножить удачу, и это придаёт дополнительный заряд самодовольства походке Питера, когда он встает в тот день.       Ему пора начать получать награды за самоотверженность, думает Питер, просовывая голову в гостевую спальню, чтобы оценить, в каком состоянии похмелья пребывает Стайлз. Однако, помимо смятых простыней, в комнате совершенно пусто.       Это впечатляет, но Питер предполагает, что Стайлз, должно быть, привык к изнурительному похмелью, учитывая его сомнительные занятия. Питер закрывает дверь, убедившись, что Стайлз не лежит мёртвым под простыней, и спускается вниз. Там, на кухне, выглядит совершенно неуместно, Стайлз. Он сидит за столом в напряженной позе, обхватив руками кофейную кружку, которую, должно быть, стащил из шкафа. — Вижу, ты нашёл кухню, — говорит Питер, наливая себе чашку кофе из кофейника. Он горьче, чем обычно пьёт Питер, но Стайлз, вероятно, не так хорошо разбирается в искусстве управления дорогими кофемашинами, как Питер.       Стайлз ничего не говорит, тихонько делает ещё один глоток из кружки. У Питера много вопросов, большинство из них высмеивают Стайлза, но из любопытства придётся воздержаться.       Стайлз сидит со взлохмаченными волосами и воспалёнными глазами, под которыми залегли серые круги, что добавляет ему лишний десяток. Он кажется совсем в раздрае. — Ты далеко от дома. Где твои распрекрасные друзья? — Питер растягивает слова. — Скотт, разумеется, никогда бы не позволил тебе сделать это с собой.       Стайлз в ответ лишь беззвучно шевелит губами. Питер вздыхает. У него возникло чувство, будто он разговаривает с одиннадцатилетним ребёнком, дерзким и упрямым. — Я везу тебя обратно к отцу. — Нет, — резко произносит Стайлз, выражение его лица становится жёстким. — Не надо. — Почему не надо? — Питер помешивает кофе, наблюдая за тем, как пальцы Стайлза сжимают кружку, словно он хочет ещё, но не хочет просить. — Он не... — Стайлз потирает ладонью шею. — Не хочу, чтобы он видел меня таким. — О, — ухмыляется Питер, поднося чашку к губам, чтоб пар защекотал нос. — Любимый папочка не знает, что сынок продает себя как шлюха? — Заткнись, — тут же говорит Стайлз. Пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Он выглядит таким маленьким, таким уязвимым, таким истощенным, будто недоедал несколько месяцев. Питер моргает, без труда вспоминая того же пацана всего несколько лет назад, но полного сарказма, бесстыдства и грандиозных идей. — Тебе стыдно? — прошелестел Питер. — Как ты вообще можешь это делать, если тебе стыдно? — Я не краснеющий девственник, — защищается Стайлз. Теперь он весь состоит из острых углов, пропали мягкие толстовки и прежняя невинность. Питер не может определиться, нравится ли ему этот Стайлз больше прежнего. — Это я уже понял, — ответил Питер и фыркнул в свой кофе, вызывая рябь. — Могу только представить, сколькими разными способами тебя лишали девственности.       Стайлз одним резким движением встаёт из-за стола; посуда гремит, когда колени Стайлза ударяются о нижнюю часть столешницы. Он кажется диким, неукротимым, словно бы обычный уличный хулиган.       Стайлз проводит рукой по копне грязных волос. — Я ухожу, — говорит он. Его взгляд обводит кухню. Он будто с сожалением смотрит на еду, которую мог бы съесть, но вдруг во взгляде появляется жёсткость и затмевает проблески голода. Питер впечатлён. Стайлз взрастил в себе настоящего каменного воина. — Нет, не уходишь, — говорит Питер, которому порядком надоели попытки Стайлза притвориться, что кров и еда не по нему. — Сядь. — Я не собираюсь быть у тебя в долгу, — говорит Стайлз. — И херню твою я терпеть не буду.       Питер улыбается. — Я был бы не я, если б я не подкинул тебе немножко херни. — Не надо было тебе... не надо было приводить меня сюда, — Стайлз оглядывает дом Питера, брезгливо морща нос. Он смотрит на вещи Питера так, будто теперь точно знает, что есть что-то лучше, чем спать на улице, и это не что иное, как досадный тревожный звоночек. — В свой дом. Пиздец. Ты правда думаешь, что я хочу быть здесь? — Значит, ты предпочитаешь пятизвездочное проживание в переулке? — Где мои вещи? — выдавливает Стайлз, игнорируя его. — Отдай мои вещи. — Ты про просроченные водительские права и два презерватива? — Питер размахивает своей чашкой вправо-влево. — Должен сказать... приятно знать, что даже проститутки не забывают о контрацепции.       Стайлз сжимает руки в кулаки и подходит ближе, будто собирается схватить Питера за грудки, зарычать ему в лицо и потребовать свои вещи или вытворить еще что-нибудь. Но он передумал. И стиснул зубы. — Я сваливаю, — говорит он снова и на этот раз произносит это твёрдо, словно даже Питер, не отдающий ему его жалкие пожитки, не остановит его. — Я предлагаю тебе место для ночлега и нормальную еду, — Питер хмурит брови. — Ты до сих пор мне не доверяешь?       Каменное лицо Стайлза искажается от иронического смеха. — Так ты теперь вдруг стал добрым христианином, да? — по Стайлзу видно: он ни капли не верит. И Питера это, конечно, возмущает. — Люди меняются, — он машет рукой, показывая на Стайлза. — Погляди, что случилось с неиспорченным сыном шерифа. — Пошел ты на хуй, — Стайлз показательно выставляет средний палец и резко разворачивается к двери. Боже, Питер ходит по тонкому лезвию. Он хватает Стайлза за руку и дёргает назад. — Мне тебя связать? — Платить придётся, — Стайлз вырывает руку. — Я не занимаюсь благотворительностью.       Питер задается вопросом, когда и почему Стилински решил вырастить в себе ​такое высокомерие, за которым можно спрятаться. Оно приносит ему больше проблем, чем пользы, особенно учитывая, что Питер делает ему предложение, которое слишком хорошо, чтобы быть правдой. Может, именно поэтому Стайлз так жесток: остаточное недоверие к намерениям Питера окрашивает его мнение о нём и его предложениях. — Ты можешь остаться, — говорит Питер. Он и сам не знает, почему так настаивает. — Что бы ты себе ни надумал про то, что я собираюсь сделать с тобой тут, это не хуже того, что произойдет с тобой там.       Глаза Стайлза вспыхивают, в них разгорается гнев. — Ты мне угрожаешь?       Питер открывает рот, чтобы успокоить его (ему приходится обращаться со Стайлзом, как с убегающим зверем, за которым охотятся с копьём), но Стайлз выставляет средние пальцы раньше. Даже пальцы у него тонкие. Он снова в своих кожаных штанах, при дневном свете Питеру прекрасно видно, насколько он похудел, какие тёмные круги у него под глазами, какие запутанные у него волосы. — Сходи хотя бы в душ, — произносит Питер, указывая наверх.       Стайлз качает головой. — С тобой или с кем-то там? Я рискну остаться там.       Он пинает ножку стула, будто бросает вызов, бунтарски доказывает свою независимость, а затем выходит через парадную дверь и с хлопком закрывает её за собой. Зима близко, думает Питер, поэтому он вернётся.

***

      Судьба, думает Питер, собирая бельё из гостевой спальни, если она существует, должно быть, прямо сейчас от души смеётся над ним.       Встреча со Стайлзом. Встреча со Стайлзом за много миль от Бейкон Хиллс, который занимается проституцией недалеко от Питера. Попахивает чем-то подозрительным, чтобы быть простым совпадением, хоть Питер и не из фаталистов.       Как всегда, когда он меньше всего в этом нуждается, в его голове возникает голос Дерека, твердящий о том, что некоторые события происходят не просто так, и причина их заключается именно в том, чтобы побудить его исправиться. Сам же Питер считает, что встреча с полуголым пацаном с низкой ставкой за сексуальные услуги увело бы его дальше по пути грехов, чем прочь от них, но тот факт, что упомянутый пацан — Стайлз, немного усложняет ситуацию.       Питер убирает постельное бельё, занятое Стайлзом всего на одну ночь, в стиральную машину; запах дешёвого алкоголя щекочет ему нос, когда он бросает бельё в пузырящуюся пену и воду.       Однако есть не маловероятный шанс, что он никогда больше не увидит Стайлза. Он часто переезжает. Стайлз, наверное, тоже. Совпадения случаются, и иногда они неприглядны, сумбурны и замаскированы так, что можно принять их за знаки судьбы. Стайлз, обтянутый кожей и продающий своё тело на улице, определенно не относится к числу таких знаков.       Стиральная машина взбивает пену.

***

— Сколько?       Стайлз осматривает мужчину: далеко за тридцать, щетина с проседью и деловой пиджак, облегающий его грузную фигуру, которая наверняка не была такой лет десять назад. На безымянном пальце его левой руки поблёскивает золотишко, отчего рот у Стайлза кривится. — Сто, если хочешь минет, — Стайлз бросает сигарету, догоревшую до окурка, на землю. — Триста, если хочешь присунуть. — Триста? — голос у мужчины звучит возмущённым. — На прошлой неделе было двести.       На прошлой неделе. Стайлз вновь осматривает его с ног до головы и ничего не может вспомнить о нём. Он задается вопросом, был ли он пьян или, может, даже под действием наркотиков, и приходится скрывать отвращение. — Цена выросла. — Почему? — Инфляция, — Стайлз растягивает слоги, вдавливая самокрутку ботинком в асфальт. — И можешь считать это дополнительной платой за мою осмотрительность, — он демонстративно переводит взгляд на левую руку мужчины. — Твоя жена не знает, что ты шатаешься по улице и ищешь ночных бабочек, так ведь?       Лицо мужчины приобрело непривлекательный багровый оттенок, глаза сузились. Он весь и сам собою некрасив: короткие пальцы, а нос в свете уличного фонаря поблёскивает от пота, но Стайлз был бы дураком, если бы отказался от наличных. — У меня только двести, — мужчина начинает торговаться; его пальцы сжимают портфель, когда он бросает взгляды то в одну сторону переулка, то в другую, будто боится, что из темноты материализуются его жена и дети и накричат на за его постыдное поведение. — Плохо, — отвечает Стайлз. Он наклоняет голову в сторону переулка, откуда доносится пьяный смех. — Дальше по кварталу есть банкомат. — Двести пятьдесят, — ворчит мужчина.       Стайлз смотрит на его дипломат от Армани и стильную стрижку и чувствует, как гнев вырывается наружу. Захотелось ещё сигаретку. — Я не торгуюсь, — сказал он. — Триста. Соглашайся или проваливай.       На секунду Стайлзу кажется, что мужчина уйдёт. Часть его, та часть, которая ещё обладает порядочностью и достоинством и не хочет зарабатывать деньги, лапая богатых бизнесменов, желает, чтобы клиент ушёл, а другая часть, та, которой нравится иметь возможность позволить себе новые ботинки и ужин, ждёт, что мужчина примет предложение, не сказав больше ни слова. — Ладно, — пробубнил мужчина. Наверное, он испытывает отвращение к самому себе и злится на Стайлза, и где-то между этими эмоциями остаётся возбуждение и жажда быстрого перепиха. — Ладно, — Стайлз сплёвывает, отталкиваясь от стены в переулке. — Намути кровать.       Мужчина думает минутку, затем быстро шагает по переулку туда, где, как знает Стайлз, находится ближайший отель. Клиент то и дело оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что Стайлз следует за ним, но не сокращает дистанцию между ними, будто боится, что его увидят идущим бок о бок со шлюхой. Плевать. Стайлз тоже не хочет, чтобы его видели рядом с ним.       Мужчина регистрируется в отеле, пока Стайлз осматривает вестибюль. Дёшево. Этот мужик может себе позволить отель получше, Стайлз понял это по брендовому костюму и его пристрастию к дорогим сексуальным услугам, от этого Стайлз начинает ненавидеть его и предстоящий вечер ещё сильнее.       Он думает о Питере, и при этом у него отчего-то сжимается грудь, и о его прекрасном доме, и о неожиданном гостеприимстве, и на краткий миг жалеет, что не воспользовался его предложением и не остался.

***

      Несмотря на то, как это выглядит, Питер категорически отрицает, что намеренно шёл домой через самые убогие районы города. Он убеждает сам себя, что это была случайность, он просто отвлёкся, когда нужно было повернуть налево, на более приличные улицы.       На этот раз мусорный бак занят кем-то другим, длинноногой блондинкой на пять дюймов выше, чем она могла быть без туфель на платформе. Она окликает Питера, когда тот чинно проплывает мимо. — Могу показать тебе, как хорошо провести время! — обещает она.       Питер бросает на неё взгляд. — Не мой типаж. — Какой бы ни был у тебя типаж, пупсик, я могу быть им, — она облизывает губы, и Питер отдаёт ей должное за уверенность. Он вдруг останавливается и поворачивается к ней. — Знаешь тощего пацана, который приходит сюда по выходным? А ещё отчаянно нуждается в стрижке и новом гардеробе?       Она хмурится, всё её жеманство исчезает, когда разговор заходит о Стайлзе. — У меня нет для тебя подходящих причиндалов, — понуро отвечает она и прислоняется к стене. — Видела его пару раз. Он иногда приходит сюда из бара. — Бар, значит, — Питер оглядывается через плечо на паб, поистине унылое заведение, в которое он никогда не заходил, опасаясь мгновенно подхватить опасную для жизни болезнь, лишь прикоснувшись к столу. Питер представил в нём прячущегося по углам Стайлза, с лукавым взглядом привлекающего заинтересованных клиентов. Губы сжимаются в кривую линию. — Конечно, бар. — Друг твой? — спрашивает женщина. Её чёрная подводка для глаз и длинные ноги наверняка очаровывают любого прохожего, заставляя провести с ней недешёвый вечер. Питера это не прельщает. — Заноза в заднице, — честно отвечает Питер. Любой, кто занимает так много места в его голове без уважительной причины, именно заноза. — Передать ему привет, если увижу? Сказать что-нибудь?       На одну безумную секунду он думает оставить свой адрес. Стайлз, скорее всего, не запомнил номер его дома, ведь был так пьян, что едва мог что-то видеть, когда его тащили в дом, а адрес может стать открытым приглашением для этой пизды. Мгновение спустя эта мысль отбрасывается. Насколько Питер хочет, чтобы Стайлз был в его доме, угрюмый, капризный и взрывной? Зачем вообще? — Нет, — Питер качает головой и быстро уходит, пока не передумал.

***

      В понедельник вечером начался ливень.       Однако Стайлз не может знать наверняка, что сегодня действительно понедельник. Он научился угадывать дни недели по потоку машин и шуму в баре, возле которого он обычно останавливается, но сегодня из-за непогоды народу меньше, чем обычно. Тучи, словно серые низко развешанные простыни, весь день заслоняли небосвод, напоминая Стайлзу о его нищете и о том, как сильно хотелось бы ему иметь крышу над головой, и теперь они обрушивают ему на голову дождь.       Печально, как много он в последнее время думал о доме Питера, о мягких сатиновых простынях, на которых провел одну тихую ночь, и современно обставленной кухне, о возможности остаться. Он не умеет принимать благотворительность, как и его отец, особенно когда её предоставляет неблагонадёжный психопат, с которым их пути не пересекались.       Он за считанные минуты промок насквозь, когда дождь из лёгкой мороси превратился в жуткий ливень. Кажется, будто небо смеётся над ним, а может быть, наказывает за гордыню и нежелание принять помощь, когда она нужна. Стайлз знает, что, будучи бездомным алкоголиком с никотиновой зависимостью и склонностью к сосанию членов за деньги, стал воплощением того, кто нуждается в помощи. Здесь, под дождём, на холодной скамейке, не имея ничего, кроме промокших сигарет в карманах, осознание своей печальной судьбы поражает его, словно раскат грома. — Ты жалок, — произносит чей-то безразличный голос, и Стайлз резко оборачивается, смаргивая дождевую воду с глаз. — Конечно, ты, — стонет Стайлз. Вот и Питер, лёгок на помине. Он глядел на Стайлза, как если бы смотрел на щенка во время грозы. Стайлз бросает взгляд на чёрный зонт, защищающий Питера от ливня, и пытается заглушить в себе зависть. — Уличная жизнь тебе не подходит, — беззаботно говорит Питер, окидывая взглядом его небритое лицо и промокшую одежду. — Ты выглядел лучше.       Стайлз ничего не говорит, отчасти потому, что согласен. Он знает, что выглядит как массовка на съёмках «Отверженных», грязный, чумазый и в лохмотьях. Он стискивает зубы, чтоб те не стучали. — Не поделишься? — говорит Стайлз, надеясь, что дождь достаточно громкий, чтобы заглушить его голос. Конечно, Питер всё слышит. Слух оборотня и все такое. Стайлз почти забыл об этом. — Тебе нужен мой зонтик? — Питер чуть наклоняет его. Челюсть Стайлза опускается ровно настолько, чтобы это можно было расценить как кивок. — Нет. Я же промокну.       Он смотрит на Стайлза как на безумца. Наверное, так и есть, раз он умоляет Питера Хейла поделиться своим зонтом. — Что случилось с твоим милым личиком? — спрашивает его Питер. Стайлз неосознанно поднимает руку, чтобы коснуться опухшей кожи вокруг рта, челюсть ещё болит, а разбитая губа кровоточит. Он думал, что дождь уже всё смыл. — Не твоё дело, — отвечает Стайлз. Он слушает Питера, сухого, прилизанного, который стоит под зонтом, и будто вся тяжесть жизни обрушивается на его голову, и дождь безжалостно хлещет его. — Нужно лучше проверять своих клиентов, — сказал Питер. — А то скоро тебя всего разукрасят.       Стайлз хмурится. Он не хочет продолжать этот разговор. Он не хочет видеть Питера. Если бы он мог покинуть этот город, остановиться где-нибудь в другом месте, где никто бы не знал его имени, его репутации, его грязного рта, он ушёл, но пешком далеко не уйдешь, а карманы пусты. — Если ты уже знаешь, нахуя спросил? — ворчит Стайлз куда-то себе на колени. И снова Питер слышит его тихий смех. — Может, мне просто нравится, когда ты рассказываешь о своей печальной судьбе, — отвечает Питер, будто бы это смешно. Если бы Стайлз не промок и не окоченел от холода, вмазал бы ему по носу.       Но Питер не даёт ему этого сделать, потому что вдруг разворачивается и, довольный тем, что оставил Стайлза под дождем, стучит каблуками пятисотдолларовых ботинок по мокрому асфальту. Однажды ублюдок, ублюдок навсегда. — Ну? — голос Питера внезапно становится громче. Стайлз поднимает взгляд на оборотня, тот нетерпеливо глядит на него через плечо, проливной дождь размывает его черты. — Ты идёшь?

***

      Он идёт и ненавидит себя за это. Он задумывается, подлый ли с его стороны поступок — принять помощь от такого человека, как Питер, или разумно ли сделать это, когда другого выбора нет. Всю дорогу до дома Питера его разум мечется меж двух противоположных мыслей. Стайлз топчется за добрых два фута от Питера, пока его чистые ботинки топают по асфальту. Напоминает клиентов, которые обычно шли за ним, чтобы их не заметили рядом, и Стайлз вдруг понял это чувство. Он не поделится своим зонтиком.       Питер не возражает, когда дрожащий, шатающийся и вымокший до костей Стайлз поднимается наверх, в ванную Питера, и запирает дверь. То, что Стайлз пришёл сюда, стоит душа, стоит горячей с паром воды, успокаивающей его ноющие мышцы.       А душ и впрямь горячий, совсем не такой, как в дешёвых мотелях, куда он обычно ездил на долгие рабочие ночи. Вода чуть не обжигает его, кожа краснеет под струями, а он не разбавляет воду холодной, так и стоит неподвижно, пока она не стечёт. Может быть, думает Стайлз, он станет чище, лучше и будет не так стыдно.       Он старательно моется и пользуется аккуратно сложенными бутылочками с гелями Питера, втирает пену в кожу и смотрит, как та белыми завитками стекает вниз по бедру, к лодыжкам, к стоку. Когда он выключает душ и выходит из-за занавески, в ванной становится неестественно тихо и холодно.       Он чувствует себя отвратительно. Он испытывает отвращение к самому себе, к следам чужого гнева на коже и собственническим отпечаткам нетерпеливых рук. Использованный, брошенный, разложившийся — вот он какой. Стайлз касается пурпурного пятна на плече, болезненному на ощупь, и ему кажется, что его стошнит.       Ему бы хотелось, чтобы отец был здесь. Он прижал бы Стайлза к себе, положил бы большую ладонь на его голову, а его широкая грудь подарила б знакомое тепло, в котором можно раствориться. Теперь у него появился мужик вдвое старше его, который приютил его бог знает по какой причине. Стайлз чувствует себя потерянным.       Зеркало в ванной запотевает, скрывая от Стайлза его собственное отражение. Последнее, что он видит, — это свою искажённую, костлявую фигуру в дымке пара, истощённую и больную. Скользнув ладонями к бокам, он нащупал косточки, выступающие рёбра человека, который недоедает, который привык ни завтракать, ни обедать, а иногда и ужинать, сидя на бордюре.       «Это ужасно», — думает Стайлз, — «сидеть в доме Питера Хейла и чувствовать себя отвратительнее него». Добивает и то, что Питер живёт в роскоши — в приглушённой, но тем не менее в роскоши, — с полотенцесушителями и дорогими одеколонами, выстроенными на раковине в ряд. Стайлза охватывает нестерпимое желание разбить их все, и оно по силе сравнимо лишь со сдерживаемым столь же жгучим желанием распылить их на себя. Хотелось обмануть себя, почувствовать, что он может позволить себе носить на ключицах самый дорогой аромат Gucci.       Он опускается на унитаз, вода с волос капает ему на колени. Стайлз может понять только две причины, по которым Питер предложил свой дом: либо он хочет покаяться в своих грехах и стать хорошим человеком (он на самом деле уже стал хорошим), либо он хочет того же, чего все остальные хотят от Стайлза.       Ему опять плохо. Бурление в животе и жжение в кишках невыносимы, когда нет пищи, которую можно отрыгнуть. Он не знает, совершает ли ошибку, доверившись не тому человеку, или ему уже ничем нельзя помочь. Если б он не знал, что это не поможет, то позволил бы себе выплакаться, сморгнуть несколько слезинок и приглушенно всхлипнуть в кулаки, чтобы пожалеть себя.       Он знает, что Питер внизу, в коридоре и наверняка его ждет. Стайлзу интересно, чего Хейл от него ждёт и хочет ли, чтобы Стайлз отплатил ему за щедрость. Зайти ли дальше и отдаться ли Питеру так же, как и всем остальным, или лучше уйти, прихватив с собой остатки достоинства? Он хочет остаться, пусть это и дом Питера, потому что хочется запомнить это чувство, когда есть дом, крыша над головой, уютная кухня и яичница на завтрак.       Он делает глубокий вдох и оборачивается полотенцем, теплым от полотенцесушителя. Оно должно его согреть, но Стайлз только зябнет.

***

      Стайлз долго сидит в душе; наверное, уже давно остыла горячая вода. Наверное, он совсем продрог, или решил наконец-то заняться гигиеной, или, может быть, он плакал. Питер не сунется проверять, чтоб Стайлз запустил бутылкой шампуня ему в голову. Пацан нынче весь в когтях.       Питер оставляет дверь комнаты для гостей открытой, чтобы Стайлз понял намек: он может остаться переночевать и не нужно выпендриваться. Стайлз — мальчик умный, но явно позволил своей гордости взять верх над рациональностью.       Он ждет звука неохотных шагов в коридоре, сигнала о том, что Стайлз смирился с благотворительным предложением Питера и согласился хорошо выспаться этой ночью в кровати, но этого не происходит... Вместо этого Питер слышит, как со скрипом открывается дверь ванной, и шаг резко замирает.       Хейл поднимает взгляд и видит Стайлза, завернутого в полотенце и мнущегося на месте. В дверном проеме его силуэт выглядит крохотным, как у маленького мальчика; у него тощая, сухая фигура, словно он недоедает. — Спасибо за душ, — сказал Стайлз, и по голосу становится ясно, что ему ужасно неловко. Питеру приходит в голову, что он разучился разговаривать с людьми, не трогая, не облизывая, не отсасывая. — Наверное, мне пора идти. — Ну это смешно, — Питер переворачивает страницу, его глаза без особого энтузиазма читают слова. — Зачем мыться и обсыхать, если опять будешь сидеть под дождем?       Стайлз переминается с ноги на ногу, стоя в дверном проеме, и выглядит как никогда неуверенным. Как никогда уязвимым. Вдруг он подходит ближе, твердым шагом входит в спальню Питера, в мягкий свет его прикроватной лампы. — Я знаю, почему ты это делаешь, — произносит Стайлз жестким голосом. — Ты хочешь секса.       Питер хмурится. — Пардон? — А мне больше нечего тебе предложить, честно говоря, — признается Стайлз, перешагивая с ноги на ногу. — Но я не хочу и не буду. Так что, если ты возишься со мной ради этого, можешь прогнать меня прямо сейчас. — Блять, ты угомонишься, может, наконец? — не утратив сдержанности, Питер захлопывает книгу. — Невежливо обвинять людей в том, чего они не делали.       Он бросает на Стайлза осуждающий взгляд, который поставит его на место и побудит перестать провоцировать своего благодетеля на ссору. Стайлза это не убедило. — Ты всегда чего-то хочешь, — говорит он как-то подозрительно и удрученно, как будто уже смирился с ролью цирковой лошадки с одним трюком; мальчика, который умеет только одно, может угодить лишь одним способом. — Ты никому не помогаешь просто так.       Питер запрокидывает голову назад и слышит, как его череп ударяется о спинку кровати, пристально смотрит в потолок и считает до десяти. — Я не хочу с тобой спать, — говорит он, выстреливая в Стайлза широким оскалом. — Счастлив?       Естественно, он несчастлив. Он ведь проститутка низкого пошиба, наверняка страдающая ЗППП, живущая на улице без гроша за душой, поэтому Питер может понять его нежелание переворачивать жизнь с ног на голову. — Тогда чего ты хочешь? — Стайлз настаивает. Кажется, он раздосадован, будто Питер что-то от него скрывает. — Ничего, господи, блять, — он швыряет закрытую книгу на матрас рядом с собой. Тихий стук, с которым она ударяется о простыни, вызывает скуку. — Хочешь жить в сырости и холоде под дождем? Хочешь зарабатывать на жизнь вылизыванием потных яиц?       Даже издалека он видит, как в темноте Стайлз съеживается и будто пытается отойти подальше от больной правды, которую вскрыл Питер. — Ладно, — говорит Стайлз. Потом недолго молчит. — Знаешь, я тебе не верю.       Питер вновь тянется к книге. — Не мои проблемы. — Я знаю, ты чего-то хочешь. — И снова не мои проблемы, — он проводит пальцем по закладке, возвращаясь к тексту, — Можешь лечь там же, где и тогда, в гостевой комнате. Простыни свежие.       Что-то в Стайлзе, кажется, невольно оживает при упоминании чистой постели, мягком матрасе, выстиранных наволочках. Если и были силы спорить дальше, то здравого смысла оказалось больше, и Стайлз отложил разговор на завтра. — На одну ночь, — бормочет Стайлз, повернувшись и глухо постукивая пальцами по дверному косяку, а после исчезает в темноте коридора.

***

      Стайлз не станет лгать, ему нужен долгий ночной отдых в нормальной постели.       Когда он лег, показалось, что он на райских облаках: мягкий матрас ни разу не скрипнул под тяжестью его тела. Отчасти он не удивлен ​​(хотя кого бы Питер вообще пригласил в свою гостевую спальню?), отчасти хочется поменьше думать о Питере и просто наслаждаться свалившейся на голову удаче.       Он потягивает мягкое одеяло до груди, тепло манит его в ночь безмятежного сна. Из маленькой квартирки с тараканами, которых он выгнал сам, его выселили неделю назад, отняв все то, о чем он мечтал каждую ночь, например, крышу над головой и диван, на котором можно вздремнуть. Вновь обрести все это, плюс еще кое-что — это невиданная удача. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.       Он не может избавиться от ощущения, что его записали в должники и грамотно сдвинули как пешку. Он ведь помнит этого Питера, который вечно строит козни, вечно пользуется чужими неудачами в своих интересах. Стайлз прекрасно знает, что люди не меняются. Иногда они примеряют на себя новые убеждения и новые установки, но зайти за рамки своей сущности не выходит, и в конечном итоге они становятся такими же испорченными, такими же чужими, такими же сволочами, как и раньше.       Он запирает за собой дверь, прежде чем улечься спать, что придает ему душевного спокойствия, хотя он прекрасно знает, что, если Питер захочет убить его, он легко раскрошит дверь в щепки. У него есть преимущества перед Стайлзом в силе, деньгах, ресурсах, во всем, что только можно вообразить, и это заставляет Стайлза задуматься о том, что сам он может предложить. Чего Питер мог от него хотеть после того, как много лет спустя наткнулся на него в городе далеко от Бейкон Хиллс?       Вдруг он задумывается, не слушает ли Питер из другого конца коридора его бешеное сердцебиение, не расшифровывает ли его мысли. Стайлз отвык от неприятного покалывания, которое возникает рядом с оборотнями. Он уже много лет жил среди людей, никаких монстров. С людьми легко. Люди хотят только секса, денег и власти. Монстры же упиваются местью и садистским стремлением убивать.       Он с напряжением переворачивается на другой бок в постели, хоть в костях тяжесть, а одеяло такое мягкое. Стайлз мог бы сейчас рвать волосы на голове и всю ночь рыдать, пытаясь понять, как до такого докатился, но знает, что слезами горю не поможешь. Нытьем не поможешь. А всякие «а что, если?» сделают только хуже.       Поглядим, что будет завтра. Он подождет до тех пор.

***

      На следующий день Стайлз не спустился на завтрак. Питер живо представляет, как Стайлз открывает окно спальни, чтобы сбежать из-под крова, который Питер самоотверженно ему предложил, потому что боится, что его убьют во сне. Представляется это Питеру далеко за десять утра; к тому моменту завтрак, разложенный на столе, официально переходит в категорию бранчей. — Завтракать будешь? — спрашивает, стоя у двери, Питер, когда бранч начинает превращаться в обед, вот только Стайлз не поднимает глаз, обхватив голову руками. Хейл ждет ответа целых десять секунд, решает повторить вопрос, как вдруг Стайлз нервным движением поднимается на ноги. — Я не могу, — бормочет Стайлз куда-то в пол. — Ты про завтрак? — спрашивает Питер. — Он тебя не съест. Обычно происходит наоборот. — Не про завтрак, — говорит Стайлз. Он словно в шаге от панической атаки, руки дрожат. — Я не могу здесь оставаться. Я не могу позволить тебе сделать это для меня. — Мы уже об этом говорили. — Я не могу быть тебе должен, — промямлит Стайлз. — Не хочу.       Питер скрещивает руки. — И куда бы ты пошел? Ты всегда такой самоотверженный? — Я же сказал: на одну ночь, — напоминает ему Стайлз. — Я не могу быть у тебя в долгу. Только не у тебя. Боже.       Его гордость задушит, думает Питер. Может быть, неслабая пощечина спустит его на землю, остановит яростную дрожь его рук, но Стайлза так трясет, что Питер не решается даже приблизиться. Держится на расстоянии. — Ты остаёшься, — осторожно решает за него Питер. Голос в его голове задает вопрос: «Зачем-зачем-зачем?» — а у Питера нет на него ответа. Может быть, ему скучно. Может быть, он сошел с ума от скуки. Ему нужны перемены. — У меня есть комната. У меня есть деньги. У меня может не хватить терпения, но все остальное у меня есть.       Стайлз не слушает. Он сжимает волосы руками и, кажется, пытается выбрать меньшее из двух зол: Питер или улицы. Питер смотрит на него, на гнездо волос, растрепанную бороду и звериную дёрганность, и понимает, что отпустить его значило бы принести миру больше вреда, чем пользы. Питер может внести свой вклад. Может, даже получит награду. — Я не могу, — бормочет Стайлз.       Питер скалится. Он вздыхает, распрямляя руки. — И почему же, блять, нет? — рычит он. — Ушел бы, когда надоест. Ушел бы, когда встанешь на ноги. Но нет, ты уходишь сейчас, когда тебе нужна помощь.... — Мне не нужна помощь. — Тебе нужно больше, чем помощь, — говорит Питер. — Нужна нормальная еда, новая одежда и новые взгляды на жизнь.       Стайлз сердито смотрит на него, но это всяко лучше, чем та паника, которую Питер наблюдал мгновением раньше. — Ты мне не нужен. — Ты в самом деле такой глупый? — спрашивает Питер. Стоит его отпустить. — Боишься, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой? Боишься, что я наврежу тебе, когда ты расслабишься?       Судя по всему, он попал в самую точку, поскольку Стайлз не говорит ни слова. Наконец он опускает плечи. — Ладно, — говорит он, и не похоже, что он счастлив. — Я останусь.       «Зачем?» — не унимается голос в голове. — «Какой с него толк?»       Питеру не нравится, когда ему задают вопросы, на которые он не знает ответа, особенно, когда он сам их задает. Поэтому он поступает разумно и по-взрослому и игнорирует их.

***

      Питеру хватило всего несколько часов, чтобы понять, что в Стайлзе все по-другому.       Это было понятно и в прошлый раз, но теперь, когда нет причин ни бороться, ни роптать, это становится совсем очевидным, ведь Стайлз продолжает делать и то, и другое. Он весь какой-то острый во всех смыслах этого слова, от ума до опасных граней. Питер думает, что это печально. Многого он, вероятно, мог бы добиться, и все ж он здесь.       Здесь, а конкретно, на заднем дворе Питера. Когда в доме стихли шаги и сбивчивый (а иногда вялый и нервный) стук сердца, он нашел Стайлза там, развалившегося на садовой мебели, закинувшего ноги на стол и зажавшего в пальцах сигарету. Полное определение класса, сухо думает Питер и тоже выскальзывает на улицу. — Прячемся, да? — Скорее сбегаю, — Стайлз растягивает слова. — Кстати, от тебя.       Питер приподнимает бровь. В конце концов, он чрезвычайно приятная компания, если принять во внимание спасение Стайлза с улицы. Хейл подходит ближе, скрещивая руки на груди. — Ты ведь понимаешь, что это мой дом? — говорит Питер. — Если ты правда хочешь спрятаться, придется залезть под половицы. Но даже тогда я услышу твое сердцебиение. — Стайлз ничего не говорит, только выпускает еще один клуб дыма. — Не припомню, чтоб ты так боялся большого злого волка. — Я и не боюсь, — уточняет Стайлз. — Раздражен, может, — он смотрит на сигарету в своей руке. — Не собираешься сказать что-нибудь о моем курении? — Могу пошутить насчет оральных фиксаций, если хочешь.       Стайлз, скорчив гримасу, тушит сигарету. — Какой ты мерзкий, — ворчит он, швыряя окурок на тротуар. — Сам спросил, — растягивает Питер, наблюдая за тем, как сигарета катится по бетону, оставляя после себя хлопья пепла, — А ты хотел, чтоб я прочел тебе лекцию о раке легких? — Нет, — брюзжит Стайлз. — Я ждал ехидного комментария. — Мне все равно, к чему ты пристрастился, — сказал Питер. — Меня не волнует, какие вредные привычки, кроме очевидных, ты приобрел. Главное, чтобы простыни сигаретным дымом не пропахли.       Стайлз заметно напрягается, щёлкнув пальцами, как будто не терпится взять еще одну сигарету. — Очевидных? — повторяет он. — Ну то, что ты стал уличной давалкой, — объясняет Питер. — Не то чтоб я осуждаю. — Не осуждаешь? — выплевывает Стайлз. — А это что тогда? Забота? Подкол? — Просто констатирую факт. — Кому это, черт возьми, нужно? — спрашивает Стайлз. Он весь резкий, Питер был бы впечатлен, если б не был раздражен (отчасти на себя за то, что привел это чудище в свой дом, но в основном из-за отсутствия у Стайлза элементарных манер ведения разговора). — Никто не хочет, чтобы кто-то донимал их ебучими нервными тиками.       Нервные тики. Питер перечисляет все, что видит в Стайлзе, одним взглядом окидывая его тело: беспокойные пальцы, сжимающие сигарету; обиженно прикушенная нижняя губа; безостановочно дергающаяся нога, постукивающая ступней. Ему нужны лекарства, думает Питер. — Я здесь не для того, чтобы доставать тебя по поводу сигарет, — говорит Питер, уже доведенный до белого каления. — Я здесь, потому что тебе в твоей жизни нужен ответственный взрослый человек.       Стайлз, прищурившись, оглядывается по сторонам. — Мне нужен ответственный взрослый? — повторяет он. — Где ж этот ответственный взрослый?       Это вызывает крайнее раздражение. — Ты в полной жопе, — говорит Питер, больше не пытаясь притворно улыбаться и быть вежливым. — Тебе нужно наставление. — От тебя? — Стайлз тушит сигарету о стену. — Сомневаюсь.       «Вот бы он хоть на две секунды вытащил голову из жопы», — мечтательно думает Питер. — Вставай, — говорит он. — Нет. — Вставай, — повторяет оборотень, подумывая добавить капельку угрозы, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.       Вместо этого он подходит, чтобы схватить Стайлза, когда тот не утруждается потратить унцию энергии, чтобы выполнить просьбу Питера, и наклоняется к столу, чтобы схватить Стилински за запястье. Стайлз тут же реагирует, отдергивает руку прежде, чем Питер успевает прикоснуться к нему. — Не трогай меня, — шипит он, вскакивая на ноги. Освободившийся стул при этом трясется. — Ты уже староват, чтоб верить в сифу, — сказал Питер. — Боишься, что я больной? — Я много чего о тебе думаю, — отвечает Стайлз. — Чего ты хочешь?       Питер не отвечает. Он уверен, это только раскачает бурю в груди Стайлза. Вместо этого он поворачивается и ждет, что Стайлз последует за ним, что тот в конечном счете и делает, побужденный не словами Питера, но любопытством. Хейл проходит по коридору в ванную комнату, роется в аптечке в поисках подарка. Электрическая, гладкая, никогда ранее не использовавшаяся бритва. — Что это? — осторожно спрашивает Стайлз. — Ванная, — Питер демонстративно разводит руками. Затем указывает на бритву, лежащую на краю раковины. — Это бритва. — Ух ты, какие новые слова пополнили мой словарный запас. — Так ты наконец сможешь присоединиться к современной цивилизации, — говорит Питер, наблюдая, как Стайлз берет бритву. — И покинуть джунгли.       Пальцы Стайлза тянутся к отросшей щетине, проводя по жестким волоскам. — По-моему, это мужественно.       Питер фыркает. — Верю, — он тянется за бритвой и касается руки Стайлза. — Разреши-ка.       Стайлз отдергивает руку и сам весь отшатывается, будто бы от удара по лицу.       «Какой-то он зашуганный», — думает Питер, но разумно решает не произносить этого вслух, ведь это всего лишь прикосновение кончиков пальцев. Возникает вопрос: Стайлз испытывает отвращение к контакту с кожей или боится самого Питера? Как ни странно, Питеру не нравится мысль о последнем. — Да ты не в себе, — в конце концов говорит оборотень и снова пытается взять бритву, игнорируя свирепый взгляд Стайлза. — Если это из-за того, что ты влюблен в меня... — Чо? — вставляет Стайлз, шокированный невозмутимостью Питера. — Я, блять, в тебя не влюблен. — Ну, честно говоря, я бы предпочел это чему-то другому, — Питер жестом указал на скованную фигуру Стайлза. — С этим я могу жить. Ты будто олень, который испугался света фар. Я думал, ты это уже перерос. — Я тебя больше не боюсь, мудила, — отвечает Стайлз. — Просто... Мне не нравится, — он вздыхает. Видно, он и раздражен, и ему неловко из-за этого разговора. — Я теперь не особо люблю прикасаться к людям. — Я заметил, — Питер берет флакон лосьона после бритья и вручает Стайлзу, а тот уже осознанно остается совершенно неподвижным. Тогда пальцы Питера вновь касаются его, словно доказывая свою силу. — Я не собираюсь приставать к тебе. — Ты тут не при чем, — бормочет Стайлз и разражается смехом. — В этот раз ты вообще не при чем. — Исповедь бывшей проститутки, — говорит Питер, закатывая глаза. Видно, такова теперь его судьба: жить с бывшими эскортниками самого дешевого калибра и мириться с извечным сарказмом. — Не закатывай свои ёбаные глаза. — Я и не закатывал, — Питер отрицает, а затем делает это опять. — Я тебя ударю. — С удовольствием погляжу, как ты попытаешься, — Питер пытается сосредоточиться на насущном, на бритье. — Может, позже. А сейчас не мог бы ты сконцентрироваться на сбривании этого уродства?       Бритва включается плавно и бесшумно. Стайлз мгновение глядит на нее с опасением и недоверием, а затем подносит к подбородку.

***

      Стайлз часами трогает свою челюсть после бритья, гладкость безволосой кожи была ему непривычна.       В конце было странно посмотреть на себя в зеркало и увидеть юношу моложе и опрятнее того, которого он знал. Он, этот мальчишка в зеркале, совсем не был похож на него, его чистый подбородок резко контрастировал с отросшими волосами на голове. Прошло много времени с тех пор, когда в последний раз была возможность побриться, поэтому отсутствие жестких темных волосков, оправлявших рот, казалось чуждым и неестественным.       Стайлз думает о том, какой он глупый: загнался из-за какой-то растительности на лице, хотя теперь ему кажется, что даже такие мелочи имеют вес. Как будто все происходящее, например: встретить вдруг Питера, да еще так далеко от дома, и оказаться гостем в его доме — это космический знак начать обращать внимание на то, что несколько недель назад он счел бы за совпадение и случайность. Может быть, мелочи правда важны. Может быть, это нормально — смотреть в зеркало и задаваться вопросом, кто он, черт возьми, такой.       Однако он остается в своей комнате, обдумывая все это, и его не волнует, что Питер наблюдает за крутящимися перед глазами Стайлза шестерёнками. Кроме того, он уже чувствует себя комфортно в своей комнате, в безопасности под мягким одеялом, среди книжных полок, хоть и был категорически против идеи вклиниться в жизнь Питера. Дом этот хороший, новый и приятный, каким никогда не станут улицы.       Бритва чудным образом унимает волненье. Какой убийца стал бы из кожи вон лезть, чтобы привести в порядок жертву, перед тем как с нею разделаться? Если бы Питер хотел, чтобы конечности Стайлза, его органы, все его тело было продано на черном рынке, то тянет он ужасно долго.       Стайлз дышит спокойнее, чем раньше, и чувствует запах лосьона после бритья Питера на своих щеках. Это почему-то успокаивает.

***

      Стайлз проводит много времени в одиночестве, и Питера это устраивает. Его присутствие иногда едва заметно, когда он не ругается с Питером, лишь оставляя после себя призрачные следы из пустых сигаретных пачек в мусорном ведре и почти пустой бутылки шампуня в ванной.       Питер быстро понял, что Стайлз облюбовал два места: задний двор, где в пасмурные дни даже природа молчалива, и его комната, которую он, предположительно, превратил в свое логово, чтобы чувствовать себя защищенным. Таким образом найти Стайлза в тех редких случаях, когда Питеру хочется увидеть его лицо, нетрудно.       Сегодня он находит Стайлза, примостившегося на краю кровати, простыни которой почти не смяты. Не такое непринужденное безделье Питер ожидал увидеть. Неподатливый позвоночник и нежелание устраиваться на кровати говорят о дискомфорте, который обеспечивает сам Питер, а не условия проживания.       На кровати лежала книга, которую читал Стайлз, бесшумно перелистывая страницы, и только когда Питер увидел ее корешок, заметил в юноше первый признак Стайлза, которого когда-то знал. Книга была одной из семейных реликвий, старый гримуар о чудовищах с замысловатыми иллюстрациями, передаваемый из поколения в поколение; в нем архаичным языком описаны существа, с которыми сталкивались Хейлы. Питеру вспомнился Стайлз времён, когда тот ради Скотта корпел над исследованиями, глотая знания крупица за крупицей, неуклюже пробираясь сквозь мифы и неприглядную правду о мире, где оборотни оказались меньшим из зол.       Не замечая, что Питер стоит в дверном проеме, Стайлз продолжал сосредоточенно читать. Воспоминания, должно быть, нахлынули и на него. Питер задумался, скучает ли Стайлз по приключениям (Дерек назвал бы их влипанием в неприятности) так же сильно, как Питер. Не то чтоб в его жизни и сейчас была тишь да гладь. Стайлз, несмотря ни на что, просто человек; он мог без оглядки покинуть мир чудовищ. Питер же напротив навсегда с ним связан, пусть и цепная реакция, вызванная чередой событий в Бейкон Хиллс много лет назад, утихла. — Соскучился по приключениям, да?       Стайлз резко поднял голову, вздрогнув всем телом. Тревожная настороженность, вошедшая в привычку из-за жизни на улицах неблагополучных районов, читалась в языке его тела. — Нет, — пробубнил Стайлз, закрывая старинную книгу. — Может быть. Но не скучаю по постоянной угрозе смерти.       Питер подумывает сказать Стайлзу, что то, чем он занимается теперь, без раздумий бросаясь в постель к первым встречным, столь же рискованно, если не хуже. Сражаться с чудищами на мечах — это опасность из мира комиксов. Гадать, не социопат ли твой клиент, у которого есть наркотики и который заигрывается с удушением в постели — это опасность, о которой не расскажут ни комиксы, ни воскресные мультфильмы. — Тебе стоит сходить к врачу, — советует Питер. Ему показалось, что произнес он это без грубости, но Стайлз всё равно напрягся. — Чо? Нет! — Я знаю одного хорошего, — стал успокаивать его Питер. — У тебя могут быть болезни, сам же знаешь... — Блять, ты меня слышал? — вклинился Стайлз. Как он может переходить от спокойного чтения к неистовству, Питер не понимал. Эта переменчивость, вероятно, еще один побочный эффект уличной жизни. — Нет. — И тебе нужна новая одежда, — невозмутимо добавил Питер. Он заметил, как Стайлз стал разглядывать свой наряд — одну из старых рубашек Питера и ещё более старые спортивные брюки, и, кажется, неосознанно свернулся калачиком. — Нет, — говорит Стайлз снова. — Ничего мне не нужно.       Питер наблюдает за тем, как молодой человек запихивает книгу обратно под кровать. На мгновение задумывается: интерес Стайлза к гримуару не имеет никакого отношения к сверхъестественному, а скорее напоминает о том времени, когда у него были верные друзья. Люди, готовые ради него на всё. Такие убеждения опасны. — Тебе страшно выходить из дома? — прошелестел Питер и, увидев как напряглись плечи Стайлза, почувствовал, что попал прямо в яблочко. — Боишься столкнуться с бывшим бойфрендом? Ты же понимаешь, что я тоже там буду, да?       Хейл подумывает показать Стайлзу когти в доказательство того, что у него нет причин бояться темпераментных клиентов, когда на его стороне безнравственный оборотень, но решает, что Стайлз, скорее всего, испугается сам. Питер не раз думал о том, что Стайлз стал походить на оленя, попавшего под угрожающий свет автомобильных фар. — Мне будет неловко, — проворчал Стайлз. — И мне не нужно, чтобы ты платил за мои медицинские счета и одежду, как будто... как будто ты мой папа. — Я запишу на твой счет, — сказал Питер, но в мыслях решил, что никогда не захочет, чтобы кто-то увидел, как он собирает долги со Стайлза Стилински. В этом есть что-то из ряда вон выходящее. — Ты должен хотя бы узнать, чист ли ты. — От чего, ЗППП? — По-моему, теперь это называется ИППП, — ответил Питер. — Но да, тебе надо узнать, — он нахмурил брови. — Как ты можешь предлагать себя, когда не знаешь, чем можешь заразить? — Большое спасибо, я предохраняюсь.       Питер думает, похвалить ли Стайлза за это, или тот только взбесится. Скорее всего, верно и то, и другое, думает Питер. — Возьми с полки пирожок, — говорит он, и секундой позже в глазах Стайлза загорается ожидаемая вспышка гнева. — Делов на полдня. Мне надо пообещать купить тебе мороженое, чтоб ты согласился? — Какой же ты придурок, — Стайлз фыркнул себе под нос. — Я пойду. Но не ради тебя. — Почему я не удивлен? — пробормотал Питер. — Я запишу тебя на приём.

***

      В кабинете врача все бело и стерильно. Врач, как и было обещано, профессионал, а Стайлз в ужасе.       В последний свой поход к врачу он был с отцом. Тот стоял в нескольких футах от него, нахмурившись, как всегда в медицинских учреждениях, и словно переживал горькое прошлое. Раньше Стайлзу хотелось поскорее уйти из больницы, гадко становилось от неприятных воспоминаний о запахах лекарств и разговорах по телефону — рефлекс, от которого тело так и не избавилось. Его ноги беспокойно ерзают по скрипучей койке, на которой он сидит, так и хочется вскочить и уйти.       В приемной Стайлз увидел мужчину, который, казалось, придерживал половину своего мозга салфеткой; мальчика, который задрал штанину, обнажая большой слюнявый укус животного на лодыжке; и женщину с такой жуткой глазной инфекцией, что, казалось, ее глазное яблоко раздулось до размеров пляжного мяча; и все равно — он чувствовал себя самым грязным существом в комнате. Достойным осуждения.       И его осудят, он это точно знает. Неважно, что Питер шепнул врачу перед приёмом, Стайлз понимал, что значило выражение его лица, когда он пытался подсчитать количество своих сексуальных партнеров только за последний год. Глаза, они выдают его с головой. Губы, не дрогнув, изогнутся в ответ на следующий вопрос, но глаза не моргнут, они говорили: «‎Грязная уличная шлюха»‎.       Дверь открылась, вернулся доктор, на этот раз с Питером. — Хорошо, мистер Стилински, — сказал доктор. У него стоическое выражение лица, которое не дрогнуло ни разу, даже когда Стайлз перечислил список своих любовников, приблизительное количество алкоголя, которое выпивает в неделю, и словно все его мысли были надежно укрыты под маской врача. — Я выяснил все, что нужно.       Стайлз рад, что тыканье иглами и ватными дисками закончилось. Единственное, что могло бы сделать этот приём лучше — если бы на нем была одежда, а не бумажная тога. — Скоро мы получим ваши анализы, — сказал врач, не поднимая глаз от бумаг. Стайлз гадает, что там написано, а затем понимает, что ему все равно. — Мы позвоним вам, когда будут новости. — Теперь мне можно одеться? — спросил Стайлз. Питер делает шаг вперед и протягивает ему его — на самом деле Питера — свитер, что очень кстати. — Конечно, — ответил доктор уже после того, как Стайлз натянул свитер на голову. Врач оглядывается через плечо на Питера, а затем подходит поближе к Стайлзу. — Стайлз, — сказал он тихо, уже перестав пытаться правильно произнести его настоящее имя. — Если вам нужно с кем-нибудь поговорить о... — Я в порядке, — Стайлз перебил врача, прежде чем тот успел договорить. — Мне ничего не нужно.       Доктор впервые поднимает на него взгляд, и его бесстрастная маска идет трещиной. Его глаза беспокойно блеснули. Он, вероятно, думает, что знает историю Стайлза: сошедший с верного пути ребенок попал на улицу, моргнул и вдруг оказался заражен тремя неизлечимыми болезнями — и уверен, что ему нужны помощь, лечение и средства контрацепции. — Если будет нужно, — настаивал доктор, — вы можете прийти в любое время. — Конечно, — ответил Стайлз, сам в это не веря. — Ну, — доктор улыбнулся, отступил назад. — Просто не забывайте практиковать безопасный секс. И по возможности не спите ни с кем, пока не придут результаты. Просто чтобы не распространять то, что у вас может быть или не быть.       Стайлз не смог бы почувствовать больше осуждения, даже если бы на его лбу была прибита большая красная табличка с надписью «Проститутка низкого пошиба». Пока доктор просматривал остальные его бумаги, Стайлз ёрзал на смятой клеёнке. — Хм-м, — хмыкает он, опуская взгляд на свой планшет. Стайлз увидел каракули, оставленные медсестрой, которая опрашивала его ранее. Он наклоняется вперед, жалея, что не может разобрать эти каракули. — Рановато начали курить, да?       Что ж, очевидно, Стайлз все-таки мог почувствовать еще больше осуждения. Очень захотелось поделиться своими мыслями, дать понять доктору и его дурацкому планшету, что ему все равно, сколько разочарованных взглядов ему будет послано. — Это имеет какое-то отношение к делу?       Стайлз вскидывает голову, удивленный тем, что Питер заговорил, да еще в его защиту. — Конечно, — чопорно произнес доктор. — Со временем сигареты могут легко повредить... — Да-да, я знаю, — Стайлз уже слышал все это от матери Скотта, когда ему было восемь лет. Приходилось выслушивать ее лекции о вреде курения, пока она готовила ужин в своей рабочей форме. Стайлз потер рукой лицо, уже собирался уходить. — Можно мне немного аддералла? — У вас СДВГ? — Ну типа бля... — он замечает, как Питер за спиной доктора качает головой, и решает заткнуться. — Извините.       «‎Грязный ротик», — одними губами произносит Питер, и Стайлз хмурит брови. Хейл делает это снова, на этот раз ухмыляется.       Доктор ничего не замечает, дарит Стайлзу еще одну приветливую, но стерильную улыбку, делает новые заметки в планшете. Сколько вообще о нем можно написать? По его мнению, касаемо его проблем все просто и понятно. Он опускает взгляд на свои колени и секунду спустя спрашивает себя, кого, черт возьми, он обманывает. — Я уверен, что мы сможем это устроить, — сказал врач. — Что-нибудь еще?       «Я хочу уйти». — Думаю, это всё. — Отлично, — сказал доктор, наконец надел колпачок на ручку, что записывала его мнение о Стайлзе на полях бланка. «Скорее всего, он подхватил на улице какую-то дрянь, так что проверьте его кровь на всё, кроме ветрянки», — наверняка гласят записи. Стайлз ерзает на кушетке; чувствует, как холодеют обнаженные ноги под бумажным халатом. — Всё? — спросил Питер. — Пожалуй, всё, — сказал доктор и протянул Стайлзу для рукопожатия свою крепкую ладонь. — Приятно было познакомиться. Мы скоро захотим увидеть вас снова для обследования, о результатах анализа крови мы дадим знать.       Стайлз пожимает ему руку и, как ни странно, молится, чтобы анализы где-нибудь потерялись.

***

— Ну это было грубо и неприятно, — пробормотал Стайлз, когда дверь за ними закрылась. — Что со счетом? — Хм? — Я видел, как ты разговаривал с секретаршей в регистратуре, — сказал Стайлз. — Я знаю, что она спрашивала о моей страховке. — У тебя ее нет. — Я в курсе, — Стайлз делает паузу и останавливается, не дойдя машины. — Ты ей угрожал? Ты шантажировал ее из-за моего счета? — Скажи честно, — Питер пригвоздил его пристальным взглядом, — за какого человека ты меня принимаешь? — За ужасного.       Питер отпирает машину и открывает дверь. — Расслабься. Я сам заплатил.       Стайлз замер, его лицо в гневе исказилось. — Ахуеть, я поверить не могу, — Стайлз затопал к пассажирской стороне, а когда сел, захлопнул дверь с такой силой, что машину тряхнуло. — Я, блять, так и знал. Я так и знал. — Извини? — Я знал, что ты просто хочешь залезть мне в штаны. Платишь за всю мою фигню — это какой-то шантаж, чтобы я с тобой переспал. Ты, блять, отвратителен.       Питер хлопнул ресницами и всмотрелся в лобовое окно, просто чтобы убедиться, что не разверзся ад, а небо не мечет молнии. — Как думаешь, я смогу когда-нибудь ознакомиться с графиком перепадов твоего настроения?       Рука Стайлза находит грудь Питера, целясь в солнечное сплетение. Ощущение такое, будто кто-то бросил футбольный мяч в его грудь: быстрая и резкая боль. Оборотень поворачивается к Стайлзу, раздраженный чуть больше, чем секунду назад. — Иди на хер, — выплюнул Стайлз. Рук он не опустил, словно готовился к новому удару. — Это у тебя вместо катарсиса? — нахмурившись, спросил Питер. — Специально ведешь себя, как сумасшедший? Сколько раз мне повторить, что я не пытаюсь купить у тебя секс? — он, ощетинившись, выпрямился. — Мне нет нужды платить за секс, Стайлз. — Ну да, потому что ты такой клевый. — Тебе когда-нибудь надоест затевать бессмысленные ссоры?       Питер, признаться, несколько впечатлен. Стайлз как граната, маленькая, разрушительная и срабатывает на раз-два. — Если хочешь, я утоплю тебя в счетах и ​​долгах, — Питер улыбается во все зубы, наблюдая, как сердито Стайлз смотрит на него. — Как тебе такое? — Как же ты бесишь, — запыхтел Стайлз. — Я по сравнению с тобой просто ангел, лапушка. — Не называй меня так. — Стайлз, — Питер завел машину и, дав ей поработать на холостом ходу, повернулся к молодому человеку. — Я взял тебя к себе. Я решил вписать твою требующую особого ухода задницу в свою жизнь. Я знал, что на тебя придется потратиться.       Даже прозвучавшее из собственных уст заявление удивило Питера, если не смутило. Что, скажите на милость, Стайлз вообще привнес в его жизнь, кроме суеты, криков и вечно-плохого настроения? Почему Питер не выставил его за дверь и не запер ее, напоследок дав Стайлзу под зад? Звучит в стиле Питера.       Стайлз смотрит на свои колени. — Говоришь так, будто я домашний питомец, которого ты подобрал с улицы, — буркнул он. — Практически так и есть. Удивительно, что ты приучен к дому.       Стайлз бросает на него сердитый взгляд, наверное, по привычке. Стайлз вдруг осознал, что, скорее всего, не знает, как относиться к Питеру, как общаться с ним, ведь одна сторона его души благодарна, а другая еще в школьные годы научилась не доверять Питеру. — Ты меня специально провоцируешь? — Стайлз втягивает носом воздух. — Вовсе нет, — урчит мотор, напоминая о машине, и Питер переводит ее из режима «паркинг» в режим «драйв». — Извиниться не хочешь? — За что? — За то, что ударил меня. За то, что был непослушным мальчиком. — Ладно, — простонал Стайлз. — Я извинюсь, если и только если ты никогда больше не будешь называть меня так, — он искоса смотрит на Питера. — И ты это заслужил, и я знаю, что ты это знаешь. Тебе надо загладить вину за прошлое. — Ох, Стайлз, — вздыхает Питер, растягивая его имя, и выезжает с парковки. — Не зацикливайся на прошлом. Нам нужно начать с чистого листа. — Начать с чистого листа? А ты что же, изменился? — Изменился ты, — отметил Питер. — Что же до меня, тебе придется выяснить это самому. — Ха, — Стайлз разразился гаркающим смехом, как будто мысль о том, что попытка узнать, насколько за прошедшее время изменился Питер, будет долгой и изнурительной. — Может, и узнаю.

***

      Посещение врача было маленьким шагом, на который Стайлз нехотя согласился. Покупки одежды, походы по торговым центрам и роскошные путешествия — все это будет гораздо-гораздо позже.       Последнее, чего хочет Стайлз, так это быть избалованным Питером (вероятно, то была стратегия), чтобы в конечном итоге оказаться у него в долгу и без гроша в кармане. Кроме того, Питер ему, блять, не отец. Он ведь не просто так станет водить Стайлза по магазинам и заталкивать в примерочную с семью парами разных джинсов, а потом нетерпеливо стоять за занавеской. У него есть мотивы, которых Стайлз еще не разгадал.       Альтернатива, однако, ненамного лучше: носить одежду Питера.       Собственные вещи Стайлза быстро пришли в негодность после того, как промокли под дождем, а затем полежали, смятые и забытые, в корзине для белья, источая неприятный запах уличной жизни. Стайлз терпеливо ждал, что Питер пошутит о том, что Стайлз и так половину своего времени проводит голым, но этого так и не произошло. Вместо этого на кровати для Стайлза разложили поношенные футболки и спортивные брюки.       Это одни из немногих вещей Питера, что Стайлз видел, помимо очевидных, например, роскошной мебели и шампуня, которым он пользуется. Книги на полках — это еще одно окошко в жизнь Хейла, но что касается мелочей, то они настолько незначительны, что Стайлз не мог понять, зачем ему о них знать.       Все начинается невинно: за второй чашкой кофе он осматривает кухонные шкафчики. Так он узнал, что Питер — любитель органических продуктов и покупает дорогущий хумус. А еще у него есть коллекция сыров и машинка для нарезки лапши. Стайлзу кажется, что он заглядывает в его мозг (в небольшую его часть, но все-таки в мозг), пока роется в холодильнике.       Когда кружка с кофе опустела, он ушел в ванную под предлогом того, что нужно отлить. Так появилась возможность рассмотреть одеколоны, лосьоны после бритья и даже фен под раковиной внимательнее, чем в тот вечер, когда впервые принял здесь душ. Он представил себе Питера по утрам в ванной: как он одержимо укладывает волосы и брызгает одеколоном на шею. Эта фантазия смешит Стайлза.       Затем он идет в спальню. Кровать застелена, на белье ни единой складочки, а это значит, что — Питер один из тех людей, которых Стайлз никогда не понимал, которые считают, что есть какая-то польза в том, чтобы разложить простыни, что ночью будут путаться. А еще у него большой гардероб: целый стеллаж отведен под лакированную обувь, а на вешалках одни кожаные куртки. Это похоже на коллекцию из каталога GQ. Кажется, Стайлз моргнет, и тут запросто материализуется полуголый мужчина-модель, и, готовый к крупным планам, в окружении разных брендов, развалится у вешалок.       Есть у Питера и прикроватная тумбочка. Стайлз открывает ящик, прекрасно понимая, что копается в универсальном секс-шкафу, и находит именно то, что ожидал: смазку, презервативы и даже выуживает из глубины ящика несколько резиновых секс-игрушек. Стайлз видел и похуже (да что там, Стайлзу приходилось этим худшим пользоваться), но от этого зрелища у него внутри все равно что-то переворачивается. Он задвигает ящик и переключается на наполовину прочитанную книгу, что лежит у прикроватной лампы. Название книги — «Рецепты средиземноморской кухни», как будто Питер учится готовить. Как будто у него есть увлечение. — Ищешь что-то?       Стайлз резко обернулся, выронив книгу из рук. Питер стоял в дверном проеме и, нахмурив брови, смотрел на Стайлза так, словно был здесь бог знает сколько времени. — Мне просто было любопытно, — пробормотал Стайлз, возвращая книгу на место. — Любопытство кошку сгубило, знаешь, — сказал Питер. К счастью, его голос не звучит сердито, как ожидал того Стайлз, а ведь Питер застукал его роющимся в вещах. Питера это, кажется, даже позабавило, если не доконало. — Не знал, что ты шпионишь. — Нет, — тут же ответил Стайлз. Потом вспомнил, что этим он и занимался (в свое время у него был даже талант к этому), и почувствовал, как у него дергается челюсть. Когда он поднимает взгляд, то видит на лице Питера недоверчивое выражение. — Уже всё. — Ах. — Я просто искал одежду, — защищаясь, перебил Стайлз. — То, что на мне, можно выворачивать наизнанку только определенное количество раз.       Питер поднимает бровь. — Можно было просто спросить, — пробормотал он, повернулся к своему комоду и стал рыться в аккуратно сложенной одежде. Вытащил темный свитер с настолько глубоким V-образным вырезом, что Стайлз подумал, что пупок у него замерзнет. — А с вырезом поглубже есть? Чтоб у меня волосы на груди покрылись инеем? — Здесь тебе не Блумингдейлс, котёнок, — невесело выплюнул Питер, но все равно полез за новым свитером. На этот раз он бросает Стайлзу темно-синий, с V-образным вырезом, но значительно меньше. — Не называй меня так, — проворчал Стайлз и взял свитер в руки. Тот был такой мягкий, как будто он держит египетский кашемир стоимостью в пятьсот долларов. Это была безоговорочная победа свитера над поношенными носками Стайлза. — Можем заехать к тебе и забрать твои вещи, если хочешь, — предложил Питер, роясь в своей коллекции брюк. — Ты, наверное, соскучился по фланелевым рубашкам и дурацким футболкам.       Стайлз сжимает свитер в руках и замирает. — У меня больше нет жилья, — признался он, не сводя глаз с тонкой вязки свитера. — Я не смог платить за аренду. — Тебя выселили? — спросил Питер. — А что случилось со всеми твоими вещами? — Потерял, — прошептал Стайлз. Все, от одежды до незаменимых вещей и последних фотографий матери.       Питер глубоко вздыхает. — Тебе никогда не приходило в голову попросить новые вещи? — спросил Питер. — Видишь ли, недалеко от дома есть волшебное место под названием торговый центр... — Ой, заткнись, — проворчал Стайлз. — Я же сказал, что не хочу никуда выходить. — Я возьму тебя за руку, если тебе так страшно, — сказал Питер. — И ты можешь закрыть глаза… — Ладно! — снова вклинивается Стайлз, не желая слушать сардоническое замечание Питера. — Я пойду. Но только если ты заткнешься.       Раньше он часто бывал в торговых центрах. Они со Скоттом рыскали по магазинам Gap в поисках одежды по дешевке. Вот это были деньки. Разумеется, поход с Питером ничем не будет отличаться.       Стайлз проскальзывает мимо оборотня в дверь, удивляясь тому, насколько сдал, ведь раньше Стилински никогда не ловили на шпионаже. На долю секунды ему захотелось вновь отточить это ремесло, вспомнить старые приемчики, но скоро эта мысль была забыта.

***

      Несмотря на то, что именно Питер предложил сходить в торговый центр, сам он был не до конца уверен, что принял правильное решение сопроводить Стайлза.       Его стиль, если вкратце, не эволюционировал вообще. Стайлз не проявил ни малейшего интереса к советам Питера о том, как одеться как нормальный взрослый, а не как ребенок, который идет на площадку играть в мяч, что испортило Питеру настроение на весь день. Блейзеры, рубашки на пуговицах и свитера мягкой вязки были отвергнуты в пользу красных брюк и толстовок. Еще никто не производил хорошего впечатления, нарядившись в толстовку. — Стайлз, — Питер выдернул из рук Стайлза клетчатую рубашку. — Почему ты одеваешься так, будто у тебя есть ферма?       Стайлз выхватил рубашку обратно. — Извини, что я не одеваюсь как шестидесятилетний бизнесмен, — сказал Стилински, и, конечно же, он ни капли не раскаивался. — Ты должен быть счастлив. Я же пришел в этот дурацкий магазин.       Питеру не показалось, что Стайлз сильно возражал. День выдался неспешный, обеденный перерыв в будний день, и толпы людей в магазинах поредели, что, по-видимому, немного успокоило Стайлза, опасающегося встретить знакомые лица. Он с головой окунулся в мир футболок с музыкальными группами. На вершине стопки рубашек, перекинутых через руку Стайлза, из-под защитной клетчатой мерзости проглядывает футболка с Битлз. — Америка должна прекратить доить Битлз, — вздохнул оборотень. — Пошли дальше. — Я сделаю вид, что этого не слышал, — сказал Стайлз.       И взял футболку с My Chemical Romance, знаменуя конец терпения Питера. Тот вырывает ее из рук Стилински, сминает в кулаке и кивает головой в сторону южного конца магазина, где его ждут примерочные. — Хватит, — сказал Питер, почувствовав себя сломленным. — Иди, мерь свои вещи.       Стайлз не протестует, наверное, из-за тяжелой груды одежды, от которой уже устала рука. Ничего, ни одну вещь из тех, что висят у него на локте, Питер не стал бы уговаривать Стайлза надеть на свое тело. Оборотень идет вдоль стеллажей и смотрит, как Стайлз исчезает в одной из незанятых кабинок. Напротив, отодвинув занавеску, какой-то мальчик в приталенных джинсах и кожаной куртке рассматривает себя в большое зеркало. Питеру захотелось махнуться детьми.       Он поворачивается назад, туда, где под занавеской виднеются выскальзывающие из кроссовок ноги Стайлза. Оборотень ждет, что Стайлз сейчас появится перед ним в подростковой футболке и с глупой ухмылкой, которая, по воспоминаниям Питера, когда-то была будто навеки выгравирована на его лице. Но Стайлз не выходит. — Что так долго? — Питер сдается и резко стучит в соседнюю дверь, испытывая нездоровое чувство удовлетворения, когда слышит глухой стук и грохот, когда юноша с испугу спотыкается об одежду. — Я примеряю вещи! — кричит в ответ Стайлз. — А мне показаться не хочешь? — Нет!       Питер таким ответом доволен не остался. Отныне именно он оплачивает весь гардероб Стайлза, поэтому ему хотелось для начала увидеть катастрофу, которую представляет собой куча одинаковых кроссовок и футболок с забавными принтами, прежде чем отдать свою кредитную карту       Оборотень отдернул занавеску. — Какого хрена? — Стайлз заорал так громко, что женщина, ожидающая, когда ее сын выйдет из примерочной, бросила на Питера сердитый взгляд, как будто это он виноват, что Стайлз сквернословит. — Я ему не отец, — говорит Питер женщине, а затем снова поворачивается к Стайлзу, когда занавеску выдернули из его рук. — Стайлз, тут дети. Прекрати их развращать.       Стайлз, кажется, не слушает. Он пытается снова задвинуть занавеску, прижав одну руку к груди, чтобы спрятать обнаженный торс. Это всего лишь грудь, думает Питер, и скрывать ее нечего, но Стайлз ведет себя как обнаженная шестнадцатилетняя девчонка, за которой в раздевалке подглядывал Том. — Занято, — шипит Стайлз, пытаясь задернуть занавеску, но Питер держит крепко. — Питер. — Надо было подобрать джинсы по размеру, эти немного тесноваты, — бормочет Питер, разглядывая обтягивающие бедра Стайлза брюки. — У тебя совесть есть? Хоть немножко? — Стайлз стягивает рубашку через голову с нервозностью пойманного хищником кролика.       Он съеживается, натягивая футболку, но не раньше, чем Питер замечает что-то черное у него между лопатками. Это удивляет его, интригует, и прежде чем Питер успевает поинтересоваться, что это, он поддается желанию оттянуть пальцем футболку на спине Стайлза и обнажить метку.       Стайлз возмущенно обернулся. — Эй! — Расслабься, — пробормотал Питер, увидев то, что хотел. Он улыбается Стайлзу, даже когда тот злобно смотрит на него и отстраняется от любопытных рук. — Прикольная татуировка. Еще есть? — Твое какое дело? — рявкнул Стайлз. В нем опять проснулся разъяренный зверь. — Что означает число двадцать четыре? — Еще раз спрошу: тебе какое дело?       Питер не унимается, даже когда подслушивающая их недовольная тётка начинает все больше и больше раздражаться из-за их спора, как будто они лично портят ей впечатления от покупок, если судить по злобному пыхтению, срывающемуся с ее губ. Питер хмурится. — Ты — мое дело, — сказал он, потому что, раз он оплачивает счета Стайлза и готовит ему хлопья по утрам, то это его дело. — Что это значит?       Стайлз громко вздыхает. — Забей. — Если сделал татуировку на себе, то не надейся сохранить секрет. — Я не хотел, чтобы она стала, блять, темой для разговора, — рычит Стайлз. — Я вообще не хотел, чтобы ты ее увидел. — Двадцать четыре — число небольшое, — стал размышлять Питер. Лучше бы оставить эту тему, ведь Стайлз не заинтересован в продолжении разговора, но оборотень заинтересован, и у него есть преимущество: ему нет дела до манер и дружелюбия. — Со сколькими людьми ты спал? Полагаю, это число нужно обновить. — Хорошо! — с визгом перебил его Стайлз. — Если я тебе скажу, ты заткнешься? — Питер приподнимает бровь. Стайлз хватает ума понять, что это «да». — Это был номер моей футболки на лакроссе.       Ох. Не так интригующе или сексуально-извращенно, как Питер ожидал. — Ты не очень хорош в лакроссе, — вот что он в итоге выдал. Питер, кажется, не знал никого, кто хотел бы, чтобы ему постоянно напоминали о спорте, в котором он так и не преуспел в старшей школе, но зато тот был способом отвлечься от преследующих Стайлза чудовищ. — Спасибо, — сухо произнес Стайлз. — Это просто... Просто напоминает мне о лучших временах. — Лучшие времена? — Питер чуть не взвыл от смеха. — Что именно было лучше?       Насколько он помнит, Стайлз постоянно пребывал в состоянии смятения. От панических атак до потери друзей и потери самого себя, и все же он так скучает по этому времени, что вытатуировал на спине напоминание о своей юности. Питер на мгновение задумался, не романтизирует ли Стайлз свое прошлое, как это делают многие, ностальгируя о том, о чем не следовало, пытаясь склеить осколки счастья, когда совсем тошно.       Потом он тихо говорит: «У меня были все», — и все становится понятным.       Это заставляет Питера задуматься. Остался ли кто-нибудь в живых в Бейкон Хиллс? Может, город уже давно закрыт, и люди, и монстры потеряли всякую надежду? Неужели без друзей, семьи, близости так плохо? — А теперь? — Питер в полном замешательстве. — Почему ты уехал? — Я не хочу об этом говорить, — пробубнил Стайлз, а затем сунул в руки Питера охапку джинсов, рубашек и звенящих вешалок, прежде чем протиснуться мимо него из раздевалки. Женщина рядом с ними сейчас выглядит испуганной; наверное, напридумывала, что Стайлз только что вернулся с войны, а Питеру не охота ее разубеждать.       Из жалости, и только из жалости, он покупает Стайлзу эти ужасные футболки.

***

      В первый раз, когда Стайлзу заплатили за секс, он даже не понял, как это произошло.       Мужчина флиртовал с ним весь вечер, неуловимо скользя взглядом по телу, шепча ему на ухо какие-то глупости так близко, что Стайлз чувствовал прикосновение его губ к своей коже, а затем мужчина, разумеется, пригласил пойти с ним домой. Стайлз хотел отвлечься, ему нужно было что-то, что разбередит оцепенение, и он согласился.       Секс был нормальный, разве что немного неудобная поза и резкие толчки. Они — два человека, которые ничего не знали о телах друг друга, не знали, где находятся их самые чувствительные места; но секс есть секс, Стайлзу приятно было прилипнуть к простыни бедром и считать трещины на незнакомом потолке.       Удовлетворение улетучилось, когда, пошуршав в кармане своих отброшенных в сторонку джинсов, его спутник вложил Стайлзу в руку стодолларовую купюру и промямлил ему в щеку сонное «спасибо, ты был великолепен» вместо прощания.       Стайлз, спотыкаясь, выбежал из номера, как будто ему под рубашку, на голову и в рот высыпали лед. Сто долларов были смяты в кулаке, засосы на шее зудели комариными укусами. Еще десять минут Стайлз рыдал рядом с мусорным баком за захудалым мотелем.       После этого становится легче.

***

      Очерченный светом лампы робко приближался силуэт Стайлза. Он вышел из своей комнаты после ужина впервые за два дня.       Питер полулежал на диване, поставив босые ноги на подушки, а по телевизору шел какой-то черно-белый романтический фильм тридцатых годов, когда явился Стайлз. Это либо маленькое чудо, либо кошмар наяву, в зависимости от настроения Стайлза, но Питер сделал ставку на нечто иное, а не на привычное «Я положу тебе в могилу аконит, так что ты не упокоишься даже в загробной жизни», учитывая, что Стилински соизволил выйти из своей комнаты, чтобы пообщаться. — Черно-белое кино? — так обозначил Стайлз свое присутствие. Голос его был полон скептицизма. — Бля, ну ты и дед. — Добрый вечер, — громко произнес Питер. — Если можешь держать язык за зубами, не стесняйся, присоединяйся ко мне.       Стайлз колеблется, обдумывает. Его взгляд метнулся с телевизора на пустое кресло, затем на лестницу, ведущую обратно в коридор. Наконец он решился и осторожно устроился в свободном кресле, подтянув ноги к груди. — Ну и отстой, — стонет он. — Почему мы не можем посмотреть что-нибудь посовременнее? — Стайлз, — шепчет Питер, следя за сюжетом. — Язык.       Он угрожающе проводит пальцем по шее, и Стайлз прищуривает глаза. — Я болтун. Люблю поговорить во время просмотра. — Меня это не удивляет, — Питер ставит тарелку с чесночными гренками, которые только достал из духовки, Стайлзу на колени, чтобы хоть как-то заставить его замолчать, раз старое доброе игнорирование не помогает. Стайлз заглатывает наживку.       Фильм продолжается еще час, а затем плавно сменяется другой черно-белой классикой. Когда начался новый фильм, Стайлз не попросил переключить канал, и хотя он укутался в плед, который стянул с кресла, ни разу не уснул.       Питер задумался, какой была бы его жизнь, если бы каждый вечер проходил вот так: так спокойно, так легко — и поймал себя на мысли, что ему бы это очень нравилось. Даже со Стайлзом. Возможно, без него немного меньше. Пока неясно.

***

      Домашняя лихорадка наступила раньше, чем Стайлз ее ждал.       На улицах ему нужна была только крыша над головой. Здесь же, под вечно критическим взглядом Питера, он испытывает жгучее желание исследовать мир. Сделать что-нибудь эдакое. Доказать, что он взрослый и может заниматься взрослыми делами, например, выходить из дома и платить налоги. — Я подумал, что мог бы сходить за продуктами.       Он произносит это как бы невзначай, не отрываясь от кружки, надеясь, что Питер воспримет это нормально. Кофеварка перед Питером булькает, его застывшая спина скрывает машинку от чужих глаз. — Зачем? — после секундной паузы он сдвинулся с места и потянулся за чистой кружкой. — За тем, что людям нужна еда, чтобы не умереть.       Питер, нахмурившись, обернулся. — Если хочешь уйти, просто скажи. — Я не хочу, — сказал Стайлз и сам удивился, как это произнес. — Я просто хочу поесть. Что-нибудь, кроме органической чепухи, которой у тебя запас.       Губы Питера кривятся. За его спиной зашипела кофемашина, оповещая о готовности. Питер ловко просовывает руку и обхватывает пальцами чашку. — Я тоже могу сходить в магазин, — заметил Питер. — Но ты никогда не делился со мной своими предпочтениями в еде. — Питер, — Стайлз почувствовал, что разговор уходит в другую степь. — Я просто хочу немного прогуляться. Подышать свежим воздухом. Стряхнуть домашнюю лихорадку.       Питер смотрел на него суровым взглядом долгих тридцать секунд, пока от чашки к носу поднимался пар. Наверное, пытался уловить фальшь в словах Стайлза, понять, является ли это его гениальным планом: сбежать и присоединиться к бродячему цирку или вернуться к жизни уличной крысы. — Ты не можешь посадить меня на цепь, — напомнил Стайлз.       Питер хмыкнул в свою кружку. — Могу, — пробормотал он. — Но я человек милосердный.       Стайлз тяжело вздохнул, пожал плечами, приняв решение. — Я пошел, — твердо заявил он. — Нужно что-нибудь?       Питер буравит его взглядом, вероятно, прикидывая, как быстро он сможет обмотать Стайлза веревкой, прежде чем тот начнет сопротивляться, а может, спрашивает себя, сможет ли Стайлз выжить в одиночку в реальном мире. Он может — большое вам спасибо за беспокойство — и несколько лет прекрасно с этим справлялся.       Наконец Питер заговорил: — Кофе, — сказал он. — И чего-нибудь пожевать, — затем он лезет в задний карман, достает несколько купюр и протягивает Стайлзу. Он отдергивает руку в ту же секунду, когда Стайлз тянется к ней, и замирает. — Просто чтобы ты знал: это не деньги, чтобы ты мог сбежать с бродячим цирком.       Стайлз вырывает у оборотня деньги и засовывает купюры в карман. — Какой облом.       Он уходит прежде, чем Питер успевает передумать.

***

— Я вас откуда-то знаю?       Стайлз отрывается от выбора между двумя пачками хлопьев, и видит одного из своих старых клиентов в строгом костюме в тонкую полоску и с зализанными волосами.       При виде него Стайлз чуть не выронил коробку. Черт бы побрал его за то, что он решил сегодня выйти на улицу. Черт бы побрал этого мужика за то, что он подошел к Стайлзу. Черт бы побрал Питера за то, что он оказался прав, предупреждая не выходить одному. Почти сразу же жизнь, от которой он наконец-то почувствовал освобождение, жизнь, в которой он был по колено всего несколько недель назад, настигла его бешеной волной. — Вряд ли, — прохрипел Стайлз пересохшим ртом. — Ваше лицо мне кажется знакомым, — настаивал мужчина. Его взгляд блуждал по телу Стайлза, словно он пытался вспомнить, знакома ли ему еще какая-нибудь часть его тела. Стайлз тут же сунул кулаки в карманы. — Вы уверены? — На все сто, — Стайлз натянуто улыбнулся ему и попытался найти ближайший выход из этого диалога, схватил свою тележку побелевшими кулаками и стал везти ее из прохода. — Подождите, я уверен, что помню... — мужчина протягивает руку, чтобы дотронуться до Стайлза, обхватывает пальцами его запястье. Стайлз тут же отдергивает руку, жалея о своем поспешном решении в момент, когда видит, как в глазах мужчины вспыхивает огонек узнавания. — Ой.       Стайлз думает, что же делать дальше: убежать, чтобы успокоить бешеный стук сердца, или попросить мужчину произнести эти слова вслух.       Он не хочет стоять и ждать. Хватает свою тележку, колеса у нее скрипят, и разворачивает ее, выталкивая из прохода. Он мог бы остаться, мог бы наклониться поближе и ясно донести, что, о чем бы ни думал этот человек, Стайлз этим больше не занимается. Ни за сотню, ни за миллион. Ни ради сотен, ни ради миллионов. Прежний Стайлз, тот, что помоложе, устроил бы сцену, стал бы выкрикивать угрозы про проколотые презервативы и жгучую смазку, а Скотт бы оттаскивал его за грудки.       Стайлз пронесся через магазин в мгновение ока. Стайлза одолевает желание опустить голову и спрятать лицо, как будто все вокруг знают, кто он такой. Тут и женщина у прилавка с йогуртами, которая смотрит в его сторону так, будто видела его за работой в переулках; и мимо проходивший офицер окидывает его скептическим взглядом; и мужчина, которого Стайлз едва не сбил своей тележкой, вполне может оказаться тем, для кого он когда-то раздевался. Голова идет кругом. Внезапно Стайлзу захотелось лишь одного: стоять с закрытыми глазами, пока из памяти не сотрется вся прежняя жизнь, тогда-то он сможет принимать решения, от которых его не будет тошнить посреди супермаркета.       Но он не закрывает глаз, потому что, как бы ему ни хотелось укрыться от мира, тот никуда не денется, когда Стайлз, нетерпеливо постукивая ногой, поднимет веки. Ни нытье, ни желание, чтобы все изменилось, не поможет. Стайлз в конце концов уже взрослый человек. Он толкает тележку к ближайшей кассе, думая, что уже должен знать все это. — У вас все хорошо, дорогуша?       Стайлз вскидывает голову. Он не хочет, чтобы кто-то называл его дорогушей, и уж точно не хочет ворошить воспоминания о прозвищах, которыми его обзывали в постели, однако кассирша, морщинистая старуха, старается изо всех сил, пробивает продукты Стайлза с поистине леденящей душу скоростью, поэтому он пропускает это мимо ушей. — Хорошо, просто замечательно, — выдавливает он из себя, а кассирша не пристает, все пикает и пикает продуктами. Он оглядывается через плечо, словно ждет, что там с осуждающим взглядом стоит его клиент, готовясь устроить сцену, из-за которой весь магазин узнает, что тут проститутка. Но никого не оказывается, кроме футбольной мамаши, уговаривающей своих пятерых детей встать в очередь, но Стайлзу от этого не легче.       Дорога домой, когда пакеты режут в руки, а ноги торопливо топают по тротуару, ничуть не успокоила его. Стайлз пожалел, что не взял машину Питера, даже если прогулка выдалась бы короткой, зато он почувствовал бы безопасность за стенами, запертыми дверьми и крепкими окнами. Стайлзу казалось, что он стеклянный, словно все, мимо кого он проходит, знают его секреты. — Я вернулся, — крикнул Стайлз, проскользнув в дверь. Он отчего-то был ей признателен за то, что она захлопнулась за ним, ограждая от внешнего мира. Это даже смешно: как дом Питера Хейла может быть уютным и безопасным местом для Стайлза? — И года не прошло, — донесся нетерпеливый ответ Питера с кухни.       Он идет туда, чтобы занести покупки, но для начала пытается придать своему лицу спокойное, совершенно невозмутимое выражение, чтобы доказать Питеру, что он не такой уж маленький человечек и способен сделать что-то такое простое, как купить продукты. Он не хочет отвечать на его вопросы о том, как все прошло, но предпочтет это, чем слушать самодовольное «я же тебе говорил». — Я не спешил, — сказал Стайлз. — А чем ты занимался, пока я закупался для семьи?       Питер не смеется, даже не фыркает на глупую шутку Стайлза. Когда Стайлз смотрит на него, он хмурится. — Что случилось?       Стайлз ставит пакеты на стол. — С чего ты решил, что что-то не так? — Ты правда думаешь, что я не чую запах паники от тебя?       Стайлз тут же сдулся. — Радости жизни с оборотнем, — сухо пробормотал он, ущипнув себя за переносицу. — Я почти забыл.       Питер поднимается на ноги, отодвигает стул. — Что стряслось?       Стайлз качает головой. Он возвращается к покупкам, вытаскивает из пакета коробку с печеньем Орео. — Ничего, — ответил он. — Столкнулся кое с кем. — С кем? – Какой-то мужик. Он знал, кто я.       В глазах Питера мгновенно вспыхивает что-то смертоносное. Стайлз отступил назад, уже почти рефлекторно. — Надо было пойти с тобой. — Он ничего не сделал, — сказал Стайлз, и столешница врезалась ему в спину. Питер внимательно наблюдает за ним, но решает ничего не говорить о его бурной реакции. — Просто допытывался, кто я такой. Он догадался, но к тому времени я успел удрать оттуда.       Юноша проводит ладонью по лбу, чувствуя на себе пристальный взгляд Питера. — Он тебя домогался? — тихим голосом спросил Питер. — Что случилось? — Блять, ты успокоишься вообще? — Стайлз резко обернулся. — Перестань так остро реагировать. Ничего он не сделал.       Питер, конечно, ни хрена не успокаивается. Стайлз видит, он взвинчивает себя: его глаза вспыхивают на одну пугающую наносекунду. — Хочешь, убью его? — Питер предложил это так, словно для него это такая же обыденность, как выпить чаю, что поистине ужасает. — Ради бога, нет, — резко ответил Стайлз. — Почему ты вообще... — он оборвал себя, занял руки, запихивая в шкаф коробку с хлопьями. — Ты этим занимаешься? — Чем? Убийствами людей? — Да, — говорит Стайлз. — Просто хочу быть готовым к тому, что за тобой придет полиция. — Я гарантирую тебе, что если кого-нибудь убью, меня не поймают, — сказал Питер. — В прошлый раз не поймали. — Точно. Я и забыл, как ты хорошо это умеешь, — пробормотал Стайлз, обращаясь к хлопьям, и отодвинул в сторону дорогущие крекеры Питера, чтобы освободить место для чипсов. — Так мне следует приготовиться к тому, что Дерек явится, чтобы разорвать тебе горло? — Ну Дерек уже повзрослел. — Дерек повзрослел? — Стайлз решил не продолжать эту тему. — Пофиг. Не будем об этом. — Хорошо, потому что мы говорили о тебе.       Чужая рука ложится Стайлзу на поясницу, и он вздрагивает, словно его коснулись раскаленной кочергой; дрожит каждая клеточка его тела, словно от избытка кофеина. Через мгновение после он смутился, и, оглянувшись через плечо, он увидел, как Питер, нахмурив брови, осторожно убирает руки. — Извини, — сказал Стайлз, стараясь выкинуть это из головы. — Все в порядке, — прошелестел Питер, но голос прозвучал так, будто он сейчас занимается психоанализом Стайлза и всех его отличительных особенностей, отмечая, как дрожат его руки и как он сжимается всем телом. — Ты забыл кофе. — Что? — Я просил тебя купить мне кофе, — заметил Питер. — Блин, забыл,— вздохнул Стайлз. — Совсем вылетело из головы, когда... — он запнулся. — Неважно.       Какая-то часть его хочет поделиться подробностями, хоть и знает, что Питер будет недоволен, словно Стайлз — это его ответственность. Другая часть цепляется за гордость, которая, кажется, в последнее время доставляет ему больше неприятностей, и которую не хочет обронить перед Питером. Как эти две половины в нем сосуществуют, не борясь за доминирование, Стайлз не понимает. — Хотя бы опиши мне его, — сказал Питер. — Все, что помнишь. — Не буду. — Почему это? — Может быть, потому что я не хочу быть соучастником убийства, — сказал Стайлз, бесцеремонно распихивая продукты по шкафчикам. Он наверняка нарушил систему расстановки в кладовой Питера, организованную до того дотошно, что продукты стоят чуть ли не в алфавитном порядке, но Стайлз хотя бы смог занять руки. — Забей.       Питер забил. Либо выжидает, пока Стайлз перестанет пассивно-агрессивно запихивать йогурт в холодильник, чтобы опять попытаться вытянуть из него подробности. Чужая рука вновь касается его, прямо между лопаток, и на этот раз Стайлз знает, что сейчас произойдет. — В следующий раз, — низким голосом проговорил Питер, — я иду с тобой.       Ладонь на спине Стайлза была теплой. Он согласился.

***

      Во второй раз у него была цель.       Неясная, непродуманная, но тем не менее цель. Было поздно. Слишком поздно для того, чтобы на улицах царило что-то, кроме разврата. Стайлз стоял на одном месте, на углу бара, наблюдал за тем, как приходят и уходят, громко смеются пьяные клиенты. Ему немного не хватает денег, и он не отказался бы от небольшого бонуса, поэтому он медлит, смотрит, ждет.       Ждать пришлось всего семь минут. Мимо прошла пара, за ней группа студентов. Затем одинокий мужчина, он остановился, чтоб посмотреть на Стайлза, когда его силуэт залил свет открывшейся двери бара. Мужчина подошел ближе, и сердце Стайлза забилось быстрее. — Не видел тебя здесь раньше, — сказал мужчина голосом, в котором был намек. — Я тут недавно, — ответил Стайлз. — Пару месяцев. — Круто, — сказал незнакомец, одним словом ясно дал понять, что светская беседа его не интересует. — Хочешь сигарету?       Стайлз никогда раньше не курил, а его инстинкт подсказывал отказаться, но, с другой стороны, до прошлой недели ему никогда не платили за секс, так что все когда-нибудь бывает впервые. — Конечно, — ответил Стайлз, и мгновение спустя меж его пальцев проскользнула уже зажженная сигарета. Он поднес ее к губам, мужчина голодным взглядом наблюдал за тем, как он зажимает ее в губах. — Ну так, э-э, — будто в трансе произнес незнакомец. — Как тебе идея завалиться на ночь ко мне?       Стайлз стал прощупывать почву. Сигарета обжигала ему рот. — Мы классно проведем время. — Охотно верю, — улыбка расплылась на лице мужчины. — Сколько?       На это и рассчитывал Стайлз, но то, что кто-то все-таки заглотил наживку, ударило его пощечиной: он походит на уличную проститутку.       Стайлз сопротивлялся желанию выкашлять легкое, когда сигаретный дым проник в дыхательные пути. Стайлз назвал цифру наугад: — Двести.       Ухмылка мужчины стала шире. Стайлз задумался, не слишком ли дешево себя продал, или, может быть, у этого мужика был опыт в дорогих ночных развлечениях, и он остался доволен сделкой. Стайлз задался вопросом, разумно ли поступил или совсем наоборот. — Звучит заманчиво, — сказал мужчина. Его ладонь легла на внутреннюю сторону бедра Стайлза, затем, секундой позже, на промежность. Стайлз чуть не отшатнулся. Никогда прежде прикосновения не были для него такими торопливыми, такими бессмысленными, такими бездумными. Другая рука подобралась к его талии, не позволив сдвинуться. В этих руках не чувствовались ни защита, ни ласка, ни что-либо другое, а только требование отдаться. — Ну пошли, — сказал Стайлз и сделал последний глоток воздуха, перед тем как прыгнуть в омут с головой.

***

      В четверг позвонили.       Стайлз услышал, как звонит телефон, из своей комнаты, где, накрывшись одеялом, читал книгу. Через несколько секунд послышалось приглушенное бормотание Питера, который ответил на звонок. Затем раздался стук в дверь. Питер спросил, как он себя чувствует, и Стайлз рывком распахнул дверь. — Это тебя, — сказал Питер, протягивая ему телефон.       Вмиг Стайлза пронзила вспышка нервного потрясения. Кто знает, что он здесь? Кто выследил его и что хотят сказать? Это Скотт, или Айзек, или Лидия, или кто-нибудь еще, с кем ему так хотелось поговорить, когда в промозглый день он сидел на обочине, и они позвонили, чтобы накричать на него, отругать за то, что ушел? — Кто это? — шепотом сказал Стайлз на случай, если телефон уловит его голос. — Доктор, — ответил Питер и протолкнул телефон дальше. — И он не будет ждать.       Совершенно новое чувство охватывает Стайлза, не менее нервное. Видимо, пришли результаты анализов, и, конечно, Стайлзу не позвонили бы, если бы не обнаружили что-то ужасное. Хорошие новости в виде таблицы можно отправить по почте. Плохие новости — вот для чего нужен телефон, вот для чего нужен тихий, успокаивающий голос медсестры: чтобы аккуратно сообщить, что Стайлз умрет через несколько месяцев. Стайлз сглатывает и пытается подготовиться к худшему. — Дерьмо, — сказал он и взял трубку. Питер взглянул на него с любопытством, как будто собрался подслушать разговор из коридора. Стайлзу даже захотелось, чтобы он так и сделал, просто чтобы не пришлось самому сообщать плохие новости и слышать, как они произносятся вслух. — Если ты умрешь, — непринужденным тоном обещает Питер, — я куплю тебе красивое надгробие. Из мрамора, если пожелаешь.       Стайлз захлопывает за ним дверь, чувствуя, как его сердце начинает стремительно колотиться. Внезапно каждое принятое до этого момента решение кажется глупым, опрометчивым и совершенно безрассудным. Стайлзу хочется стереть прошлое, особенно ночи в убогих мотелях. Чего стоили триста долларов, заработанные за одну ночь? В чем был смысл? Стайлза подташнивает, и что-то клокочет в груди, он прижимает телефон к уху. — Стайлз слушает, — сказал он. — Добрый день, Стайлз, — произнес знакомый, приветливый голос доктора, который Стайлз уже слышал неделю назад. — Просто хотел сообщить вам новости. — Я так и понял. — Сегодня они хорошие, — сказал врач. — Пришли результаты ваших анализов. ИППП у вас не нашли.       Рука, стискивавшая телефон словно когтями, расслабилась. Видно, подумал Стайлз, случаются еще чудеса в этом мире. — Слава богу, — сказал он потолку. Он ощутил невероятное облегчение от того, что ему не придется добавлять беременность к списку тревог, которые он копил в голове и вечно отодвигал на второй план. — Это хорошая новость. — Рад, что вы так считаете, — сказал доктор. Пауза, затем Стайлз слышит в трубке осторожный вздох. — Послушайте, Стайлз. Человек, с которым вы пришли, мистер Хейл. Он... вы в безопасности рядом с ним? Вы чувствуете себя в безопасности?       Стайлз открывает рот и закрывает его. Непреодолимое желание рассмеяться подкатывает к горлу. Как часто в его жизни (особенно в его кошмарном подростковом возрасте) Питер был причиной страхов Стайлза, если не упоминать, что за ним охотились и строили козни? В кои-то веки Питер не ответственен за ад, через который Стайлзу пришлось пройти. Он сдерживает смех. — Со мной все в порядке, док, — уверил Стайлз. — Я чувствую себя в полной безопасности. — Хорошо, — ответил врач. — Если что-нибудь случится, вы знаете, куда звонить.       На секунду Стайлз задумался, не прячется ли Питер за углом и не подслушивает ли. От этой мысли уголки губ поползли вверх. — Это он убедил меня пойти к врачу, так что... Удивительно, но он мне помог. — Приятно слышать, — доктор прочистил он горло, явно переходя на другую неудобную тему. — Вам нужны какие-нибудь... средства контрацепции? Защита?       Стайлз яростно закашлялся, хватаясь за свои отросшие волосы. Подумал, перерастет ли когда-нибудь привычку краснеть из-за таких безобидных вещей, как презервативы, особенно после того, как зарабатывал отсосом членов за деньги, но понял: что-то будет смущать его всегда, особенно если обсуждать это со взрослыми. — Нет, спасибо, — пролепетал Стайлз. — Я, э-э. Пытаюсь начать новую жизнь.       Вдруг пауза. Затем: — Это замечательно, — сказал врач. — Удачи вам.       Удачи. Как будто ему нужна она. Ему нужна стабильность во всех смыслах этого слова, и ужасно, что большую ее часть обеспечивает именно Питер. Иногда ему кажется, что это очень странный, очень яркий сон, ведь он просыпается в доме Питера, а ни одну из его конечностей не отрезали посреди ночи и не продали. — Спасибо, — сказал Стайлз вместо того, чтобы озвучить свои мысли: «Думаю, со мной все будет нормально, пока я остаюсь с мужиком, который часто являлся мне в кошмарах. Если только он не подмасливает меня, чтобы потом полакомиться». — До свидания.       Доктор вешает трубку, и тогда до Стайлза доходит: он вне опасности. Он здоров, и ему повезло гораздо больше, чем он того заслуживает, особенно если учесть, что со средней школы он не переставал искушать судьбу. У него, наверное, над головой висит табличка с надписью «Выдающийся мальчик, который может пережить все! Попытайте удачу, пожив его жизнью! Поглядите, как он чудом избежал смертельной опасности, и берите с собой попкорн!», как реклама шоу уродов, коим он и являлся. Может быть, Питер прав, и Стайлзу уже пора присоединиться к цирку.       К удивлению Стайлза, когда он открыл дверь и стал осматривать коридор, ища глазами подслушивающего его Питера, никого не нашел. Он ждал, что Питер затаится, станет подслушивать, как обычно наплевав на личные границы Стайлза, но мужчина обозначил свое местонахождение густым запахом готовящихся овощей.       Стайлз замер на миг и чуть не вприпрыжку пронесся по коридору. С плеч будто свалился тяжкий груз, Стайлзу не было так свободно уже несколько недель. Его поразило откровение: ему хочется найти Питера и поделиться с ним хорошими новостями. Всего несколько недель назад главным приоритетом Стайлза было как можно больше времени проводить в гостевой спальне, чтобы не замечать ни испытующих взглядов, ни нескончаемых вопросов Питера, а теперь же Стайлз ищет его, чтобы поделиться радостью. Наверное, это стокгольмский синдром, с изумлением думает Стайлз, или, может быть, желание пообщаться с ближайшим человеком, даже если этот человек — конченный мудак.       Что ж, Стайлз хочет поговорить с Питером, показать свое хорошее настроение и поглядеть, как тот готовит ужин. Не так уж странно чувствовать необъяснимую связь со своим благодетелем, когда тот предоставил кров, одежду, пищу и собственную кровать. «Трудно ненавидеть кого-то, кто платит за тебя кредиткой», — оправдывался Стайлз. — Ты как стервятник, — проворчал Питер, стоило только Стайлзу появиться на кухне. — Приходишь, только когда чуешь запах еды. — Доктор звонил, — торопливо бросил Стайлз. Хочется увидеть, вызовет ли эта новость у Питера улыбку, а не одну из тех привычных кривых, ядовитых ухмылок. — Пришли результаты моих анализов.       Питер, склонившийся над кастрюлей, не переставал помешивать. Было бы обидно, если б не глубокая складка, которую Стайлз заметил у него между глаз. Запах супа, аппетитный и насыщенный, наполняет воздух. — Новости плохие или хорошие? — поинтересовался Питер. — Я чист, — заявил Стайлз. Впервые за долгое время ему хочется улыбнуться. Светлой улыбкой, а не искаженной сарказмом или той, которую он наряжает вместо маски блаженства для клиентов, которых развлекал. То, что он почувствовал это в присутствии Питера, слегка настораживало, почти так же, как и желание поделиться с ним своими хорошими новостями. — Тебе невероятно повезло, — сказал ему Питер. — Ты это знаешь, да? — Я же говорил тебе, что предохраняюсь, — сказал Стайлз, но мысленно согласился с ним. Невезение длилось слишком долго, и вот она, первая белая полоса в его жизни. — И мне не надо бояться, что в моей духовке запечется пирожок. Переживать за пирожки тут будешь ты. Ну потому что ты у нас готовишь выпечку.       Губы Питера искривились. Он прислоняется бедром к духовке и, пока суп закипает, и наблюдает за Стайлзом. — Что? — спросил Стайлз, когда пристальный взгляд смягчился. — У тебя хорошее настроение, — заметил оборотень. — Я думал, ты разучился шутить.       «Я тоже», — думает Стайлз, но вместо ответа показывает Питеру средний палец. — Обидно, — сказал юноша. — Я веселый. — Я помню, — ответил Питер. Его взгляд мгновение блуждал, будто оборотень вспоминал все те ночи, когда им приходилось работать вместе, и Стайлз изо всех сил старался разрядить напряженную обстановку шутками. Стайлз тоже это помнит, и, наверное, не хуже. — Ты был таким доставучим. — Э! — Я просто рад, что ты не любитель каламбуров, — сказал Питер. — Я бы тебя придушил. — Ты больной, — ответил Стайлз, скорее по привычке. — И ты бы пожалел об этом.       Питер внимательно смотрит на него, словно решает. Потом говорит: — Да. Да, пожалел бы.

***

      Два дня спустя Питер принял внезапное решение, что нужно что-то изменить. Поэтому он красит стены в своей гостиной.       По правде говоря, ему было скучно. Жизнь без интриг не так весела, как вечера, полные дьявольских заговоров, особенно когда главный талант Питера не находит здесь применения. Но строить козни только ради козней в городе, где пик преступности приходится на студентов колледжа, что так и не научились соблюдать скоростной режим на шоссе, как-то грустно, да и бессмысленно. Поэтому Питер перекрашивает стену.       Темно-красный будто разговаривает с ним. Тяжело сдержаться, когда целый день глядишь на властный алый. Питер выбирает безопасный и разумный путь и покупает банку краски, вместо того чтобы разорвать горло почтальону. Дерек бы гордился.       Питер уже закрасил половину стены, когда Стайлз почувствовал едкий запах, вышел из своей комнаты и взглянул на Питера недоверчивым взглядом. — Что это? — спросил Стайлз. Он в спортивных штанах и в задравшейся ночной рубашке — идеальный наряд для того, чтобы взять кисть и заняться делом. — Пора сменить обстановку, — Питер макнул валик обратно в банку с краской. — Белая стена начинала... утомлять.       Стайлз, похоже, не понял смысла этого импровизированного ремонта, да оборотень от него этого и не ждет. — Почему не наймешь кого-нибудь, чтобы покрасил вместо тебя? — Я бы хотел, но, — Хейл пожал плечами, — могу просто убить. С самообладанием у меня беда, — он повернулся, чтобы посмотреть на лицо Стайлза, и обнаружил, что оно побелело от ужаса. — Я шучу. — Ого! — ужас почти тут же сменился ожесточением. — Иди на хер. — Что? Ты не хочешь быть посвящен в мои самые темные, потаенные мысли?       Стайлз театрально вздрогнул, чего Питер не оценил. — Ни за что. — Пусть так, — Питер мазнул валиком, проследил за тем, как влажная краска легла поверх предыдущего слоя, и наклонил голову, оценивая цвет, пытаясь решить, нравится ли он ему. — Я не нанял никого, потому что хочу, чтобы все было сделано правильно. — Они профессионалы. — Это обнадеживает, — Питер вздохнул и бросил взгляд на Стайлза. — Этот цвет тебе надоел? — Ты мне надоел, — тут же, как по рефлексу, ответил Стайлз. Питер даже удивлен, что Стайлз не упомянул и мать Питера в этом едком комментарии. — Нормальный он.       Питер смотрит на стену, прикидывает, сколько лет сможет терпеть темно-красный цвет. — Может, покрашу только одну стену для контраста, — размышлял он вслух. — Что скажешь?       Стайлз не отвечает. Когда наконец заговаривает, в его голосе слышатся раздраженные нотки, которые Питера больше не удивляют и не тревожат, потому что они звучат во всех их разговорах, причем без предупреждения. Впрочем, Питеру следовало бы удивиться, особенно если учесть, что в краске вряд ли есть что-то оскорбительное. — Почему ты спрашиваешь меня? — раздраженно спросил Стайлз. Наверное, красный — его самый нелюбимый цвет. Наверное, Питер должен был прочесть его мысли. — Я здесь не задержусь. — Куда именно ты собрался? — Я не знаю, — раздражение Стайлза, кажется, выросло, когда он понял, что у него нет ответа. — Я тут не навсегда поселился, так что мое мнение о цвете стен не имеет значения.       Питер мельком взглянул на его неловкую позу. — Ладно. Но только я сейчас напрямую спросил твое мнение, — подчеркнул Питер. —Тебе нравится красный или нет? — Зачем тебе? — упорствовал Стайлз. — За тем, по-видимому, — Питер причмокнул, — мое тело постоянно требует словесного спарринга и раздражающих подколов, просто чтобы поддерживать его в тонусе. Ответь на вопрос.       Стайлз, похоже, пошел в отказ. Как капризный ребенок, который не хочет идти к стоматологу, он скрещивает руки на груди, стараясь держаться подальше от краски, как будто расстояние может быть помехой разговору. Мгновение спустя от его сдержанности не остается и следа. — Слишком красное, — выпалил Стайлз. — На твоей стене будто была кровавая резня. Но тебе, наверное, так нравится.       Питеру бы заволноваться. Стайлз, видно, не настроен дружелюбно. Но оборотень не волнуется. Он даже испытывает облегчение от того, что Стайлз, по-видимому, не так плох и в состоянии выслушивать редкие вопросы, не впадая в истерику. — Значит, только одну стену, да? — пробормотал Питер, отступая на шаг назад. Стена была мерзкого красного цвета, как будто кто-то измазал ее томатным соусом, но Питера заверили, что цвет потемнеет и станет приятным бордовым. — Не стой столбом. — Ты ждешь, что я помогу?       Питер бросает ему валик, от которого Стайлз едва уворачивается. Валик задевает его руку и падает на пол, прежде чем юноша успевает его поймать. — А может, и нет. Твои рефлексы просто ужасны.       Стайлза это подстегивает. Он поднял валик, демонстрируя своей походкой новообретенную покорность, как будто Питеру всего-то нужно было подразнить Стайлза, чтобы он доказал, что он дееспособный человек и в состоянии следовать инструкциям.       Что ж. В нем было что-то такое, чего Питер не видел со времен его учебы в старшей школе: интерес к решению задач, в которых можно проявить себя. То, на что раньше Питер закатывал глаза, теперь показалось обнадеживающе знакомым. Теперь энтузиазм Стайлза доказать Питеру, что он ошибается в его неполноценности, кажется давно ожидаемым. — Никаких разводов, никаких пятен и не трогай потолок, — сказал ему Питер. — И не устраивай беспорядка.       Стайлз, однако, кажется, не слушает. Первым делом он обмакивает кисть в банку с краской и машет ею в Питера. На его футболке оказывается красное пятно, еще несколько брызг остаются на брюках. Ярко-красное. Липкое, кричащее красное. Питер сдержал порыв размазать краску, вместо этого бросил на Стайлза убийственный взгляд, но обнаружил, что тот хихикает сам с собой. — Это все, что ты можешь? — спросил Питер и повернулся к стене, ведь ответственный взрослый человек, и Стайлз сделал это еще раз. Краска со шлепком упала на спину оборотня. — Тебе идет, — сказал Стайлз. — Наводит на мысль, что я только что свершил над кем-то кровавую расправу. Я считаю, об этом следует предупреждать людей заранее.       Питер поворачивается и проводит валиком с краской по щеке Стайлза. От глаза к подбородку протянулась неровная и мокрая багровая полоса. У Стайлза отвисла челюсть, как будто он не ожидал этого от Питера. Стайлзу еще многое предстоит узнать. — Не провоцируй меня, Стайлз, — предупредил Питер, держа валик наготове. Стайлз еще решительнее, чем в первый раз, берет в руку кисть и мажет ею по волосам Питера.       После этого безумие разворачивается поразительно быстро. Питер хватает его за запястье и размазывает краску по груди. Стайлз берет оборотня за плечо и раскрашивает ему щетину. Каждое их движение было быстрым, расчетливым, чтобы успеть испачкать больше, пока один из них не отскочит, а кисти не оставят за собой вычурную линию. Краска на их коже быстро застывает коркой; ни один из них не успокаивается, закрашивая оставшиеся чистые места.       Питер ждет, что Стайлз отступит, отойдет, всякий раз, когда коснется его кожи, чтобы удержать на месте. Стайлз не отходит. Он, похоже, даже не замечает ничего. Он увлечен игрой, погоней, весельем. Кажется, еще чуть-чуть, и Стайлз разразится безудержным смехом, затрясется всем телом. Он совершенно не похож на того сердитого пацана, которым был всего несколько мгновений назад. — Ладно, сдаюсь, — Стайлз совсем запыхался. Питер сжимал его запястья, а весь его торс был перепачкан красным. — Я как будто повалялся на помидорной грядке.       Над его ртом красуется пятно, подтекающее к губам. Питер даже не помнит, как испачкал его там. Он протягивает руку, чтобы стереть кляксу большим пальцем, и Стайлз замирает. — Вообще-то, — сказал Питер. Краска не стирается начисто, а размазывается, превращаясь в боевую раскраску. — Ты похож на моего сообщника-убийцу. Так много крови.       Стайлз, застывший под чужими руками, моргнул один раз. Затем второй. Видимо, он, наконец, заметил, что они касаются друг друга. — Я остановлюсь на томатном фермере, — выдохнул Стайлз. Он не отстраняется. Такое ощущение, что Питер и сам не знал, чего хочет добиться.       Покраска стены кончилась в семь вечера с перерывом лишь на жирный ужин. Душ и стирка заняли гораздо больше времени.

***

      Запомнить очень легко.       Стайлзу хотелось бы не помнить вообще. Ему хотелось стереть всё, как стерлись многие из хороших воспоминаний, чтобы стать вроде стариков, что сидят на верандах, пытаясь вспомнить свою юность, но в голове у них всплывают лишь неясные фрагменты жизни. Однако воспоминания Стайлза словно кто-то высек на мозгу, а они ему не нужны.       Когда он сидит один, устроившись на своей (на самом деле Питера) мягкой шелковой постели, убежать от прошлого оказывается особенно тяжело. Ничто не отвлекает, кроме книг, а книги не затягивают, как прежде: Стайлзу выписали новый рецепт на аддералл. На улицах его всегда что-то отвлекало: шум, свист, погода, вращающийся мир.       Страшно. Стайлз сидит и думает о том, как недоволен сам собой и тем, к чему прикасались собственные руки; ему хочется спуститься вниз и поговорить с Питером по душам, просто чтобы думать о чем-нибудь другом. Его руки касались многих, а его тела касались многие. Он может столкнуться с бывшими клиентами, просто зайдя в продуктовый магазин. Мысль о том, чтобы вновь дотронуться до кого-то с намерением и с улыбкой, кажется теперь кошмаром. Нереалистичным.       Стайлз прикидывает, не станет ли Питер смеяться над ним, не пошутит ли вскользь о том, что Стайлз — подержанный товар и что Питер может выставить его за полцены в сезон гаражных распродаж. Приходится признать, что Питер был терпелив с ним, если не сказать, что на редкость любезен. Дом, еда, финансовая поддержка — Стайлз чувствует, что кто-то заботится о нем, даже если этот кто-то не произносит этого вслух. Стайлз не хочет слышать этих слов, потому что они официально подтвердят, что в тело Питера вторглись инопланетные силы и он больше не является самим собой.       Ему здесь нравится. Теплая постель, есть кухня. Так не хочется облажаться и все потерять.       Стайлз смотрит на сигарету, которую втихую выкуривает в окно (лень идти на задний двор), и думает, что начнет с этого. По одной привычке за раз.

***

      Первое, что слышит Питер, закрывая за собой входную дверь — это звяканье кастрюль. Он приходит к двум выводам, оба неутешительные: либо Стайлз готовит, либо Стайлз пьян. Оборотень закрывает глаза, считает до десяти и заходит за угол. — Блин, — увидев Питера, произнес Стайлз. Вот он, во всей своей красе, валяется на кухонном полу рядом с шестью разными кастрюлями и сковородками, что вывалились из шкафчика. — Я споткнулся.       Питер вздохнул, вспомнил, что за убийство может угодить в тюрьму, если не будет осторожен. — Ты нашел мой алкоголь, — сказал Питер, и ему не нужно подтверждение. У него в подвале стоял дорогущий винный стеллаж, а в шкафчике над холодильником — не менее дорогой крепкий алкоголь, а это значит... Стайлз что-то вынюхивает. Снова. — Тебе что, заняться нечем, кроме как рыться в чужих вещах? — Правда нечем, — сказал Стайлз, качая головой. — Больше ничего и не могу сделать.       Это даже близко не похоже на правду, от этого у Питера запульсировали виски. Он вспомнил Стайлза, каким он был много лет назад: безмозглым, безрассудным и бездумно храбрым. Вспомнил, как много думал о нем, когда он не раздражал его до чертиков, как быстро он перестал бояться Питера, так быстро, что не успел Питер моргнуть, как уже глядел в глаза тому, кто мог без труда сравниться с ним в остроумии. По правде, мало что изменилось, кроме времени, а с ним и чувств. Стайлз может быть каким угодно, Питер это знает. А Стайлз, видимо, нет. — Жалкое зрелище, — сказал Питер. — Особенно от тебя.       Стайлз снова попытался встать, но ничего не вышло, и он ударился коленями о кастрюли. — Ну и что это значит? — Сам подумай, — проворчал Питер. Он сделал шаг вперед, протянул руку, но Стайлз с неожиданной силой отбил ее. — Мудак, — прошипел он. — Вечно загадки загадываешь. Я что, недостоин нормального диалога? — Перестань обижаться на все, что я говорю, черт возьми. — Всего лишь несколько бутылок, — продолжил Стайлз; его глаза остекленели, как будто от трезвого мира его отделяла полупрозрачная завеса. — И я под алкашкой нормальный. — Это мои бутылки, — напомнил ему Питер. — Мои. Какого черта ты вообще пьешь?       Между бровями Стайлза пролегла складка. — Мне от этого легче, — он согнул пальцы, как будто между ними была зажата невидимая сигарета. — И мне нужно было отвлечься. — От чего? — Питер внимательно следит за его пальцами, за тем, как они норовят ухватиться за фильтр, чтобы поднести к губам. — Я завязываю, — сказал Стайлз, наконец возвращая пальцы в обычное положение. — Поправка: пытаюсь. Немного выпивки просто облегчит путь. — Прыгаем от одной зависимости к другой, — вздохнул Питер, скрещивая руки на груди. — Здорово.       Стайлз вдруг выпрямился, его взгляд ужесточился. — Хорош меня осуждать. Не все идеальны. И у некоторых есть совесть. — Думаешь, я идеален? — Питер приподнял бровь. — Я не осуждаю, — ну, может быть, немного. — Я удивляюсь, что ты не видишь свой потенциал.       Стайлз, кажется, не слушал. Его взгляд прикован к блестящему отражению в одной из многочисленных валяющихся рядом кастрюль, что поблескивала ручкой. Его пальцы обводят ее, прокатываются по ободку кастрюли. Стайлз не обращал на Питера внимания. У оборотня нет желания тратить время на разговор со стенкой. Хотя даже стена не так уж сильно испытывала бы его терпение.       Он подошел, поднял Стайлза, взвалил его на плечо и потащил в постель. Это показалось знакомым, совсем как несколько недель назад, когда Питер впервые увидел его развалившимся возле мусорного бака. — Не трогай меня, блять, — огрызнулся Стайлз, и Питер понял, что его терпение на исходе. — Хочешь, уроню тебя головой вниз? — выплюнул он, размышляя, не поцарапать ли когтями Стайлзу бок, чтобы до него дошло, что вести себя, как говнюк, совсем не мило. — Отъебись, — пробурчал Стайлз. Его дыхание обдало лицо Питера смесью джина (лучшего, черт бы его побрал) и сигаретного дыма. — Я этого не хотел. Это ты меня приютил.       К несчастью для Питера, у него не нашлось оправданий. Обхватив ноги Стайлза, сделанные будто из тающего мороженого, Питер задумался о том, что заставило его привести Стайлза в свой дом и настоять, чтобы он остался. Чувство вины за то, что похерил ему жизнь? Любопытство? Или, что наиболее вероятно, глубоко укоренившиеся желание вернуть в свою жизнь что-то, что напоминало бы ему о своем расцвете, о Бейкон Хиллс. — Заткнись. Хотя бы на несколько сраных секунд, — процедил сквозь зубы Питер. Вдруг рука Стайлза сжала его футболку, и он, споткнувшись, остановился. — Что такое?       Стайлз ничего не говорит. Его глаза бегают из стороны в сторону, как будто он не может понять, где верх, а где низ, потом его щеки зеленеют, и желание скинуть его на пол становится сильнее. — Нет, ты этого не сделаешь, — прорычал Питер, снова взвалил его себе на плечи и с силой потащил в ванную.       Возросшая скорость, кажется, подталкивает тошноту к горлу Стайлза, и он жалобно стонет, уткнувшись в руку мужчины. — Стой, — сказал он. — Я сейчас... — Я знаю, что ты сделаешь, — Питер толкнул дверь в ванную, и она с грохотом распахнулась, пропуская их.       Секундой позже Стайлз ссутулился над унитазом, осев на пол марионеткой без ниточек, и нагнулся к ободку. Секундой позже его вырвало (как раз вовремя, чтобы попасть в унитаз и не испортить Питеру ковры и вечер), и он опустил голову в унитаз.       Это напомнило оборотню, какой Стайлз еще ребенок, и, наверное, для Питера останется им навсегда. Он ведь тайком достает выпивку из шкафов, а потом выблевывает ее всю; он затевает бессмысленные споры и хлопает дверью своей комнаты; он принимает неправильные решения, и его нужно спасать. Питер без понятия, почему вызвался быть спасителем.       Он смотрит, как Стайлза снова рвет в унитаз, и слышит жалобный звук, когда юноша выкашливает дорогой ром. Надо прямо сейчас погладить Стайлза по волосам и похлопать по спинке? Питер понятия не имеет. Он делает единственное, что ему кажется подходящим сейчас, и со вздохом садится рядом со Стайлзом, прислонившись к раковине. — Что бы подумал твой отец? — сказал Питер.       Это был удар ниже пояса, он это понял мгновение спустя, когда на лице Стайлза проступила печаль, но удары ниже пояса — в этом Питер спец. Стайлз прижался лбом к фарфоровому борту. — Он умер, — сказал он в унитаз, прозвучало это неразборчиво, несчастно. — Что? — Он умер, — сказал Стайлз снова, на этот раз его голос дрожит от волнения. — Я бы никогда не ушел, если бы... — он осекся, зубы застучали. Что-то в нем казалось навеки сломленным, словно кто-то растоптал ему кости и растер в порошок его душу.       Питер никогда не умел исправлять людей. Он и теперь не знает, с чего начать. Он ничего не говорит. Конечно, у него есть и вопросы, и в запасе припасены саркастические комментарии, но оборотень решил их оставить при себе. Они приходят к нему в голову сами собой и словно по инстинкту слетают с языка, но Питер не хочет видеть реакцию Стайлза, то, как его рот искривится в отвращении, и как он посмотрит на Питера глазами, в которых не будет ничего, кроме разочарования. — Что, никаких комментариев? — Стайлз сплюнул и медленно, как будто шея стала безумно тяжелой, поднял голову от унитаза. — Никаких приколов? Пытаешься быть вежливым или просто теряешь хватку? — когда Питер ничего не сказал, не желая поддаваться на провокации пьяного юнца, нависшего над его унитазом, Стайлз тяжело вздохнул, ссора утихает так же быстро, как и началась. — Он умер не своей смертью. Он был слишком хорошим копом, чтобы его сгубило что-то, что не было... не было в пять раз сильнее его.       В его голосе что-то очень тяжелое, как будто слова давят на него камнем. Мгновение спустя до Питера дошло: — Ты винишь себя. — Блестящая дедукция, — сказал Стайлз. — Да, виню. Потому что это, блять, моя вина. — Ты рассказал ему все, что знал. — И что в этом хорошего? — рявкнул Стайлз. Разговор после рвоты, кажется, отрезвлял его. — Я должен был защитить его. Но был слишком занят, бегая по всему городу и изображая героя. Я был просто посмешищем.       Он сплевывает в унитаз, пытаясь избавиться от неприятного привкуса во рту. Питер думает, что ему сделать — что сделал бы такой, как Скотт, — и как отреагирует Стайлз. Питер пододвигается к нему, облокачивается на столешницу и встает, чтобы наполнить стакан водой из-под крана. Протягивает его Стайлзу. Вряд ли слова, утешительные или нет — это то, что ему сейчас нужно. — Спасибо, — пробормотал Стайлз, прополоскав рот. — Это ты убил его? — Что? — Или ты нанял кого-то, чтобы его убить? — Нет, долбоеб. — Тогда как это может быть твоей виной? — сказал Питер. — Перестань себя мариновать. — Я не маринуюсь, — сказал раздраженно Стайлз, голос у него жесткий. Было бы эффектнее, если бы его волосы не торчали во все стороны, будто он ловил ими сигналы из космоса, а голова не висела бы рядом с унитазом. — А ты думаешь, он бы хотел, чтобы ты пошел в шалавы? — Стайлз поморщился, но Питер продолжил: — Как ты думаешь, он бы хотел, чтобы его драгоценный мальчик жил на улице? Как думаешь, он сейчас улыбается в своей могиле? — Хватит, — огрызнулся Стайлз. Вид у него такой, будто он хочет врезать Питеру в челюсть, и он мог бы, если бы владел своим телом, но пьяная пелена на глазах затупляла рефлексы. — Заткнись уже. — И уж точно, — не останавливался Питер, не обращая на юношу внимания, — ему бы понравилось вернуться домой и увидеть, как тебя тошнит в ванной, потому что ты стащил все его спиртное. Он бы охренеть как гордился, каким человеком ты стал.       На этот раз Стайлз бьет его. Небрежно и быстро, неуклюжий удар кулаком в лицо, который кажется детским. Боль вспыхнула всего на миг и погасла. Питер сжимает челюсть и чувствует, как жар опаляет зажившую кожу. — Он бы не гордился тем, что я живу с оборотнем-убийцей, — сказал Стайлз с жаром в голосе. — Но ты на этом настоял. — Я никогда не говорил, что являюсь воплощением морали, — напомнил Питер. — А вот сын шерифа — да.       На этот раз он ловит в воздухе кулак Стайлза и успевает схватить его за запястье, прежде чем костяшки пальцев врежутся в щеку. Глаза Стайлза уже почти сверкают от гнева, гнева, что так легко спровоцировать. Питер поражен: если он только произнесет имя его отца, Стайлз попытается выцарапать ему глаза. — Я сказал, заткнись, черт возьми, — прорычал Стайлз, вырывая запястье. — Я знаю, что ему бы не понравилось, каким я стал. Мне самому, блять, не нравится. — Тогда сделай что-нибудь с этим уже, — сказал Питер. — Пьянством и нытьём ты ничего не добьешься.       Стайлз вдруг замер, бросил испепеляющий взгляд на Питера, во взоре застыла ярость. Питер прекрасно представляет себе его внутреннюю борьбу. Стайлз, наверное, сокрушается о том, что Питер, возможно, прав. Чем яснее он это осознает, тем больше ссутуливается, тем меньше выглядит, тем очевиднее кажется поверженным. Оборотень замечает, что Стайлз в его футболке, v-образным вырезом доходящей до груди. В одежде Питера Стайлз совсем маленький. Где-то на задворках сознания всплывает вопрос: почему Стайлз в его одежде, ведь Питер купил ему свою? — Я просто так это ненавижу, — прошептал Стайлз. — Все это. То, что сделал. Кем я стал.       Кажется, он вот-вот расплачется. Питер замирает. Он и так не знает, как вести себя с капризным алкоголиком, не говоря уже о том, как вести себя с рыдающим алкоголиком, но это ведь Стайлз. Он и так уже по уши в дерьме. Питер вздыхает и готовится сказать что-то, что, как он надеется, утешит, но Стайлз опережает его. — Я знаю, знаю, ты понятия не имеешь, что сказать, да? — сказал Стайлз. — Все в порядке. Я думаю, так будет лучше. — Что я ничего не говорю?       Стайлз пожал плечами. — Не знаю. Наверно. Кто-нибудь другой... попытался бы подбодрить меня, сказал бы, что все не так плохо. Я не хочу это слышать, потому что знаю: это ложь. — А ты полон оптимизма, — сухо заметил Питер.       Стайлз почти рассмеялся, опустошил стакан одним глотком. — А то, — он протягивает стакан Питеру. — Ещё. — А волшебное слово?       Стайлз нетерпеливо машет стаканом. — Не надо, — предупредил он. — Не начинай.       Питер сдался. Понял, что сейчас не время и не место дразнить. Несколько лет назад он никогда бы не прислушался к этой мысли, и, наверное, она бы даже не пришла к нему в голову. Раньше ему было бы очень весело наблюдать за тем, как Стайлз спотыкается о собственные шнурки, его тошнит на пол, а потом отключается на унитазе. Теперь же все, чего хочет Питер — это уложить его в постель, и он понятия не имеет почему. — Хорошо, — Питер еще раз налил воду из крана и сунул стакан в протянутую руку.       Даже Стайлз, кажется, удивился. — Что это? Питер Хейл добр ко мне? — юноша неуверенно покосился на Питера, словно пытался понять, не одержим ли тот демоном. — Могу ли я кому-нибудь рассказать об этом? — Ни одной живой душе, — прошелестел Питер. — Тебе нужно поспать. — У меня, наверное, галлюны,— сказал Стайлз в унитаз, и слова отдались эхом. — Что это сейчас было? Ты заботишься обо мне? — Я скорее съем траву с лужайки перед домом, чем отвечу «да» на этот вопрос, — сказал Питер. Стайлз был слишком занят водой, чтобы хмуриться и сердито смотреть на мужчину. — Может, я боюсь, что завтра утром ты будешь липнуть к унитазу, пока я принимаю душ. — Может, тебе нужен дом побольше? — Я думал, ты не хочешь места в моем доме. — Питер, — Стайлз неуклюже вложил стакан Питеру в руки, чуть не уронив его. Голос юноши прозвучал непривычно настойчиво. — Я реально ненавижу красный цвет. — ...ладно. — Естественно, я тоже хочу, чтоб у меня был свой дом, — Стайлз пристально глядел Питеру в глаза, как будто медлил что-то объяснить, и Питер на секунду задумался, будет ли Стайлз злиться из-за этого завтра, из-за правды, которую Питер уговорил его выложить, пока Стайлз был пьян. — Ты манипулируешь мной, — проворчал он, но Питер решил выслушать до конца. — Естественно, я хочу, чтобы мое мнение имело значение. Естественно, я хочу, чтобы у меня было место, где я чувствовал бы себя как дома, а не как в старом носке с мебелью. — Тогда почему...       Стайлз громко застонал, ударившись головой о стену, когда услышал начало вопроса. — Ты невнимательно слушаешь, — заныл он. Наверное, его бесило, что приходится все разжевывать. — Какой смысл мне здесь обживаться? Я не останусь. — Почему нет? — Потому что это не сработает, — голос Стайлза стал тихим, словно кто-то убавил громкость. — Я знаю, что не получится. Из-за тебя. — Я рад быть рядом, — сказал Питер.       Стайлз либо не слышит его, либо не хочет слышать. — Если мне здесь будет уютно, и мне здесь понравится, и ты мне понравишься, что произойдет, когда ты меня выгонишь? Что произойдет, когда я разозлюсь и уйду? — Тогда ты уйдешь. — Ты не понимаешь, — тихо проговорил Стайлз. Питер увидел в уголке его закрытых глаз капельку, что-то водянистое, норовящее скатиться по щеке. Стайлз прошептал следующую фразу так тихо, что Питеру пришлось напрячь слух, чтобы расслышать ее: — Тогда я буду скучать. Я устал по чему-то скучать.       «Тогда я буду скучать». По дому Питера, по комнате и жизни, которую Стайлз построил для себя здесь. Может быть, будет скучать даже по самому Питеру. Питер не помнит, чтобы по нему когда-нибудь скучали. Это чувство, горячее и сжимающее грудь, едва ли можно описать.       Подумать страшно. Не позволять себе привязываться из-за вероятности уйти и испытать боль потери, и страх от этой потери не оправиться, или что рядом не окажется кого-то вроде Питера, кто мог бы снова его подобрать. Питер поступает почти так же, только не позволяет себе привязаться, потому что не видит в этом смысла, не видит ценности связей без выгоды. Питер задумался, есть ли какая-то выгода в том, что Стайлз ему нравится, и когда не находит ни одной, то задается вопросом, какого черта Стайлз все равно нравится ему так сильно. — Ты очень… осознанный пьяница, — заметил Питер. — Я думал, ты будешь беззаботнее. Шутки про пенисы и все такое. — Хочешь, чтоб я пошутил про пенисы? — спросил Стайлз. Это немного разрядило обстановку, и Питер покачал головой. — Заманчивое предложение, но нет, — Питер поднялся на ноги, Стайлз проследил за ним. Его взгляд был печален, тосклив, словно он боялся остаться один в этой крошечной ванной. Питер протягивает ему ладонь. — Пошли. — Куда мы идем? — Стайлз все же взял его за руку. — К тебе в кровать, — сказал Питер, закинув его руку себе на плечо. — Если тебя стошнит на мои ковры, я тебя выселю.       Стайлз поднимает два пальца, словно хочет пообещать Питеру, что он этого не сделает, или наоборот сделает, просто чтобы побесить оборотня, к чему тот, впрочем, привык. Каковы бы ни были намерения Стайлза, он не озвучивает. Перед глазами снова поплыло. Юноша старался обуздать свой желудок, пока Питер тащил его по коридору. Стайлз легкий. Питер держит его за талию и замечает, какой он худенький. Оборотень стал прикидывать, сколько же еды придется затолкать в глотку Стайлза, уподобившись суетливой бабушке, чтобы он поправился.       Свободной рукой мужчина открывает дверь в комнату Стайлза, толкает ее, чтобы они оба могли в нее пройти. Хочется стукнуть Стайлза головой о косяк, один разочек, но Питер пока сдерживает это желание.       Ладонь Стайлза ползет вверх по футболке Питера и сжимает ткань в кулаке. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, и Питер тут же замечает позеленевшие щеки и остатки срыгнутого обеда на своих ботинках. Он шикает на Стайлза. — Не разговаривай, — сказал оборотень, прижав два пальца к открытому рту Стайлза. — Тебя вырвет.       Стайлз отводит пальцы Питера, хмурится, как упрямое дитё. — Не вырвет, — промямлил он. Его дыхание, густое от алкоголя, опалило лицо Питера. — Я просто хочу кое-что сказать. — Это может подождать, — сказал Питер.       Он толкает юношу на кровать, и тот плюхнулся вниз. В последнее время Стайлз кажется Питеру меньше, уязвимее, будто ему нужен защитник. Стайлз захныкал, явно был недоволен отказом: — Не уходи пока, — умолял Стайлз. — Спасибо.       Питер нахмурился. — Спасибо? — повторил мужчина. — За то, что ты не сволочь, — объяснил Стайлз. Ну что ж. — За то, что ты оказался не таким, каким я тебя представлял.       Это задело Питера неожиданно сильно. Надобно гордиться: в конце концов, если его считают сволочью, то это достижение. Эту силу можно использовать, чтобы не подпускать детей к своему газону и наводить ужас на бизнесменов.       Но Стайлз говорит не об этом. Стайлз имеет в виду, что Питер выше этого, что он не мразь, что он — дерзнем предположить — хороший. Хороший человек. Сама эта мысль оседает чем-то неприятным в голове Питера. Что он должен делать как хороший человек? Жертвовать на благотворительность? Спасать жизни? Неужели достаточно просто быть рядом со Стайлзом, чтобы причислить Питера к хорошим людям? — Ты несешь чушь, — пробормотал Питер. — Я нехороший человек.       Стайлз открывает глаза и смотрит прямо на него. — Я знаю, — на его лице появляется легкая улыбка. — Но ты добр ко мне.       Хм-м. Хорошо относится только к одному человеку. Остается надеяться, что это не испортит его зловещий образ. И молиться, что соседям не взбредет в голову приходить к нему и просить муку, когда она кончится. Если только Стайлз, один лишь Стайлз, Питер с этим смирится. — Это да, — сказал Питер. Он вытащил одеяло, что сбилось у Стайлза под ногами, и подтянул к его груди. — А теперь хватит болтать. — Хорошо, — согласился Стайлз.       И тут же отключился, даже не притворился, он закрыл глаза и тихонько задышал. Питер задумался, что еще он хотел сказать.

***

      Стайлз проснулся, и его охватило чувство, что он пропустил самую важную ночь в своей жизни.       Алкоголь в кои-то веки смилостивился над ним и не затуманил память. Стайлз помнит почти все. Он помнит, как говорил Питеру, что ему не все равно, что он будет скучать по нему, и слова эхом отскакивали от стенок ванной комнаты.       Во рту будто кто-то умер, но, как ни странно, не это кажется Стайлзу важным. Он сполз с постели. Нужно одеться, но кажется, что от одежды станет больно. Поэтому Стайлз натягивает пушистый банный халат, висевший в глубине шкафа — еще один предмет одежды, который пах Питером. Этот запах успокаивал Стайлза с тех пор, как отжал у Питера его лосьон после бритья.       Нужно пойти и объясниться. Нужно сказать Питеру, что он вовсе не привязался к нему, как могло показаться прошлой ночью. Что он не такой уж и психически неуравновешенный. Что он на пути к новой жизни.       Ладно, это будет ложью. Правда, однако, казалась пугающей, откровенной. Рассказать ее опасно.       Наверное, Стайлз не в себе, и Питер прав. Стайлзу кажется, что в один прекрасный день он лопнет от ненависти к тому, что вытворял. Может быть, Питер прав, и с этим надо как-то справиться.       Стайлз никогда не говорил, как сильно Питер помог ему на пути к исправлению. Эта мысль смущает даже больше, чем признаться, что он будет скучать по Питеру, когда в конце концов им придется расстаться. Питер тоже не в ладах с собой, он по-своему ненормальный, однако он помог Стайлзу. Поддержал его. Дал ему увидеть свет в конце очень длинного, очень грязного переулка, который раньше был его местом ночлега.       «Может быть, нет ничего постыдного в том, чтобы в ком-то нуждаться?», — думает Стайлз. — «Может быть, совершенно нормально хотеть, чтобы кто-то остался и был тебе нужен».       Стайлзу кажется, что он потерял счет времени. За окном не видно ничего, кроме темно-синего, почти черного неба, как будто Стайлз проспал с похмелья по меньшей мере сутки. А может, и больше. А может, Стайлз пролежал здесь несколько дней, его сердце вяло тикало в такт часам, пока юноша невольно прятался от окружающего мира. Нужно поесть, принять душ и проглотить пачку ибупрофена, чтобы унять головную боль.       Стайлз зарылся руками в карманы пушистого халата, что ласково его обнял, и спустился вниз. Здесь тихо, Питер читает книгу на диване. Стайлзу стало интересно, проверял ли его мужчина хоть раз за последние несколько часов. — Я жив, — объявил Стайлз с верхней ступеньки и стал спускаться по лестнице. — Спорим, ты думал, что потерял меня навсегда. — Ты очень громко храпишь во сне, — лениво бросил Питер, перелистывая страницу. — Если бы ты ушел из жизни, я бы услышал.       Стайлз сел рядом с ним и утонул в подушках. Он чувствовал себя так, будто проспал несколько дней, и, как ни странно, ему казалось, что мог бы проспать целую вечность. — У тебя найдется минутка? — спросил Стайлз, постукивая по корешку книги Питера.       Питер оторвал взгляд от книги, большим пальцем придержал нужную страницу. — Хочешь извиниться? — За что именно? — Стайлз отчетливо помнит, что его не стошнило на ковер. — За кражу моего дорогого алкоголя, — отругал его Питер. — Мне было неприятно. — Точно, — отмахнулся Стайлз. — Конечно. Извини. Но я хотел тебе сказать кое-что еще.       Питер воспринимает это как сигнал убрать книгу и кладет ее на журнальный столик. Стайлз чувствует, что под его внимательным взглядом начинает распаляться, внезапно осознав важность своих слов. — Сейчас будет отговорка, чтобы я знал, что ни в чем из того, что ты сказал ночью, нет ни капли правды? — с подозрением спросил оборотень. — Не-а, — Стайлз был пристыжен. Слова Питера были правдивы. — Я просто хотел прояснить ситуацию. Помнишь, я говорил тебе, что боюсь все потерять? — М-м-м. — Я решил просто сразу это сделать, — на одном дыхании выпалил Стайлз. — Потерять... всё. Чтобы потом не было страха. — Ты не хочешь уточнить? — спросил Питер. — Что ты имеешь в виду? — Я не знаю, — сказал Стайлз куда-то себе в колени. — Хорошая мебель.       Он гладит рукой диван. На ощупь очень мягко, совсем не походит на колючую обивку дивана в мотеле. Стайлз не лжет, ему будет этого не хватать. Но не так, как кое-что другое. — Мебель очень хорошая, — согласился Питер.       В горле Стайлза застряли слова. Громче звучит мысль «сейчас или никогда» и призывает Стайлза быть храбрее, чем сейчас, чем раньше. В былые времена, в дни, когда он был смелее, самым страшным, с чем ему приходилось сталкиваться, были чудища, смерть, проклятие. Сейчас страшнее. — Знаешь, я никогда не думал, что все будет именно так, — Стайлз забеспокоился, что как только начнет, слов уже не остановит. Он скажет сейчас, только очень внимательно будет следить за своим языком. — Я хотел возненавидеть тебя и просто уйти. — Она убьет тебя, — кивнул Питер с видом, который, наверное, должен считаться мудрым. — Ненависть тебя сожрет. — Кто ты, блин? Мистер Роджерс? — Стайлз понял, что над ним подшучивают. И он был благодарен, что атмосферу разрядили юмором. — Кто бы говорил. Ты сам всё ненавидишь. — Не всё.       Взгляд, которым Питер смотрит на Стайлза, кажется многозначительным. Стайлз подумал, почему же так долго ждал такого взгляда, когда поступки Питера говорят сами за себя, если не кричат во всеуслышание? Оборотень приютил его, дал ему кров, дал ему жизнь, ради всего Святого. Стайлзу больше объяснять и не надо. — Можно сделаю кое-что? — шепчет Стайлз. Питер недоверчиво смотрит на него. — А у меня потом останутся все конечности?       Стайлз кивает, немного пододвигаясь, на едва заметный дюйм. — Можно?       Питер посмотрел на него так, словно Стайлз, которого он знал в прошлом, никогда бы не попросил разрешения, и уж точно не у кого-то вроде него. Стайлзу хочется рассмеяться, потому что тот, прежний он, с головой бросался в опасности и постоянно был под угрозой, но Стайлз все равно отчаянно скучает по себе такому. — Можно, — прошептал Питер.       Стайлз прильнул к мужчине, движения рваные, неуверенные. Питер настороженно следит за каждым его движением, смотрит, как юноша придвигается так близко, что можно учуять тончайшие ароматы его лосьона после бритья. — А люди, которые живут в одном доме, — сказал Стайлз, сглотнув. Во рту было сухо. — Как думаешь, они когда-нибудь? Ну...       Он наклоняется, сердце стучит так громко, что кажется, будто в груди у него отбойный молоток, и сомкнутыми губами прижимается куда-то в челюсть Питера для единственного поцелуя. Щетина касается щеки Стайлза, и Питер замирает, как будто Стилински сейчас мог получить по лицу.       Тот отстраняется, разрываясь между порывом зарыться головой в подушку и желанием увидеть на лице Питера признаки эмоций: раздражения, удивления, растерянности. Стайлз делает глубокий вдох и выбирает последнее. — Нет уж, — пробормотал Питер, качая головой. Стайлз счел бы это за отказ, если бы Питер не наклонился, ровно настолько, чтобы его снова коснулись. — Я... Я раньше не жил с соседом, так что... Так что дай мне попробовать еще раз.       У Стайлза пиздецки сухо во рту. Он пытается сглотнуть, пытается вспомнить, как дышать, набирается храбрости, которой у шестнадцатилетнего Стайлза было в избытке, и целует Питера в шею, туда, где она переходит в подбородок.       Губами Стайлз чувствует, как Питер сглатывает, он совсем не двигался. Стайлз гадает, оценил бы сейчас ободряющее прикосновение руки к своей спине, или тело предало бы его и трусливо забилось обратно в одинокий угол. Он хочет это сделать. И может. — Хм, — произнес Питер очень тихо. — Попробуй... немного выше.       Стайлз отрывается от его горла и кивает. Он это сделает. У того Стайлза, которого все знали несколько недель назад, члены в глотке бывали каждую ночь. А вот это же совсем другое, будто важное. Он поднимается выше. — Вот так? — спрашивает Стайлз.       Питер кивает. Стайлзу кажется, что угроза удара миновала, но сердце с каждой секундой бьется громче и быстрее. Он может это сделать, он может это сделать. Поэтому наклоняется и делает.       Его не бьют. Его даже не отталкивают. Удивительное дело: Стайлз целует Питера Хейла, и мир не сдвигается с оси, и не взрывается космос. Три секунды теплого, целомудренного поцелуя, потом все заканчивается, губы Питера соскальзывают с губ юноши. — Ну как? — спросил Стайлз. Он разглядывает выражение лица Питера, которое почти неуловимо отличалось от прежнего. Стайлзу мгновение пытается определить, на что он смотрит, и понимает: Питер впечатлен.       Тот прочищает горло, а затем: — Тебе нужна практика.       Стайлз умолк, затем фыркнул. Лед треснул. Внезапно стало так легко, как не было секунду назад. Губы растянулись в улыбке: он здесь, на диване Питера, только что поцеловал его и выжил. — Это приглашение?       Питер улыбается в ответ, но улыбка выходит порочной, не такой, как у Стайлза. Это почему-то возбуждает, и Стайлз понимает, что ему отчаянно нужна психологическая помощь. Но беспокоиться об этом сейчас он не станет, ведь у него есть план. Пока храбрость в нем сильна, ничто не встанет на его пути. Стайлз чувствует себя сильным, сильнее, чем в последние месяцы, а может, и годы. Он только что сорвался в пропасть и остался цел и невредим. Посмотрим, как долго это продлится.       Он кладет руку на подбородок Питера, притягивает его к себе и дарит еще один поцелуй. Этот смелее предыдущего, и Стайлз вдруг понял, что его накрыло. Питер, должно быть, испытывает то же чувство, судя по тому, как он обнимает Стайлза за талию, и вдруг кажется, что их тела сливаются воедино, как две половинки спального мешка застегиваются на молнию.       И это приятно — удивительно, но правда, — что само по себе озадачивает. Стайлз был убежден, что после того, что он сделал, во что позволил себе превратиться, наслаждаться чужими прикосновениями просто невозможно, но Питер — именно Питер Хейл, а не любой другой человек — прижался к нему губами и заставил передумать. Его рука потянулась к лицу юноши, неожиданно мягкие кончики пальцев прошли по подбородку, мимо ключиц, пощекотав шею, и зарылись в отросшие волосы Стайлза. Какая глупость: он думает о том, что нужно подстричься, и, наверное, побриться, и, скорее всего, принять лекарство от синдрома дефицита внимания, потому что он не может сосредоточиться на том, что важно сейчас — на Питере, который его целует. Питер целует его, а Стайлз думал, что никогда больше не захочет, чтобы его целовали. Всё это кажется сном.       Их губы сомкнулись. Чувство, будто вернулся домой. Это самая безумная мысль, которая приходила Стайлзу в голову до сих пор. Она пьянит, и, наверное, Стайлз сходит с ума. Вдруг чужая ладонь скользнула по его бедру с едва читаемым подтекстом, и Стайлз отшатнулся, разрывая жаркий поцелуй. — Извини, — выдохнул Стайлз. Странное ощущение. Губы кажутся не такими, как прежде. Припухшими. Зацелованными. — Просто немножко... немножко торопимся.       Через секунду после того, как эти слова слетают с его губ, он закатил глаза. Ему уже далеко за двадцать, черт возьми, и его не так давно забрали с улицы, где он занимался проституцией, так что самое время отказаться от образа застенчивого девственника.       Ловкие пальцы, нежно взяв за подбородок, повернули его лицо к Питеру. Удивительно, что Питер умеет быть таким: умеет быть нежным, заботливым и милым, ведь обычно он напоминает пропитанный ядом сладкий торт. — Хватит извиняться, — потребовал Питер. — Неужели ты считаешь, что я не могу себя контролировать?       Одна половина Стайлза желала, чтобы Питер пал к его ногам и так его хотел, что при первом же касании языка к языку им бы обуял звериный голод. А вторая половина противоречила первой и испытывала бесконечное облегчение от того, что Питер не смеется над ним и не требует немедленного удовлетворения. Нынешний Стайлз, казалось, состоял из двух враждующих между собой сторон, а может быть, так и должен чувствовать себя человек. — Дело не в этом, — сказал Стайлз. — Просто мне кажется глупым вести себя так, будто мне снова шестнадцать, когда я... — он пытается придумать деликатную формулировку, но у него ничего не выходит. — Ну я бывал в том квартале. Много раз. — Я не твой клиент, — напомнил ему Питер. — Ты же понимаешь, что есть разница. — Мне просто нужно время, — сказал Стайлз. — А потом будут шпили-вили.       Из уст Питера вырывается что-то похожее на смех, и Стайлз смеется в ответ. На миг он завис, будто только что услышал сальную шуточку от одноклассника, а не от злого, измученного человека, которым он стал. Может быть, это значит, что есть еще надежда. — Ты идиот, — почти с любовью прошептал Питер. — У меня есть время. — А еще, может, алкоголь. Выпить не помешало бы.       Питер хмурится. — Разве мы не извлекли урок с прошлого раза? — он покачал головой. — Я спрятал от тебя весь алкоголь. — Мне что, двенадцать? — Когда ты пьян, кажется, что да. — Не говори об этом, — простонал Стайлз, проводя рукой по лбу. — Я до сих пор чувствую, что у меня похмелье.       Питер смотрел на него с любопытством. Пространство между ними, которое еще несколько секунд назад казалось немного больше, теперь сократилось из-за невысказанной близости. — Кстати, — сказал он, — я слышал интересную новость о том, что ты больше не будешь курить.       Стайлз вздохнул. От этих слов ему захотелось закурить. — Это упражнение на самоконтроль, — сказал он. — Что-то вроде того, что ты будешь делать, когда попытаешься не сорвать с меня штаны.       Питер фыркает. Невероятно приятно шутить о сексе, понимать его важность и заниматься им вместе. — Конечно, — пробормотал он. — Ты не будешь беситься из-за ломки? Мне запереть тебя сейчас или позже?       Стайлз поджимает губы. — Мне нужны постоянные поставки горячего кофе, сэндвичей и кто-нибудь, кто будет смотреть со мной «Мстителей», когда мне захочется. В любое время.       Питер приподнимает бровь. Кажется, он взвешивает варианты: согласиться или выгнать Стайлза навсегда. Стайлз одаривает его победной улыбкой, чтобы склонить чашу весов на свою сторону. Оборотень вздыхает. — С кем мне обсудить условия? — Мои люди свяжутся с вашими людьми, — говорит Стайлз. — Пойдет.

***

— Так что скажешь? — сказал Питер, размахивая ножницами так, что Стайлз испугался за сохранность своих глазных яблок. — Может, отрежем всё? — Нет, — решительно возразил Стайлз. — Лысым я буду выглядеть пиздец как нелепо. — Хм-м-м, — Питер медленно обходит стул со Стайлзом, изучая, с чем приходится работать. Потом запускает пальцы в волосы Стайлза, растрепывая отросшие пряди. — Но это все равно лучше, чем та неухоженная грива, которая у тебя сейчас. — Никакой лысины, — повторил Стайлз. — Могу я доверить тебе ножницы или как? — А ты как думаешь? — со зловещей ухмылкой проговорил Питер. Стайлз не доверял никому, кто сам себя прозвал парикмахером. — Думаю, мне пора бежать в горы, — сказал Стайлз. — Убери эту ухмылку со своего лица, — она становится только шире. — Ты собираешься убить меня этими ножницами? — Нет, — сказал Питер и, прежде чем Стайлз успел возразить, стал брызгать ему на голову водой, пока не намокли волосы, а со лба не закапало. Стайлз зашипел, утирая лицо рукавом. — Поаккуратнее, — сказал Стайлз, хватая за запястье руку, держащую ножницы над его головой. Мгновение спустя он осторожно отпускает запястье. — Не заставляй меня жалеть об этом. — Тс-с.       Ножницы задвигались. Звуки подтвердили. Влажные пряди волос стали сыпаться на Стайлза, щекоча его, приземляться ему на колени, падать на пол. Он даже не подозревал, как зарос, пока волосы не стали всё падать, и падать, и падать, подобно струям дождя. Питер кружился вокруг Стайлза, подрезая прядки. — Возможно, ты станешь на полкилограмма легче, когда я закончу, — весело пробормотал Питер, когда еще одна прядка упала на пол. — Боже, — Стайлз взглянул на валяющиеся у ножек стула волосы. — Ты точно знаешь, что делаешь? — Я слышу сомнение? — Да, блин!       Питер включает триммер. Это мало помогает Стайлзу не переживать, что он встанет с этого стула в таком виде, словно только что вышел из парикмахерской для заключенных. Бритва пробегает по затылку, аккуратно срезая лишнее, и Стайлз зажмуривается. — Расслабься, — упрекнул оборотень. В такой близости от уха Стайлза бритва тарахтит, как бензопила. — Они отрастут, — повторял себе под нос Стилински, — они отрастут, они отрастут.       Стайлз замолкает в тот момент, когда выключается бритва, и Питер не успевает прокомментировать его бубнёж. Стайлз наклоняет голову, словно пытаясь понять, изменилась ли густота его волос, и нерешительно поднимает руку, чтобы пригладить пряди у лба. — Прекрати, — упрекнул Питер, хватая его за запястье. — Дай мне закончить.       Он опускается на колени между ног Стайлза, аккуратно сдувает ртом состриженные волосы с его лба. Щекотно и смущает, щеки горят, а глаза Питера так близко. — Личное пространство, мистер, — выдохнул Стайлз. — Это не очень профессионально. — Кто сказал, что я профессионал?       Стайлз приоткрыл один глаз. Питер теперь совсем близко, практически нос к носу с ним. Пальцы покалывает от желания вцепиться, схватить за лацканы и усадить к себе на колени. Поразительно: как бы он себя ни убеждал, что никогда больше не сможет наслаждаться сексом, не говоря уже о том, чтобы хотеть его, он все-таки захотел секса. И он будет сексом наслаждаться. — О чем ты сейчас думаешь? — прошептал Питер, приблизившись настолько, что их носы соприкоснулись. — Думаю, — Стайлз наклонился вперед на дюйм, ровно настолько, чтобы столкнулись кончики их носов, — что хочу усадить тебя к себе на колени и поцеловать.       Он смотрит в немигающие глаза Питера, внимательно наблюдающего за ним, словно каждое его движение заслуживает такого пристального изучения, что необходимо для написания сонетов. — Хм-м-м, — хмыкнул Питер, подняв голову так, что их носы оказывались на одном уровне. — Я тоже.       Стайлза охватывает трепет, может быть, возбуждения, а может быть, волнения от того, что он желанен и хочет того же. Он задумался, хватит ли у нынешнего Стайлза, лишь тени того Стайлза, которым он был раньше, смелости решиться на такой шаг, когда нет нужды в деньгах и в представлении.       Повинуясь слепому рефлексу — или, может быть, глупости — Стайлз протягивает руку, запускает пальцы в волосы Питера и притягивает его еще ближе, так близко, чтобы почувствовать тепло его дыхания на своих губах.       «Да похер», — думает он и целует Питера.       Расстояние между ними сокращается очень быстро. Ответ Питера — голодный стон, безудержный, он отдался в низ живота Стайлза. Это он умеет. В поцелуях он хорош. Их губы с легкостью находят друг друга, зубы Питера прикусывают нижнюю губу Стайлза, вызывая в груди Стайлза острый укол боли и удовольствия.       Он не меньше Питера хочет покусывать, посасывать и вылизывать его с искренним намерением, ведь это он планировал с самого начала, но отчего-то он теряется в этом моменте и ощущении губ Питера, удивительно мягких губ, прижимающихся к его губам, и все катится к чертям. Стайлз запускает пальцы в волосы Питера, взъерошивая их, лишая их изысканного вида, и чуть поворачивает голову так, что на мгновения их губы плавно заскользили друг по другу.       И вдруг Стайлз ясно представил, как быстро всё это может развиться. Вот нет футболки, брюки сняты, и вот они уже вжимаются в кухонный шкаф, а Стайлз пытается перевести дыхание. Стайлз занервничал, как четырнадцатилетний перед сексом, и разорвал поцелуй так медленно, как только мог, сдерживая напряжение в мышцах. — Не бросай работу на полпути, — сказал Стайлз, губы Питера невыносимо близко к его губам. — Ты про свои волосы? — прошептал Питер, приподнимая подбородок. Губы проехались по губам, и Стайлз понял, чего хочет Питер. Он подарил оборотню еще один поцелуй, на этот раз торопливый, и потянул левую руку Питера, в которой он держал ножницы, вверх. — Да, — ответил Стайлз. Он помахал запястьем, которое сжимал. — Продолжай. — Дразнишь, — прошептал Питер. Их губы, когда он говорил, соприкоснулись, а затем он отстранился, как настоящий джентльмен, уважающий желание Стайлза, и сделал глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями.       Когда со стрижкой было покончено, а отрезанные волосы сметены с пола, Стайлз взглянул в зеркало и увидел того, кого когда-то знал, кого считал давно исчезнувшим. Он выглядел моложе, свежее, милее и чувствовал себя гораздо более похожим на самого себя.

***

      Всего за несколько секунд Питер смекнул, с кем по телефону разговаривает Стайлз.       Да, он подслушивает, стоит под дверью Стайлза, и слышит в трубке полный облегчения голос. Скотта. Стайлз смеется надтреснутым, печальным смехом, как будто одного телефонного звонка мало. У него хриплый голос. — Я тоже рад слышать твой голос.       Оборотень прислушивается, сосредотачивает свой слух на телефоне Стайлза и слышит что-то вроде «у тебя все в порядке?», за этим следует «где ты?». — Я в порядке, — сказал Стайлз. — Я в безопасности. — Я рад, — сказал Скотт в ответ. — Прости, что... молчал, — пробубнил Стайлз. Простыня зашуршала, как будто он одержимо теребит край белья. — Прости, что ушел, ничего не сказав.       И, конечно, Скотт говорит, что все в порядке, и сразу возвращается к вопросам. К важным, например, «где ты?» и «вернешься ли ты?».       Вернется. Разумеется. Питер не удивился этому вопросу и удивился бы еще меньше, если бы Стайлз согласился. В конце концов, Бейкон Хиллс — его дом, или, по крайней мере, был им целых два десятка лет. Питер не запрёт Стайлза в темнице, чтобы тот остался, и уж точно не станет умолять его остаться, даже если и хочет этого. А он хочет.       Это хреново, думает Питер. Стайлз — несамостоятельный ребенок, который раздражает Питера ежечасно и пришел прямо с самой грязной улицы, а Питеру все равно хочется, чтобы он был здесь, забивал шкафы сладкими хлопьями и смотрел с ним дурацкие передачи по телевизору. Так вот что значит забота? — Я не знаю, — ответил Стайлз. — Я, ну... У меня были тяжелые времена, но сейчас со мной все в порядке. Мне помогли. — Тяжелые времена? — прошелестел голос Скотта по телефону. — Если тебе что-то понадобится, я буду рядом. Всегда.       Питеру хочется прекратить это слушать: тошнотворную преданность Скотта и их «дружбу до гроба», которая, по-видимому, выдерживает даже годы молчания, — но затем слышит какой-то тихий звук, что-то вроде придушенного плача, заглушенного кулаком, и понимает, что Стайлз изо всех сил старается не подавать виду, что плачет. — Я знаю. И я тоже, даже если я мало что могу для тебя сделать, — пообещал Стайлз. Он переводит дыхание, пытаясь сдержать слезы, но Питер чувствует, как от него волнами исходит печаль. — Но сейчас мне лучше. Я... я какое-то время был на улице, но потом все наладилось.       Скотт тут же переспрашивает: «На улице?», — панически повышая голос, но Стайлз перебивает его. — Уже нет. Я в порядке. Это неважно, — он попытался рассмеяться, но смех прозвучал надрывно из-за слез. — Расскажи о себе. У тебя все нормально?       Скотт не решается перевести тему разговора, это очевидно. Питер чувствует, как что-то заржавевшее тонет в нем. Думает, что Скотт, наверное, сейчас единственный живой человек, которого заботит благополучие Стайлза так же, как и свое, что бы, черт возьми, ни случилось.       Скотт начинает рассказывать о своей жизни. Как он работает в больнице вместе с матерью. Как по-прежнему ходит на учебу по вечерам и чем занят большую часть дня. Как скучает по Стайлзу, и что на прикроватной тумбочке до сих пор стоит фотография с выпускного, и что мечтает, чтобы тот вернулся домой. — Это здорово, Скотти, — сказал Стайлз, когда Скотт закончил свой рассказ. Теперь Стайлз с трудом сдерживает надломленные нотки. — Я рад, что у тебя все хорошо сложилось.       «Пожалуйста, приезжай в гости, и мне будет лучше с тобой», — сказал Скотт потом. Питер топчется за углом, раздумывая, когда будет уместнее ворваться и прижать Стайлза к груди, чтобы тот не дал волю слезам. Это нелепый порыв, который может испытывать брат, отец или супруг. Питер подавляет его, позволяя Стайлзу закончить разговор. — Мне пора идти, — сказал Стайлз, очевидно, чтобы Скотт не услышал, как он плачет. Питер выглядывает из-за угла и видит, как Стайлз сжимает пальцами переносицу и жмурится, словно сдерживает горячие слезы. — Я скучаю по тебе.       Питер прислушивается к ответу Скотта, к его проникновенному «я тоже скучаю по тебе, и, пожалуйста, возвращайся домой», звучащему в трубке. Питера это больно задело: слышать, что кто-то называет дом Стайлза не тот приют, что построил для него Питер здесь, в своем доме. — Я люблю тебя, — с чувством говорит Стайлз в трубку. — Блять, ты мой лучший друг.       Телефонный звонок завершился тихим «би-ип», прежде чем Скотт успел сказать что-то еще, попросить перезвонить позже. Затем до ушей Питера донесся мягкий стук удара телефона о покрывало кровати.       Питер не ворвался в комнату тут же, дал Стайлзу отдышаться, прислушиваясь к медленным, размеренным вдохам и выдохам. Двадцать секунд спустя эти звуки прервались сдавленным всхлипом, который будто эхом отдался в груди Питера. Это заставляет задуматься, хочет ли Стайлз вернуться домой, в Бейкон Хиллс, к друзьям, которых он любит и ради которых готов даже умереть медленной смертью.       Услышав последующий сдавленный крик, сорвавшийся с губ Стайлза, Питер тут же принял решение завернуть за угол. Он увидел Стайлза, маленького, в центре кровати, он глушил плач подушкой и обнимал ее.       Оборотень следует инстинкту, который велит ему защищать и заботиться о своей стае, какой бы неблагополучной или разобщенной она ни была. Питер обнял Стайлза, притянул к своей груди и положил его голову себе на плечо прежде, чем успел уйти и притвориться, что ничего не слышал. Стайлз не сопротивляется, даже не вздрагивает от внезапного прикосновения, которое еще несколько недель назад заставило бы его отпрянуть в заячьем страхе. Теперь он жмется к груди Питера, как цветы тянутся к солнцу, ища тепла. — Ты подслушал, да? — пробормотал Стайлз, уткнувшись в грудь Питера. Его голос не звучал сердито. — Немного, — ответил Питер. — Все в порядке, — рука Стайлза сжимала рубашку Питера, его мокрая щека легла на чужое плечо, он пытался отдышаться. — Мне все равно.       Питер заметил, как дрогнул голос Стайлза, как с грохотом колотилось его сердце у Питера под боком. Он проводит рукой по голове Стайлза, приглаживая волосы. Он не знает, каким быть: мягким, милым, понимающим, непреклонным, твердым? — Тебе не все равно, — сказал Хейл. — Возможно, даже слишком. — Не на то, что ты подслушал, — сказал Стайлз, рубашка Питера глушит слова. — На другое — может быть. Да.       Питер позволяет ему выплакаться. Стайлз икает, уткнувшись ему в грудь, и все его тело сотрясается от рыданий, но Питер позволяет. Он не умел и, наверное, не знал, каково это — скучать по кому-то. Питер знал, каково потерять члена стаи или почти всю свою семью, но его реакция была гораздо более примитивной, чем что-то столь уязвленное и человеческое, как тоска. Хейл сомневался, что найдет, что сказать сейчас, кроме бесполезных классических фраз вроде «все хорошо» и «тише-тише». Насколько он знал, ничего хорошего не будет. Стайлз мог бы провести остаток своей жизни, скучая по миру, в котором жил, когда ему было пятнадцать, и по людям, которых он знал, и даже по тому, кем тогда был; либо Стайлз сдастся и вернется домой, и настанет очередь Питера узнать, каково это — скучать по кому-то.       Через некоторое время Стайлз притих, тяжело привалившись к груди Питера. Его рубашка стала влажной, мокрой от слез Стайлза, но, учитывая, что на его груди были брызги и похуже, а именно его собственная кровь, его это не беспокоит. Он прислушивается к Стайлзу, пытаясь уловить мягкое дыхание сна, и обнаруживает его медленным и слабым, как в дремоте. — Стайлз, — сказал Питер тихо, потом еще раз: — Стайлз.       Стайлз что-то нечленораздельно бормочет ему в горло. Питер встряхивает его, выпутываясь из Стайлза, который, как водоросли, обвился вокруг. — Ты меня раздавишь, — сказал он.       Стайлз засопел. — Смирись.       «Вечный ребенок», — думает Питер. С другой стороны, почему Стайлзу им не быть? Ведь детство у него отняли, а взамен подсунули неспокойную жизнь, полную смертей и опасностей.       Питер зашевелился и встал, несмотря на недовольное ворчание Стайлза. — Иди сюда, — прошептал он, хватая Стайлза за запястье.       Стайлз утер рукавом высохшие дорожки от слез и взглянул на руку, которая, держа его, поднимала на ноги. Глаза у Стайлза сонные и красные. — Куда мы идем? — спросил Стайлз хриплым голосом. Питер скользнул пальцами ниже, беря Стайлза за ладонь, и вывел его в коридор. — В мою комнату, — ответил Питер. — Можешь остаться со мной на ночь. — Остаться с тобой? — повторил Стайлз. — В твоей постели? — Я буду держать руки при себе, — пообещал Питер, изо всех сил стараясь не закатывать глаза и не будить внутреннего дракона. Однако он подумал, что в таком состоянии, с опухшими глазами и тощим тельцем, у Стайлза не хватит сил проявить свою дерзкую натуру, которая огрызается на Питера и не любит шуток.       Стайлз безропотно следует за ним, и его рука теплеет в руке Питера, и он сжимает ладонь в ответ, пока они не доберутся до комнаты Питера, погруженной в темноту, с окном, занавешенным шторами. Оборотень подводит Стайлза к кровати и тянется к подолу его свитера. — Я ничего не задумал, — проговорил Питер, раздевая Стайлза. Тот послушно поднял руки и даже не вздрогнул, когда Питер стянул свитер его с головы и расстегнул молнию на брюках, стараясь двигаться ловко, чтобы пальцы не задерживались. Стайлз был совершенно спокоен, когда с него сняли брюки. — Всегда знал, что ты хочешь меня раздеть, — пробубнил Стайлз. Когда Питер посмотрел на Стайлза, он украдкой улыбнулся, глядя в пол. На этот раз Питер закатил глаза и толкнул Стайлза на кровать.       Это прикосновение несколько недель назад заставило бы Стайлза отпрянуть или даже пихнуть Питера в грудь. Сейчас Стилински кажется податливым и мягким под руками мужчины. Питер обходит кровать по кругу, скидывает с себя рубашку и брюки и забирается под одеяло. Стайлз следует за ним и с тяжелым вздохом заваливается на бок. Он оказывается лицом к Питеру, что Питер воспринимает как знак доверия. Возможно, глупого доверия. — Странно, да? — сказал Стайлз в темноту. Его рука между их телами ладонью вверх, словно ждет, что Питер возьмет ее. — Не очень, — сказал Питер в ответ. — Просто другая кровать. — Я не об этом, — рука Стайлза дернулась, при этом два его пальца прижимались к бедру Питера. — А про все остальное. Я в твоем доме. Ты меня забрал. — Мне тоже странно, — сказал Питер. — Видит Бог, моей жизни не нужна была подростковая драма. — Я больше не подросток, — будто с тоской напомнил Стайлз. Питер благодарит судьбу за то, что Стайлз не обиделся на его замечание. С другой стороны, он стал спокойнее. Сдержаннее. — Зачем ты это сделал? — Взял тебя к себе? — Питер повернул голову и увидел, как Стайлз кивнул. — Хочу умереть. — Блять, будь серьезнее, — Стайлз ударил оборотня по руке. — Ты же мог оставить меня там.       Да, мог. Это было бы очень просто: взять и уйти. Но, как и сказал Стайлз, Питеру было странно встретить его спустя много лет, за много миль от Бейкон Хиллс и в отчаянном положении. Питер никогда не верил в совпадения. Его воспитали с убеждением, что вселенная, как правило, поступает по-своему, и часто с иронией, шутя. — Мне было любопытно, — признался Питер. — И хотелось узнать больше. — О чем? — О том, как ты умудрился испортить свою жизнь, — честно ответил Питер. Поздновато — примерно на четыре десятка лет — начинать скрывать то, что он на самом деле думает. — Ты такой романтик. — Ты хочешь, чтобы я солгал?       Стайлз, кажется, задумался, а затем покачал головой. — Нет, — сказал он. — Хорошо, продолжай. — Я просто хотел, чтобы ты развлек меня, хотел почувствовать себя лучше, — сказал Питер. По-видимому, хотел позлорадствовать, что раньше доставляло ему удовольствие. Смеяться над теми, кто споткнулся; хохотать над чужими неудачами; качать головой тем, кто оплакивал потери. — А потом ты напомнил мне о том, по чему я скучал и даже не подозревал об этом. — Бейкон Хиллс, — понял Стайлз.       Он попал в самую точку, и Питер кивнул. — Конечно, было тяжело. Все эти неприятности, — он закатил глаза, на миг ощутив себя безумцем, потому что иногда ему хочется вернуться, чтобы увидеть, как старшеклассники сражаются с чудовищами. — Но они дают почувствовать себя живым.       Они лучше пустого дома и совершенного покоя. Гораздо лучше тихого городка и приветливых прохожих. Питер посмотрел на Стайлза и подумал, что каким-то волшебным, необъяснимым образом этот парень заставил его почувствовать себя живым точно так же, как это когда-то делал город, наводненный всякими оборотнями. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Стайлз. — Я по этому безумно скучаю. Тогда я был кем-то. — Ты и сейчас кто-то, — сказал Питер честно, даже честнее, чем следовало, и вежливее, чем намеревался.       И тогда Стайлз делает то, на что, думал Питер, у него не хватило бы смелости: подскакивает на кровати, чтобы взять Питера за руки, за ладони. Питер опускает взгляд: под одеялом, между ними, лежат руки с переплетенными пальцами. Что-то в этом придает сил, будто прилив энергии. — Ничего не говори, — сказал Стайлз, прижимаясь к нему чуть ближе. — Вообще ничего.       Хорошо. Теперь у Питера нет нужды притворяться, что его тревожит навязчивость Стайлза. Оборотень молчит, как его просили, вслушиваясь в ровное, словно в дремоте, дыхание Стайлза. Тот повернулся лицом к Питеру, как будто тот был жарким костром, у которого так и хочется уснуть. Это чувство, чувство, что по тебе скучают, что ты нужен, что тебя ценят, потрясает своей силой.       Питер засыпает, держа Стайлза за руку и обхватив его пальцы, и не думает ни о чем.

***

      Стайлз проснулся, окутанным теплом — жар подступал со всех сторон, — и веки были тяжелы.       Он вспомнил, как позвонил Скотту и проплакал несколько часов. И почувствовал себя дурачком: он скучал по тому, у кого мог оказаться меньше чем за час езды в трясущемся поезде, но иногда от мысли вернуться в Бейкон Хиллс и сделать вид, что ничего не изменилось, у него внутри переворачивалось всё. Он увидит там полицейский участок без отцовского стола, но с его фотографией на стене. Дом Скотта, стоящий вниз по улице от дома его матери и полный воспоминаний о старшей школе, которые Скотт сохранил, например, майки для лакросса и фотографии. На них — они со Стайлзом, у которого стрижка под пять миллиметров времен второго курса. Иногда Стайлзу кажется, что если он вернется, то его снова затянет во все это: драма, смерть, извечные несчастья и угроза опасности, которые вновь неотвратимо нависнут над его головой. Покинуть Бейкон Хиллс было все равно что выбраться из ловушки для омаров. Это было будто бы невозможно, а потом Стайлз почувствовал себя свободным. Добровольно забираться в ловушку кажется дуростью.       Однако еще несколько недель назад он, скорее всего, задумался бы об этом. Если бы альтернатива встрече со Скоттом заключалась в том, чтобы провести следующие несколько недель в поисках клиентов по грязным переулкам, Стайлз бы предпочел остаться со Скоттом, даже в окружении гнетущих напоминаний о своем прошлом. Но сейчас не несколько недель назад, а сейчас, и Стайлз не на улице, а под мягким одеялом с прижавшимся к его спине Питером. Уходить отсюда, покидать этот странный дом, в котором он обосновался, кажется такой же дуростью.       Он трет глаза, нижнее веко слиплось от слез. Невероятно стыдно, что рыдал, пока не заснул, как тот ребенок, что не спал ночами, оплакивая смерть матери. Особенно стыдно плакать на глазах у Питера, но вопреки ожиданиям Стайлза Питера это не повеселило. То ли он боялся столкнуться с очередной истерикой Стайлза, который с его переменчивым настроением теперь просил его держать себя в руках, то ли оборотень и в самом деле не возражал. — Ты жив, — донесся голос Питера с другой стороны кровати.       Стайлз протирает глаза и поворачивается к нему, опершись на локоть. — Под одеялом у тебя, как в духовке, — пожаловался Стайлз, извиваясь под бельем. — Меня будто поджарили. — Естественно, это был мой план с самого начала, — сказал Питер. — Видишь ли, с тех пор, как мы виделись в последний раз, я занялся каннибализмом. — Серьезно? — Стайлз проводит рукой по лицу. — Почему я не удивлен?       Между ними воцаряется уютное молчание, и Стайлз медленно осознает, что провел ночь с Питером. В его постели. Под тем же одеялом. И не был принесен в жертву во сне. — Ну что, — проговорил Питер, — все слезы выплакал? — Заткнись, — беззлобно ответил Стайлз. Он переворачивается на спину и бросает взгляд на Питера в мягком утреннем свете. Он здесь, небритый, в объятиях Стайлза, ничто не кажется страшным. Кажется, даже плакать не из-за чего.       В этот раз Стайлз не думает, а действует. Повинуясь своим инстинктам, тянет Питера к себе за шею, увлекает мужчину в поцелуй, теплый и ленивый от сна.       «Миленький поцелуй. Такой поцелуй можно увидеть в конце фильма», — думает Стайлз.       Тело было вялым, но Стайлз в то же время чувствовал, что уже совсем проснулся. Он выгибается навстречу Питеру, чтобы разделить тепло меж их тел и прижаться теснее. Стайлз приоткрывает рот, дав Питеру молчаливый знак углубить поцелуй, и Питер отвечает, проводя языком по губам Стайлза и скользя ладонью вниз по его груди. Одна из ног Стайлза проскользнула между ног Питера, раздвигая его бедра, отчего оборотень резко отстранился. — Разве тебе не нужно было больше времени? — спросил Питер, нахмурив брови, положив руку на бедро Стайлза и нависнув над ним. — С меня хватит, — ответил Стайлз. Сон кажется чем-то далеким, как и то, что нужно встать с постели, позавтракать и сделать все, что не связано со встречей их тел.       Питер приподнимает бровь, словно нисколько не поверил, поэтому Стайлз притягивает его к себе и стирает сомнения еще одним крепким поцелуем, проглатывая любые возражения.       Стайлз до конца не мог понять, что происходит. Он. В постели. С Питером Хейлом. И чувствует, что ему нечего бояться, как будто, лежа под Питером, он защищен, о нем позаботятся. Давненько о нем никто не заботился.       Он целует Питера с жаром, вкладывая в поцелуй то, о чем думал, но никогда бы не сказал вслух, опасаясь вспыхнуть пламенем от одного только стыда, и Питер, кажется, понял это. Его ладонь обхватила бедро Стайлза там, куда сползла резинка его боксеров. Это Стайлзу знакомо, ведь его трогали столько раз, что и не сосчитать, он покорно лежал под жаждущим секса телом, но в то же время чуждо: он не подсчитывает в уме минуты до конца, чтобы вернуться домой на двести грязных долларов богаче. — Повернись, — прошептал Питер Стайлзу в рот, и их губы соприкоснулись. Стайлз напрягся, ладони взлетели вверх, чтобы уткнуться в грудь Питера и не подпустить его ближе. Питер тут же заметил его напряжение, и Стайлза подумал, слушает ли оборотень биение его сердца или ловит эмоции. — Не так. — Что потом? — спросил Стайлз в безмерном напряжении. — Позволь ублажить тебя, — пообещал Питер, касаясь подбородка Стайлза мягкими пальцами, чтобы унять скованность. — На этот раз только тебя.       Звучит заманчиво. Такого со Стайлзом не случалось давно, может быть, даже со времен старшей школы, и от этой мысли по его телу пробегает волна возбуждения. Чужие прикосновения, внимание, не ожидающее ответной реакции, когда ему доставляют удовольствие ради того, чтобы увидеть, как расслабляются его мышцы, — все это для него уже другой мир. — С каких это пор ты стал таким самоотверженным? — спросил Стайлз. — Что-то я такого в тебе не припомню. — Вряд ли это будет самоотверженно, — покачал головой Питер, — ведь я увижу, как ты кончаешь.       Стайлз чувствует, как вспыхивает его лицо, и откидывается на подушку, чтобы рассмеяться. Он смотрит на Питера, криво улыбается и решает рискнуть. Он поворачивается.       Первое, что он ощутил — это руки Питера, которые прошлись по задней поверхности его бедер, затем снова вниз, к коленям, и, когда, Питер стянул с него белье, теплое дыхание коснулось ягодиц. Стайлз подпрыгнул — ему вдруг показалось, что он стал в десять раз чувствительнее, чем раньше. Низкий смешок Питера опустился на кожу ягодиц, и он осторожно раздвинул ноги юноши. — Просто расслабься, — прошептал оборотень, и его язык опустился на дырочку Стайлза. — Ох.       Стайлз зарылся лицом в подушку, изо всех сил стараясь дышать, пальцы на ногах поджимались. Питер знает, что делает. Его язык обводит ободок мышц и разглаживает складочки у входа. Клиенты Стайлза никогда бы не сделали этого для него, но требовали для себя, а Питер делает это для него. Кончиками пальцев он упирается Стайлзу в поясницу, чтобы тот не дергался, пока язык ласкает колечко мышц. Голова идет кругом, и ни одна мысль не приходит в голову. Это возбуждает, и Стайлзу ничего не остается, только утонуть в ощущениях.       Он начал издавать какие-то звуки, слова вроде «вот здесь» и «боже, да» вдруг невольно слетают с губ. Стайлз пытается дышать, пытается вспомнить, как это делается, и тут язык Питера проходит по нему, а затем он сильно кусает Стайлза за ягодицу, и мир на мгновение переворачивается с ног на голову.       В этот момент все это обретает смысл, а все, во что он верил раньше — теряет. Зачем вообще отказываться от секса, если он может быть таким? Когда он может быть бодрящим, волнующим и заставляющим биться сердце, совсем не похожим на грязные ночи ради легких денег и ночлега.       А насколько это смешно? Стайлз бы рассмеялся, если бы не был занят другим. Ему спокойно, и он счастлив с Питером Хейлом. Может, это ирония, или космический юмор, или что-то столь таинственное, что Стайлз никогда не сможет разгадать. Он хватается за наволочку и сосредотачивается на рте Питера, который оставлял следы на его заднице, и на его языке, вылизывающем дырочку, и решает оставить серьезные вопросы философам. — Боже, — простонал Стайлз. Самое удивительное было то, что он даже не симулирует, не издает преувеличенных стонов, к которым так привык. — Блять, Питер.       А Питер, должно быть, испытывал особый кайф, услышав, как Стайлз стонет его имя, потому что затем Стайлз ощутил вибрацию рыка Питера на тыльной стороне своего бедра, после чего оборотень с новым рвением принялся вылизывать Стайлза. Это воспоминание, здесь и сейчас, Стайлз хочет сохранить кристально-ясным, чтобы помнить его много лет спустя, когда состарится. — Ты великолепен, — прошептал Питер прямо в разгоряченную кожу, и это доводит Стайлза до края.       Он кончает с ослепительной силой настоящего оргазма, а не чего-то вымученного и не приносящего удовольствия, как когда он нагибался раком ради лишних трех сотен долларов. Это напомнило Стайлзу, что они существуют. Что мир, в котором он живет, на самом деле не так уж плох.       Когда Стайлз оглянулся через плечо, Питер ухмыльнулся и впился зубами в основание позвоночника Стайлза, прикусывая нежную плоть над ягодицей. — Было так плохо? — произнес Питер, и его губы проложили дорожку поцелуев вверх по спине Стайлза, останавливаясь, чтобы слегка прикусить кожу вдоль позвонков. Стайлза потряхивало (он, кажется, медленно спускался с небес на землю), поэтому ему едва хватило сил покачать головой. — Плохо не было, — по лицу у Стайлза расползается ленивая улыбка, когда он открывает глаза, поворачивается на бок, протягивает руку, и та приземляется на поросшую волосами грудь Питера. — Увидел? — сказал Питер, придвинулся ближе и укусил Стайлза за челюсть. —Возможно, тебе стоит начать мне доверять. — Ни за что, — выдохнул Стайлз, притягивая Питера к себе. Стайлз обнажен и неприкрыт, нежится после утреннего секса, как и все нормальные люди, и все это на самом деле. Какая-то его часть, какой бы маленькой она ни была, еще может быть нормальной. — Эм, — он скользнул рукой по плечу Питера и сжал его. — А ты хочешь? Хочешь, чтобы я..?       Питер открывает рот, но Стайлз решается прежде, чем мужчина успевает произнести хоть слово. Он толкает оборотня на спину, забирается на его бедра и оседлывает с вновь обретенной решимостью. Так волнительно быть голым с кем-то и хотеть быть голым с кем-то, отдаться желанию заставить кого-то кончить, чтобы увидеть, как этот кто-то извивается, и услышать, как стонет. — Ничего не говори, — сказал Стайлз, закрыв рукой рот Питеру. — Ни слова.       Питер отодвигает его руку, затем осторожно кивает в желании потакать. Может быть, он думает, что Стайлз на грани, всего одно неверное движение отделяет его от приступа паники и дыры в стене в форме силуэта Стайлза. Питер даже не подозревает, что Стайлз на сто процентов к этому готов.       Стайлз наклоняется, чтобы снова поцеловать, но на этот раз короче и нежнее, чем прежде, потом переключается на шею. Рука Питера обнимет его спину, безмолвно поощряя продолжать, и Стайлз опускается вниз по его груди, и останавливается на животе, где после сбоку остается темная отметина. Стайлз отстраняется и смотрит, как она исчезает на зажившей коже. — Я верю... — Ни слова, — перебил Стайлз, качая головой. Питер снова в удивлении закрывает рот, и Стайлз начинает стаскивать с него боксеры, обнажая напряженную эрекцию.       Должно быть страшно. Это первый за несколько месяцев член, к которому Стайлз добровольно прикоснулся, но никакой тяжести не ощутил. Он обхватил пальцами основание члена, прежде чем успел хорошенько подумать, но прерывистое дыхание Питера, проходящее по всему его телу, побудило юношу продолжать. Он провел рукой вверх, затем огладил снизу, и решил броситься в омут, и обхватил губами головку.       Питер этого не ожидал. Это стало ясно по тому, как дернулись вверх его бедра, стремясь ощутить внезапный жар рта Стайлза. От члена Стайлза переполняли ощущения: от вкуса до тепла в руке. К своему удивлению, Стайлз желал большего, желал увидеть реакцию Питера.       Стайлз проводит языком по основанию члена Питера, ловя его взгляд и давая ему разрешение толкнуться в рот. Стайлз может его принять, ведь научился нескольким трюкам за время, проведенное на улицах, но думать об этом сейчас не хочется, не тогда, когда все внимание устремляется к вздымающейся под воздействием его прикосновений груди Питера. Питер понял намек и толкнулся бедрами ко рту Стайлза. Потом прикусил губу, словно заворожённый ртом Стайлза, его языком, каждым его движением, и от этой мысли в груди юноши всё затрепетало, и разлился жар.       Питер снова двинулся бедрами навстречу, Стайлз при этом следил за своими зубами. Он уже эксперт по минету — техника, осторожность с зубами, активный язык, — и он хочет показать это, не испытывая привычного чувства стыда, поэтому прогоняет все мысли, которые не связаны с членом Питера во рту и его тяжестью на языке.       Стайлз проводит языком снизу, втягивая и выпуская член изо рта — всё это так знакомо и незнакомо в то же время. Такое с ним было очень давно, еще до улицы. Обхватывая рукой основание члена Питера и поглаживая его в такт движениям рта, Стайлз тоже получал удовольствие.       И хотя от члена Питера остается горьковатый привкус на языке, и челюсть болит, оттого как оборотень напористо двигает бедрами, Стайлз хочет большего. Он сосет сильнее, повышая ставки, и от этих ощущений Питер выгибается всем телом. — Стайлз, — произнес он очаровательно-хриплым голосом. — Вот так.       Стайлз делает то же самое, его язык скользит по головке, втягивает щеки, заглатывая всю длину. Должно быть страшно, но бояться уже нечего. Бедра Питера начинают подрагивать, едва заметны толчки, и Стайлз понимает, что это знак. Он замирает, сомкнув губы и готовый к тому, что Питер кончит, и тот кончает.       Питер смотрит на него сверху вниз, сглатывает, будто поражен (может быть, даже благодарен), что не приходится обращаться со Стайлзом как со стеклянной куклой, и от этого в выражении лица Стайлза, отстраняющегося от него, на мгновение проскальзывает гордость. В течение нескольких месяцев мысль о том, чтобы прикоснуться к кому-то, казалась ему невозможной, он словно был сыт по горло на целую вечность вперед. Стайлз не знал, пройдет ли это когда-нибудь — желание отпрянуть, когда рядом оказывается чья-то рука, но пока Стайлзу достаточно того, что ему приятно прикасаться к немногим избранным людям. — Стайлзу нравится грубость, — проворковал Питер, проводя большим пальцем по нижней губе Стайлза. — Кто бы мог подумать? — Я приму все, что у тебя есть, здоровяк, — сказал Стайлз, приподнимаясь и забираясь на Питера.       Питер склоняет голову набок. — Звучит как вызов. — Я не удивлен, что ты смотришь на это так, — сказал Стайлз. — Может, так оно и есть.       Он оглядывается через плечо на комнату, на коридор через дверь. Стайлз мог бы спуститься вниз и прожить этот день, но ему хочется остаться здесь, даже просто лежать на матрасе и чувствовать тепло солнца на своем лице. Он хочет и другого, например, неторопливых, долгих изучения и познания тел друг друга. Он уверен, что Питер не будет возражать. — Мы же можем остаться в постели? — спросил Стайлз.       Рука Питера скользит по спине Стайлза, обнаженного, до безумия обнаженного. Их колени соприкасаются. — Столько, сколько ты захочешь.

***

      Он так и не переехал из гостевой спальни.       Его вещи, все три штуки, вместе со спортивными брюками Питера и не дочитанными книгами, лежащими раскрытыми на полу, остаются там же. Может быть, для Стайлза это слишком серьезно: перетаскивать свои вещи в комнату Питера, как будто, будь это романтическая комедия, Стайлз бы попросил личную полку. Питер был бы не против.       И все же перемены заметны. Однажды ночью Питер лег спать, а Стайлз был уже там, растянулся на правом боку в пижамных брюках Питера, прижался обнаженной грудью. Питер это не прокомментировал, не уговаривал уйти и не дразнил, требуя объяснений внезапной перемены. Кажется, он понял.

***

— Я думаю, тебе следует уехать.       Стайлз резко вскидывает голову. — Что? — его лицо исказилось, и он уронил вилку. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Нет, — Питер покачал головой. — Я думаю, тебе стоит поехать в Бейкон Хиллс. Увидеться с друзьями. Подышать свежим воздухом.       Есть уже не хотелось. — Что, надоело играть в героя? — Не совсем, — сказал Питер. — Если б я правда был тем сраным героем, каким ты меня считаешь... Я бы привел тебя сюда бескорыстно. Но это было не так. — Тогда почему? — Я же тебе говорил, — Питер оглядывает Стайлза с головы до ног, и в его взгляде мелькает что-то такое, будто он заново переживает приятные воспоминания. — Увидев тебя, я вспомнил, каким я был раньше. Что все было по-другому. Ты олицетворял собой все, что у меня было раньше. — И что? — Стайлз пытается осмыслить это. — Теперь этого больше нет? — Нет, — ответил Питер, не пытаясь приукрасить. — Разница в том, что мне больше не нужно напоминать об этом. — Я не польщен. — Я не ждал, что ты будешь польщен, — вздохнул Питер. — Хочешь знать, почему я хотел, чтобы ты остался?       Стайлз опускает плечи и нерешительно пожимает ими. — По той же причине?       Питера стискивает зубы. Он кладет руки на стол и наклоняется к Стайлзу. — Потому что я хотел, чтобы ты был здесь, — сказал он. — Я заботился о тебе.       Стайлз задумался, не впервые ли в жизни Питер честно говорил о человеческих чувствах, о том, что он, наверное, считает слабостью, как про себя, так и вслух. Откровенность Питера сбивает с толку. — Я и не знал, что ты на такое способен.       Питер коротко и невесело хохотнул. — И я, — сказал он. — Я должен был выгнать тебя, как только это заметил. Но я не из тех, кто отказывает себе в том, чего хочет. — А теперь ты... — Стайлз сглатывает. — Ты выгоняешь меня, потому что решил, что я того не стою? — Нет. Я говорю тебе ехать домой и увидеться с друзьями. Наверстай упущенное. Не застрянь здесь, тоскуя по прежней жизни.       Стайлз качает головой, уставившись в тарелку с недоеденной едой и на ладони Питера, лежащие на столе напротив. — Это и есть мой дом, — поправил оборотня Стайлз. — Я не собираюсь и дальше зацикливаться на своем прошлом. — Это твой дом? — произнес Питер, и в его словах слышится удивление. — Да, — Стайлз барабанит костяшками пальцев по коленям. — Не заставляй меня объяснять тебе почему, дебил.       Губы Питера изогнулись в легкой самодовольной улыбке. — Хотелось бы знать. — Ну я тебе не скажу, — дерзко ответил Стайлз. — Тебе просто придется с этим смириться, — он пристально смотрит Питеру в глаза, словно побуждая его оспорить его решение. — Я не знаю, почему ты думаешь, что я так рвусь уехать. — Может быть, потому, что ты несколько дней пытался это сделать, — напомнил ему Питер.       Стайлз молчит. Проходит мгновение, и затем с его губ срывается тихий вздох. — Питер, — сказал он, — я хочу остаться здесь. С тобой. — Пусть так, — пробормотал Питер. — Тогда тебе стоит съездить в гости. Это пойдет тебе на пользу. — Что, а потом вернуться? — Если захочешь.       Стайлз не хочет уезжать, и Питер должен это понять. Питер тоже не хочет туда возвращаться, когда все хорошее здесь, в пределах досягаемости. Но Питер уверен, почти уверен, что это то, что нужно Стайлзу, чтобы оправиться, стать прежним. Стайлз немного боится своего прежнего «я». Как тот будет себя вести? Впишется ли он в новое, взрослое тело Стайлза? Если все вернется на круги своя, к добру это или нет? — Временно? — спросил Стайлз.       Питер кивнул. — Только на несколько недель, если хочешь.       Стайлз хотел пошутить о том, что Питер уже устал от него, но понял, что это не так. Возможно, перед ним самая бескорыстная версия Питера, которую он еще видел, совершенно не похожая на того Питера, который приютил его только для того, чтобы сохранить связь с собственным прошлым.       Он мог бы повидаться со Скоттом и заглянуть в старую закусочную. Может быть, даже сходить в школу, поздороваться с Финстоком. Извиниться перед людьми, которые должны это услышать. Но только на несколько недель. — Я подумаю.

***

— Я поеду, — сказал Стайлз.       Питер повернул голову, и его взгляд упал на Стайлза, покорного и маленького, который в свете закатного зарева лежал головой на коленях Питера, на их кровати. — М-м-м? — Я вернусь в Бейкон Хиллс.       Стайлз говорит, и каждое слово — вздох, словно произносимое вслух предложение давалось ему с трудом. Питер протягивает руку вперед, чтобы запутаться в волосах Стайлза, коротких и мягких, щекочущих его голый живот. Свет в спальне идеален, думает Питер, он обрамляет лицо Стайлза теплым сиянием и освещает каждый изгиб его скул, каждую родинку на коже. — Хорошо, — сказал Питер. — Это будет полезно для тебя.       Стайлз улыбается самоуничижительной улыбкой, поджимая губы. — С каких это пор тебя волнует, что для меня полезно? — Ты меня обижаешь, — сказал Питер, дернув Стайлза за волосы. Это вызвало у юноши смешок.       Хорошо, он уедет. Питер сам ведь предложил. Если все его недовольства хоть отчасти обоснованы, Стайлз вернется. Питер никогда раньше не верил в людей — да ему и не нужно этого делать, — но на этот раз он попробует. — Сигарету хочу, — пробормотал Стайлз и грустно, и устало, и обреченно. — Возьми одну. — Правда?       Питер пожал плечами, и Стайлз воспринял это как зеленый свет. Он перевернулся, перекинулся через Питера и потянулся к прикроватной тумбочке, где обосновалась его пачка сигарет. Стайлз выудил одну из них вместе с зажигалкой и защелкал ею, пока пламя не защекотало золотисто-желтый кончик сигареты. — Разве ты не боишься, что простыни пропахнут дымом?       Питер ничего не говорит, позволяя Стайлзу выпускать в воздух завитки дыма. По правде говоря, оборотень совсем не возражает, потому что хочет, чтобы Стайлз оставил свой след как можно в большем количестве мест, лишь бы это напоминало Питеру, что эти странные обстоятельства вообще имели место быть. Внутри он все же сомневался, стоит ли вообще отпускать Стайлза. Оставить его при себе было бы эгоистичным, классическим поступком Питера Хейла. — Думаю, мне это пойдет на пользу, — сказал Стайлз, держа сигарету в зубах. — Так что давай. — Пардон?       Стайлз бросает на Питера равнодушный взгляд. — Валяй, злорадствуй, — сказал он. — Я с тобой согласен. Будет... будет здорово снова всех увидеть, — он сделал длинную паузу, молча наблюдал, как клубы дыма растворяются в лучах заходящего солнца, проникающих в окно. — И сходить на могилу отца. — Я не буду злорадствовать по поводу твоего отъезда. — сказал Питер. — Не то чтобы я этому рад. Я бы посадил тебя на цепь и держал в подвале, если бы не был таким хорошим человеком.       Стайлз громко рассмеялся в ответ. — Хорошим человеком? — он качает головой, стряхивая пепел с сигареты в чашку с остывшим чаем, что стояла на прикроватной тумбочке Питера. — Ладно, заливай, святой Пётр. — Разве я не был добр к тебе?       Стайлз, кажется, задумался. — Наверное, — Питер глядел на Стайлза с негодованием, а тот ему ухмыльнулся. Снова обхватил сигарету губами и выдохнул дым. — Ты мог бы съездить со мной. — А мне это зачем? — сказал Питер. — Мне нечего делать в Бейкон Хиллс. — А что Дерек? — А что Дерек? — повторил Питер. — Оставь его в покое. Есть разница между завершением и ненужным разговором. — Хорошо, тогда что насчет нас?       Странно слышать о них как об едином целом, как будто есть «мы». Питер подумал, что пора перестать притворяться, что это не так, и протянул руку, чтобы запустить пальцы в растрепанные волосы Стайлза. — Хм-м? — Как нам поддерживать связь? — спросил Стайлз. — Может, я хочу время от времени слышать твой надоедливый голос. — Куплю тебе телефон, — предложил Питер. — Приобщишься к технологиям будущего. — Нет, — тут же ответил Стайлз. — Не надо мне всякую фигню покупать. — Это не аванс за то, чтобы залезть к тебе в штаны, — сказал Питер. Он взглянул на смятые простыни, разбросанные по его обнаженным бедрам и обнаженной груди Стайлза, и почувствовал, как тот вздергивает бровь. — Естественно.       Стайлз беззлобно шлепнул Питера по груди. После этого воцарилась тишина, уютная и меланхоличная. Оборотень провел пальцами по рукам Стайлза, и те совершенно расслабились под его прикосновениями. Странно, но приятно видеть, что Стайлз не отшатывается. — Нам не нужно торопиться, — сказал Стайлз. — Правда? — Конечно, нет, — ответил Питер, не переставая гладить Стайлза, и тот выгнулся навстречу к прикосновениям, как довольный кот. — У нас есть время. — Хорошо.       Стайлз приподнялся и прильнул к груди Питера, чтобы прижаться к его губам. От Стайлза пахнет, как от пепельницы, а, когда Питер провел языком по его нижней губе, отметил, что и на вкус он такой же, но решает оставить комментарий при себе.

***

      На все про все уходит две недели.       Питер жертвует на это дело одну из своих повидавших виды спортивных сумок. Он покупает Стайлзу билет на поезд, причем туда и обратно, чтобы Стайлз все понял. Оборотень не жалуется, когда Стайлз запихивает в сумку половину вещей из его гардероба, чтобы взять с собой. А потом приближается день отъезда.       Стайлз, как и Питер, упорно старался не замечать его неизбежности. Питер знал, что Стайлзу лучше уехать, повидаться с друзьями и начать все сначала, но он совсем не хочет, чтобы этот спиногрыз убрался из его дома. Поэтому, как и Стайлз, Питер делает вид, что последние дни такие же, как и все остальные.       Однако телевизор мало помогает отвлечься. Питер листал каналы, переключая с прогноза погоды на новости, затем на драматические истории о привидениях, и вдруг на его пути возникла преграда в виде туловища Стайлза, стоящего перед телевизором. — Извини, — громко произнес Питер, сверкая глазами. Он попытался переключить канал, но тело Стайлза блокирует сигналы. — Выключи, — сказал ему Стайлз. — Не могу, ты загораживаешь телевизор, — ответил Питер, и Стайлз послушно сдвинулся на два дюйма вправо. Телевизор выключился. — Я думал, ты читаешь наверху. — У меня есть кое-что для тебя, — сказал Стайлз, раскачиваясь на ногах. — Типа прощальный подарок. — Я принимаю только длительные отпуска и золотые украшения, — рассеянно произнес Питер. Когда Стайлз не дает ему подзатыльник, он отрывает взгляд от телевизора и переводит на юношу. — Что за подарок?       Стайлз смущенно разводит руки в стороны, словно показывая какой-то фокус. Он выглядит очень неуверенным, ему будто снова пятнадцать лет, только черты лица стали жестче, а тело худощавее. — Я, — сказал он с кривой улыбкой. — Ну, — сказал Питер, стараясь не торопиться с выводами, — подарок ты не завернул. — Мне показалось, что большой красный бант на пенисе — это слишком банально, — очень серьезно произнес Стайлз и рассмеялся собственной шутке. Питер заметил его подергивающиеся пальцы и нервную улыбку и понял все, как есть: это попытка пошутить встревоженного мальчика, невероятно напуганного тем, что будет дальше. — Может, ты уже скажешь что-нибудь?       Просьба непростая, потому что Питер, кажется, потерял дар речи. — Это тот момент, когда я должен тебя остановить? — Что? Нет, — по щекам Стайлза пополз розовый румянец. — Скорее наоборот. — Хочешь, чтобы поддержал? — Я хочу, чтобы ты перестал ходить вокруг да около и переспал уже со мной, черт возьми, — проворчал Стайлз. — Боже. Прежний ты уже раздел бы меня догола и развратничал со мной на диване.       Питер поднял бровь. — Прежний я никогда бы не привел тебя к себе, — он умолк, задумавшись. — Ну. Может быть, чтобы замариновать и запечь посреди ночи. — Я так и знал! — Стайлз на секунду отвлекся, но быстро вернулся к старой мысли. — Давай, — он протягивает руки, как будто выставляет себя на аукцион. — Я хочу. — Утром ты будешь винить меня за то, что я украл твою невинность? — Прекрати, — сказал Стайлз, а затем стянул через голову футболку и вылез из расстегнутых брюк.       Всё произошло быстро, очень быстро, и вот он уже стоит перед Питером обнаженный, в куче собственной одежды, и руки дрожат. Питер внезапно вспоминает, каково это — контролировать каждую косточку в своем теле. — Ты хочешь, — медленно произнес оборотень, не спеша блуждая взглядом по груди Стайлза. Хочется запомнить каждый дюйм его тела, от ширины плеч до прижимающегося члена к животу, — чтобы я тебя трахнул. — Вообще-то, я хотел покататься на тебе, — поправил Стайлз. Сказал, не моргнув и глазом. Питер безумно рад, что сейчас он не держит в руках что-нибудь хрупкое. — Что думаешь? — Ну, — сказал Питер, но Стайлз не стал ждать.       Он, обнаженный во всей своей красе, забрался к Питеру на колени и обвил руками его шею. Он казался уверенным, но под этой уверенностью Питер различил что-то вроде нервозности, симпатию, доверие и учащенное сердцебиение. — Не спрашивай меня почему, — сказал Стайлз, смеясь, — но я доверяю тебе. — Видно, ты очень хочешь умереть, — ответил Питер, но в глубине души радовался. Если Стайлз доверяет ему, может быть, это означает, что у него все-таки есть надежда. Может, он не потерял хватку, и, может, не стоит запираться в доме, который слишком велик для него одного. Питеру нравится чувствовать, что ему доверяют, особенно сейчас, и то, как это проявляется, когда Стайлз сидит у него на коленях и трется о твердеющий член. Раз уж после всего того, что было раньше, на Питере сидел обнаженный красавчик, значит, он сделал что-то невероятно правильное. — Уже некуда деваться, — шепчет Стайлз. Он наклоняется, пока не соприкоснутся их носы, а глаза не окажутся слишком близко, чтобы на них можно было сфокусироваться. — Питер.       Его руки находят талию Стайлза. — Да? — Больше не разговаривай.       Стайлз наклоняется к поцелую, его язык скользит по нижней губе Питера, побуждая его выполнить просьбу. Питер подчиняется и целует его в ответ.

***

      Во вторник, в четыре часа дня, под пасмурным небом поезд Стайлза отправится в Бейкон Хиллс.       Стайлз берет с собой только сумку с вещами, коробку печенья, украденную из кладовки Питера, и толстовку, перекинутую через плечо на случай, если во время поездки понадобится импровизированная подушка. Дорога до машины коротка, как коротка и поездка до станции. Так же быстро Стайлз пронесся с Питером к билетной кассе. — Ну так что, — заговорил Стайлз, не сводя глаз с путей, где должен появиться поезд. — Твое обещание еще в силе, верно?       Он кивает. Питер понял, что речь идет о том дне в туалете, когда пьяный в стельку Стайлз, рассказывал, как ему надоело вечно скучать и ничего не иметь. Питер кивнул. — Приезжай, когда захочешь. — Лучше бы тебе быть здесь, когда я приеду.       Рельсы заскрежетали, предупреждая Питера о приближающемся поезде и напоминая, что осталось не так много времени, поэтому вдруг сказать Стайлзу, чтобы он шёл, кажется глупым и безрассудно жертвенным поступком. Питер подумывает взять Стайлза за руку и не дать уйти, повинуясь импульсу вернуть его к себе домой и оставить там, но Стайлз успевает первым и хватает Питера за запястья. — Послушай, — торопливо произнес Стайлз. — Ты знаешь, что я, ну... — он смеется, запрокинув голову к потолку, и Питер замечает, как в его глазах собираются слезы. — Это так глупо.       Питер, как ни странно, так не считает. Стайлз крепче сжимает его запястье. — Что такое? — Это! Я! Боже! — Стайлз подается вперед и мило целует его в уголок губ. — Тебе не обязательно что-то говорить, — сказал Питер, отстранившись. — Ничего не говори.       Питеру кажется, что он не вынесет то, что Стайлз скажет на прощание, потому что рискует пуститься в те же сантименты. Он похлопывает Стайлза по щеке, гладкой, без щетины, чтобы заставить его замолчать. — Ты уже знаешь? — спросил Стайлз. — Да, — говорит ему Питер. — Ты тоже? — Очевидно.       Стайлз вновь смеется, но теперь беззаботно. Мгновение спустя подкатывает поезд, громко возвещая о себе лязгом рельс и порывом воздуха, растрепавшим рубашку Питера. Вокруг раздается гомон ожидающих пассажиров, хватающих свои чемоданы и протискивающихся в открывающиеся двери, напоминая Питеру, что последние несколько минут превратились в последние несколько секунд со Стайлзом. Питеру тоскливо. Он чувствует боль, она врезается в грудь, словно тупая пила. Это ощущение Питеру не понравилось. — Эй, — спокойно произнес Стайлз, чтобы оборотень услышал его в этой суматохе. — Спасибо.       «За что?» — думает Питер. За крышу над головой? Любой порядочный человек так бы и поступил. Но, с другой стороны, Питера вряд ли можно назвать порядочным человеком, так что, наверное, благодарность оправдана. Питер кивнул, не зная, как отнестись к благодарности и признательности, и поцеловал Стайлза в висок. — Садись в поезд, — сказал Питер. Толпа уже поредела, большинство уже набилось в поезд, и Питер знал, что если они будут тянуть дальше, Стайлз не успеет, а Питер не будет сильно возражать.       Стайлз кивнул, отстранился и подхватил сумку. Она до унылого маленькая, но вещей у Стайлза больше, чем было в начале. Питеру кажется, что это большой шаг. Стайлз зашагал к дверям, на ходу салютуя двумя пальцами через плечо. Затем поезд проглотил Стайлза, а последнее, что увидел Питер — это его сумка, задвинутая к другим, и с громким пыхтением поезд тронулся с места.       Питер глядел ему вслед с надеждой, что ему никогда больше не придется переживать прощание.

***

      Выйдя из поезда, Стайлз отыскал дом Скотта по адресу, что записал на ладони. Дважды постучал в дверь, и она открылась. Дальше все как в тумане.       Он запомнил, как его долго обнимали, как много добрых слов шептали ему на ухо, как сильные руки ложились ему на спину, как его тащили на кухню и насильно накормили обедом. Он запомнил улыбку Скотта, ослепительную, всепрощающую, из-за которой снова почувствовать себя на сто процентов целым. — Где же ты был? — спросил Скотт, когда его улыбка ослабла, и он смог заговорить. — Ты правда хочешь знать? — в ответ спросил Стайлз. — Это долгая история. — Очень хочу.       Уголки губ Стайлза поползли вверх, и он начал свой рассказ и говорил, не умолкая.

***

      Две недели спустя Питер получил весточку от Стайлза.       Она пришла в его почтовый ящик в виде письма, и оно было таким доисторическим и милым, что Питеру пришлось побороться с улыбкой, что норовила появиться на его лице. Послание было коротким, его можно было бы отправить СМС'кой, если бы только Стайлз не капризничал из-за того, что Питер хотел купить ему предмет современной техники, и это могло быть даже трогательнее самого письма.

«Спасибо за то, что заставил меня поехать, и за все остальное. Люблю тебя».

      Питер некоторое время таращился на письмо. Посмотрел на последнее напечатанное предложение, и из него вышибло дух, как от удара по голове, но сильнее, чем хотелось бы признать. Он смотрел на эти два слова так, словно ждал, что они преобразятся, превратятся во что-то более невинное, но этого не произошло.       Позади него красная стена. Она темная, но не такая темная, как обещали, и кажется блеклой и скучной по сравнению с письмом в его руке.       И Питер решился.

***

      Неделю спустя Стайлз отправился за продуктами. Все знакомо и не знакомо в то же время. Старый супермаркет, в который он ходил когда-то с отцом, изменился, планировка была переделана, а полки с хлебом переместились туда, где раньше были свежие овощи. И все же здесь комфортно, даже без Скотта и отца, и это дает невероятное ощущение свободы.       В руках у него листок, исписанный каракулями Скотта. В списке продуктов было все от яиц и до выпивки, потому что за время отсутствия Стайлза Скотт, видно, стал взрослым человеком, который сам готовит себе еду и может легально приобретать алкоголь. Прошло немало времени, но Стайлзу казалось, что они вернулись туда, где остановились.       Диван, на котором он спит в гостиной Скотта, не такой удобный, как кровать Питера, и от него не пахнет его лосьоном после бритья. В его холодильнике нет натурального молока, а мебель не классическая, но Стайлзу все равно нравилось. Это именно то, чего Питер хотел от него все это время: чтобы Стайлз вернулся домой, оклемался, все исправил. Он уехал с образом города-призрака в голове — Бейкон Хиллс казался ему чем-то далеким, — а вернулся к реальному, что было лучше воспоминаний. И ему пошло это на пользу.       Он просматривал список Скотта, лениво толкая тележку вперед. Груши — третий пункт в списке, и на кой ляд Скотту груши? Но Стайлз не станет осуждать выбор фруктов своего лучшего друга. Подошедши к овощному стеллажу, Стайлз стал отсеивать груши с пятнами и потянулся за нужным фруктом в тот самый момент, когда за ним потянулась другая рука. — Извините, — сказал Стайлз, убирая руку. — Нет проблем, — произнес мужчина пугающе знакомым голосом, очень знакомым. Стайлз замер.       Этого не может быть.       Только вот каким-то образом все-таки может. Стайлз смотрит налево и видит Питера, который непринужденно выбирал груши, как будто это важнейшее дело его жизни. В Бейкон Хиллс. — Срань господня, — сказал Стайлз, роняя грушу. Та ударилась о другие. — Я тоже удивлен, поверь мне, — бесстрастно бросил Питер. — Я тоже не думал, что меня пустят обратно в город.        Стайлз смотрел на груши в его руках. — Ты за фруктами приехал? — Конечно, — пробормотал Питер и кивнул. Он подбросил грушу в воздух и поймал ее, когда она, крутясь, падала вниз. — Впрочем, и за другим.       Он бросает на Стайлза взгляд, от которого у того, к своему стыду, подкашиваются колени. Не должно быть так легко. Так вообще быть не должно. Стайлз думал, что будет ругаться с Питером каждый день и в гневе убегать из дома, не испытывать легкое головокружение, увидев его в супермаркете. — За чем другим, а? — О, есть у меня один мальчик в городе, — сказал Питер. — Решил к нему заскочить. — Мразота же ты, — сказал Стайлз и рассмеялся. Он смотрит в пол, пытаясь осознать всю эту ситуацию. Скотт взбесится, когда Стайлз придет с ним домой. — Телефонные звонки утомили бы, да?       Питер улыбнулся. — Ты не позволил мне купить тебе телефон.       Конечно, не позволил. Стайлз повернулся к нему лицом и залюбовался его самодовольной улыбкой, прилизанными волосами и облегающим пиджаком. Питер выглядел лучше, чем в воспоминаниях Стайлза. — Ты получил мое письмо? — Ты имеешь в виду десять нацарапанных на странице слов? Конечно.       Стайлз знает, что этот балаган может продолжаться часами, но сейчас время не терпит, поэтому он тратит его с умом, и дергает Питера к себе, и крепко сжимает в объятиях. Оборотень охотно идет в его объятия, позабыв о грушах, и обхватывает Стайла за талию, чтобы прижать к себе, а Стайлз утыкается лицом ему в плечо. Щетина колется о висок, а от смеха Питера по коже Стайлза пробегают мурашки, но это приятно, и Стайлз больше не думает искать яйца и еще шестнадцать пунктов из списка Скотта. — Ты останешься? — спросил Стайлз, отстранившись. Ему кажется, что они из тех парочек в аэропорту, которым умиляются старики. — Со мной и Скоттом. — Мне больше по вкусу пятизвездочный отель, — хмыкнул Питер. — По крайней мере пока не обзаведусь жильем. — Здесь? — спросил Стайлз. — Ты поселишься здесь? —Возможно, — кивнул Питер. — В конце концов, тут хорошие фрукты. За них можно умереть, — он бросает на Стайлза еще один взгляд. — Помимо всего прочего. — Точно-точно, — Фрукты, фрукты, они вообще о фруктах говорят? Стайлз уверен, что нет. — Тебе помочь поискать? — Замечательная идея.       Он знает, что Питер здесь не только ради него, и это кажется правильным. Питер скучал по этому месту гораздо больше, чем показывал, гораздо больше, чем по шикарному дому в другом городе. Питер не может жить в маленьком городке без волнений, это не его стихия. Этим он и живет: спорами с Дереком, стычками со Скоттом. Терроризированием маленьких детей. Изредка сбегая в лес. Он может выкрасить хоть весь особняк в красный цвет, но никогда это не проймет его так, как этот город. Не так, как здесь Стайлз.       Может быть, Стайлз станет его красной стеной. Может быть, Стайлз лучше красных стен; лучше, чем перекрасить дом; лучше, чем переезжать из города в город, ради всего святого! Может быть, Стайлз его зацепил, и именно поэтому он сейчас здесь, а не ждет возвращения Стайлза дома. Может быть, именно поэтому Питер по-настоящему привязался к Стайлзу, потому что тот был не такой, как все, взрывной и держал его в напряжении. — Как насчет того, чтобы сходить куда-нибудь пообедать? — предложил Питер. — И какие мысли насчет моего нового жилья?.. Я был бы признателен.       Оборотень неуловимо подмигнул Стайлзу, и тот еле успел это заметить. И ухмыльнулся. — Я буду часто там бывать, — сказал Стайлз. — Так что звучит как хорошая идея.