Девушка из ниоткуда

      Это был сон.       Кёджуро мгновенно осознал это, едва лишь приоткрыл глаза. Яркие майские лучи солнца обожгли его лицо, заставив нахмуриться. Ренгоку слегка покачал головой, привыкая к ослепительному свету, и в глубине души ощутил знакомое, почти забытое чувство дежавю. Когда слепящая белая дымка рассеялась, мечник смог сосредоточиться на окружающей его картине. Перед ним простиралось поле, щедро усыпанное ароматными цветами и душистыми травами. Всё казалось настолько реальным, что можно было легко поддаться очарованию иллюзии и поверить в живость происходящего. Тем не менее, Кёджуро прекрасно знал себя и свои чувства, и сейчас всё его существо вопило, что это лишь иллюзия сна. Впрочем, дикость происходящего лишь нарастала, ибо в тот же миг он ощутил невидимое напряжение, почти осязаемую угрозу, от которой его руки инстинктивно потянулись к катане. Но, к сожалению, её не оказалось рядом.       «Ничего не поделаешь, придётся при необходимости отбиваться воображаемым оружием», — с иронией подумал он.       С обречённым вздохом охотник двинулся вперёд размеренным шагом, намереваясь исследовать окрестности. Высокая трава слабо поблёскивала в золотистых лучах света, едва достигая Кёджуро до подбородка. Фыркнув, мечник вытянул руку, отодвигая охапку зелени в сторону.       Так он пробирался вперёд добрые двадцать, а может, и все сорок минут, не ведая, куда именно шёл. Солнце гаденько припекало макушку истребителя, и он то и дело прикрывал её ладонями — какой абсурд, не хватало ещё получить солнечный удар во сне. Расстегнув ворот своей униформы, Кёджуро остановился и тяжело вздохнул — возможно, по ту сторону он сейчас сонно таял под лучами восходящего солнца? Может, поэтому здесь ему было так невыносимо?       Внутренние размышления Ренгоку прервал едва уловимый шелест. Охотник мгновенно напрягся, ощущая, как в сердце крепло чувство надвигающейся угрозы. И если в начале пути он мог бы списать это на излишнюю мнительность, то теперь не оставалось сомнений — что-то было не так.       Вновь раздался шорох, и Кёджуро, уверенно ступая, двинулся влево, пытаясь отодвинуть высокую траву, мешающую обзору. Всё равно это был сон, а значит, с ним ничего не могло случиться, — даже без катаны. Однако задерживаться на месте не хотелось — внутреннее чутьё просто не позволяло ему и дальше оставаться в неведении. Сделав три широких шага, Ренгоку заметил в траве мелькнувшую знакомую копну алых волос.       Напряжение не спало, но Кёджуро всё же едва заметно улыбнулся, и в его глазах заискрился тёплый огонёк. Облизнув нижнюю губу, он выкрикнул чуть сиплым голосом:       — Миюки, это ты?       Однако идущая не остановилась, словно не услышав его, и лишь углубилась в зарослях, стремительно удаляясь от мечника. Охотник нахмурился, и между его бровей залегла лёгкая морщинка. Чувство опасности начало смешиваться с необъяснимой тревогой. Ренгоку старался не отставать, следуя за подругой детства и не теряя её из виду. Миюки, в этом Кёджуро был уверен, двигалась с такой скоростью, которой мог бы позавидовать любой выносливый охотник.       Наконец, она выбежала на дорогу, вымощенную гладким камнем, и Кёджуро устремился за ней, не отводя взгляда. К тому времени, как он вышел на дорогу, солнце уже полностью окутало окрестности своим золотисто-рыжим сиянием. По обе стороны от Ренгоку раскинулись поля с высокой травой и редкими деревьями. Вокруг не было ни души — царила умиротворяющая тишина, лишь изредка нарушаемая пением птиц и стрекотом насекомых. Охотник тяжело выдохнул, и под его ногами захрустел гравий. Только теперь он смог рассмотреть спутницу впереди, которая остановилась, не поворачиваясь к нему лицом.       И когда она полностью попала в его поле зрения, он изумлённо замер, поражённо разглядывая перед собой…       Нечто напоминающее человека?       Оно, безусловно, обладало женским обликом. С кудрями цвета пламени, рассыпавшимися густой волной по плечам и спине, тающими в задорных лучах света. Стройное тело облегало чёрное кимоно с длинными красными рукавами и таким же волочащимся по земле подолом, из-под которого выглядывало девять алых хвостов.       Кёджуро болезненно сглотнул, не зная, чего ожидать от этого существа в его грёзах. Алая кошачья пара ушей на голове едва заметно дёрнулась, уловив звук позади, и незнакомка обернулась. Глаза Кёджуро удивлённо расширились, когда он узнал родные черты, принадлежащие Миюки. И когда нелюдь полностью повернулась к нему лицом, охотник изумлённо приоткрыл рот, не зная, как ему реагировать на увиденное. Да, он не ошибся — ни тогда, когда заметил её в траве, ни сейчас…       Перед ним стояла Миюки, его Миюки — то же лицо, обрамлённое алыми волосами, пронзительный взгляд фиолетовых глаз, мраморная кожа с едва заметным розоватым румянцем. Вот только это была его Миюки и в то же время не совсем она — и вовсе не из-за причудливого облика, а из-за… своего леденящего душу взгляда… Казалось, Кавасаки видела перед собой нечто совершенно незначительное, чья жизнь не стоила больше крошечной рисинки в огромном мешке. Словно не было тех лет, проведённых вместе, словно Кёджуро стал для неё чужим. Именно так она и взирала на него — пустым, бесчувственным и отчуждённым взглядом.       От происходящего Кёджуро стало не по себе. Смотря на неё, он испытывал непреодолимое беспокойство и вместе с тем горькое, необъяснимое чувство ностальгии…       Удивительно, что, несмотря на необычный облик подруги, его волновал лишь лёд в её глазах. Может быть, в глубине души он был готов простить своей дорогой Миюки всё, но только не безграничный холод? От такого неожиданного осознания хотелось рассмеяться. И когда он вообще начал называть её дорогой и, более того, своей… Разве Ренгоку имел право хоть как-то претендовать на её сердце?       В этот момент «Миюки» равнодушно отвернулась и продолжила свой путь. Очнувшись, Кёджуро резко вытянул руку, стремясь догнать её, но в тот же миг образ идущей растворился в лучах света. После чего обстановка резко изменилась: поля сменились густыми зарослями и высокими кронами могучих деревьев, которые окружили Ренгоку плотным кольцом.       Кёджуро напрягся всем телом, ощутив могильный, пробирающий до костей мороз, оказавшись на небольшой поляне, усыпанной редкими фиолетовыми цветами и залитой слабым лунным светом. В центре этой поляны сидела Миюки — вновь в своём необычном облике, низко склонив голову. А на её коленях лежал незнакомый мужчина. Охотник с трудом сглотнул и сделал несколько шагов вперёд, приближаясь к паре. Кровь бурно пульсировала в висках, напряжение пронзало разум, ладони вспотели, а по затылку пробежали ледяные мурашки. Мечник невольно повёл плечами. Почему же он так волновался?       — Прошу, приди в себя… — тихо сказала Миюки.       Кёджуро остановился в десяти шагах от Кавасаки, пристально вглядываясь в неё, а затем перевёл взгляд на незнакомого мужчину, мирно спящего у неё на коленях. По щекам Миюки текли слёзы, брови были сдвинуты, губы искусаны и поджаты, а пальцы раскрасневшихся рук впивались в худощавые плечи спящего. В груди Ренгоку заскреблась необъяснимая тоска, подпитываемая ещё более необъяснимой беспомощностью, от которой хотелось взвыть и куда-нибудь исчезнуть — подальше от этого безумия.       Он же точно спит, правда?       — Кадзуто, мой родной, — едва слышно шептала она, полностью игнорируя Кёджуро.       Услышав её слова, он на мгновение забыл, как дышать.       Это имя…       Точно. Он уже слышал его раньше, когда Миюки металась в полубессознательной лихорадке. Да, именно тогда. Но почему-то Кёджуро снова начало казаться, что это имя звучало в его жизни гораздо раньше… Но где?       Взгляд Ренгоку скользнул ниже, по осунувшемуся, болезненному лицу мужчины, впалым щекам, синякам под глазами и поблекшим светлым волосам, рассыпанным по худощавым плечам. Надо же, если присмотреться, сходство между ними было поразительным, настолько, что можно было предположить, что они с Кёджуро — родственники. Но почему его сознание решило представить некоего Кадзуто именно в таком амплуа? Какой в этом смысл?       — Кадзуто, да… — едва шевеля губами, произнёс Кёджуро.       Его напряжённый взгляд вновь переместился к Миюки и её пушистым ушам, торчащим на голове, а затем к хвостам, выглядывающим из-под кимоно. Кажется, их стало меньше, чем в первый раз, когда он их увидел.       Необъяснимым образом, глядя сейчас на этих двоих, охотник не чувствовал ни горькой ревности, ни растерянности из-за того, что Миюки была с другим. Хотя, если быть честным, он вполне мог бы позволить себе во сне дать волю жгучей жадности, похитить Миюки и прижать её к своему сердцу, эгоистично заставив думать только о себе. Но вместо этого в его сердце снова и снова расцветало странное чувство. Чувство необъятной печали и острого осознания, что всё это… Ему давно знакомо. Знакома эта ситуация, знаком причудливый облик его подруги детства, знакомо это странное имя «Кадзуто», произнося которое, теперь он ощущал странный трепет в сердце…       Словно всё происходящее не просто затрагивало струны его души, а тесно переплеталось с ними…       Острая боль пронзила голову Кёджуро, и он резко зажмурился, вцепившись в неё руками. В его сознание ворвался вихрь незнакомых голосов и образов. Вскрикнув от боли, Ренгоку запустил пальцы в свои волосы, пытаясь отогнать наваждение, но новые видения продолжали заполнять его сознание. В следующее мгновение всё вокруг изменилось — лес исчез, и охотник оказался у подножия горы.       Изумлённо открыв глаза, Кёджуро стал свидетелем странной сцены — перед ним стоял тот самый мужчина, Кадзуто, выглядящий совершенно здоровым. Он запрокинул голову, глядя в небо, и мягко улыбался, словно ожидая кого-то. Но не успел мечник что-то предпринять, как в темноте засветились чьи-то глаза, а затем появилась кошка, которая в следующий миг приняла облик… Миюки?       — Что происходит?! — испуганно выкрикнул истребитель.       Он провёл ладонью по воздуху, и образ перед ним рассеялся, превратившись в туманную дымку. Кёджуро пошатнулся, с трудом удержав равновесие. Всё вокруг поблекло, погрузившись в глубокий мрак. Деревья исчезли, и образовалась необъятная, всепоглощающая пустота, в центре которой сидела Миюки, озарённая мистическим светом.       — Почему, почему, почему он умер?! — кричала она, захлёбываясь слезами. — Он должен был забрать мой последний хвост и остаться в живых…       Ренгоку замер, не зная, как поступить, охваченный бурей эмоций. Бессилие, тоска и невыносимая боль терзали душу охотника острыми когтями. Ему хотелось окликнуть Миюки, но из его губ вырвалось лишь слабое бормотание, которое не достигло её слуха, — ведь для неё он оставался невидимым призраком. И от этой беспомощности тяжесть в его душе только усиливалась. Он был лишь немым свидетелем, наблюдателем в странных видениях, неспособным повлиять на ход событий. Затем видение, как и прежние образы, рассеялось, и Кёджуро вновь оказался в полном одиночестве на знакомой дороге, где впервые встретил Миюки. Теперь её нигде не было рядом. После всего увиденного в груди Ренгоку остался горький осадок, от которого он никак не мог избавиться.       Какой же странный сон…       Очень странный.       Но куда более чудным было то, что всё происходящее казалось охотнику интуитивно чем-то само собой разумеющимся — хотя он, как минимум, должен был удивиться облику своей подруги детства. Ведь она была обычным человеком, не так ли? Наконец, не в силах больше сдерживать нахлынувшие эмоции, Кёджуро вслух задал вопрос, который терзал его больше всего:       — Почему всё это кажется мне таким знакомым?       — Потому что всё это уже давно было пережито тобой, Кёджуро, — раздался позади чужой голос.       Кёджуро резко обернулся, встревоженно вглядываясь в лицо стоящего за ним мужчины. В нём он узнал человека, которого Миюки с горечью в голосе называла Кадзуто. Теперь, при свете, он мог ясно различить черты его лица, которые пробуждали в сердце необъяснимый… страх? Но почему он ощущал это, глядя в лицо незнакомому человеку? Словно видел того, кого давно потерял и не желал встречать вновь…       Затылок вновь пронзила глухая боль, и охотник поморщился, как будто прямо сейчас он заглядывал в своём сознании туда, куда не следовало.       Тот улыбнулся — настолько мягко и горько, что у мечника защемило сердце. Будто за этой улыбкой скрывалось нечто большее, чем просто улыбка, что-то, что Кёджуро пока не мог до конца понять. И смотрел он на него так, словно они были давно знакомы — с необъятным, тоскливым пониманием, от которого перехватывало дыхание.       — О чём ты? Кто ты такой? — нашёл в себе силы спросить мечник, заглянув в алые глаза незнакомцу.       Кёджуро замер, тяжело дыша. Земля под его ногами во сне будто дрожала. Сердце бешено колотилось — как будто знало, что вот-вот произойдёт нечто, способное навсегда изменить его жизнь.       — Неужели ты всё ещё не понял, Кёджуро? — с теплотой в голосе произнёс Кадзуто, слегка склонив голову, словно обратившись к любопытному ребёнку. — Я — это ты, а ты — это я. Наши души едины, но тела и воспоминания различны. Мы — один человек, разделённый временем и судьбой.       «Это всего лишь сон», — внушал себе охотник с невероятным трудом, когда внутри росло стойкое ощущение, что всё происходящее — не просто игра воображения. И хоть его разум сопротивлялся, сердце уже начинало верить в невозможное.       «Это не может быть правдой. Не может…»       — Я был слаб, — произнёс Кадзуто. — Слишком слаб телом, ещё слабее — духом. Я молча стоял в стороне и смотрел, как… Хозяйка… Миюки разрывает себя изнутри на части. Как угасает… И ничего не делал — потому что боялся, что она покинет меня.       Природа вокруг помрачнела, отражая собой настроение Кёджуро. А Кадзуто всё продолжал говорить, не замечая, как стремительно менялось лицо мечника, безжалостно изливая пугающую и сводящую с ума информацию, оставляя Ренгоку без сил и возможности для ответа.       — Но ты совсем другой. Ты сильнее. У тебя есть мужество жить своей жизнью, а не прятаться в тени чужих ошибок. Поэтому ты не должен повторять мою судьбу. Ты можешь разорвать этот проклятый порочный круг.       Кадзуто сжал кулаки, а Кёджуро… просто молчал, с содроганием ловя каждое произнесённое незнакомцем слово.       — Не позволяй ей снова погибать на своих глазах. Не позволяй себе отступать. Потому что ты — не продолжение моей истории. Ты её перелом. Ты — та самая искра, что может подарить свободу… себе. И ей. Вам.       Он медленно поднял руку, словно стремясь дотронуться до Кёджуро, но замер в нерешительности.       — Спаси её. Спаси себя. В противном случае… вы оба погибнете.       Ренгоку на мгновение прикрыл глаза, а затем, с трудом выдохнув, хрипло произнёс, едва шевеля губами:       — Но как я спасу Миюки? И от чего?       Если сновидения хотят, чтобы Кёджуро следовал их правилам, он готов это сделать. Однако куда важнее понять, от чего его предостерегают эти грёзы. И, главное, как ему удастся защитить свою драгоценную Миюки от надвигающейся беды.       В ответ на его слова Кадзуто лишь горько покачал головой.       — Ты всё поймёшь, когда вспомнишь, — прошептал он напоследок. — Доверяй Миюки.       Охотник хотел что-то сказать, но удивлённо вздрогнул, заметив, как образ Кадзуто начал блекнуть, медленно исчезая. Воздух вокруг призрачного гостя завибрировал. Мечник шумно втянул воздух и рванул вперёд на дрожащих ногах, но ослепительная вспышка белого света окутала его с ног до головы. В ушах раздался неприятный звон, тело напряглось, и затем…

      ⋇⋆✦⋆⋇

      Кёджуро резко проснулся, широко распахнув глаза. Сердце стучало где-то слишком высоко, почти в горле, а в груди расползалось глухое болезненное опустошение. Он ещё долго лежал, уставившись в потолок, прокручивая в голове каждую частичку своего сна, чувствуя, как внутри него что-то надломилось. Остатки сновидений путались в голове, оставляя после себя мерзкое послевкусие.       Ренгоку медленно сел и провёл рукой по влажному лицу.       Сонно переодевшись, охотник бесшумно покинул комнату. Мысли его вновь и вновь возвращались к Миюки. Чем она сейчас занята? А как поживает кошечка Мию? Удивительно, но он видел их вместе лишь однажды, в далёком детстве. Эта причудливая деталь неожиданно всплыла в его сознании, хотя раньше он не уделял ей внимания. Однако вскоре всё внимание Кёджуро переключилось на отца, когда он вошёл в гостиную. Тот сидел с прямой спиной за низким столом, хмуро уставившись в одну точку. В комнате повисло напряжённое молчание. Уловив странность в поведении главы дома, Кёджуро прочистил горло.       — Отец… Что-то случилось?       Шинджуро поднял на сына тяжёлый взгляд и слишком долго молчал, прежде чем заговорить. Было заметно, как он тщательно подбирает слова и с какой неохотой отпускает их.       — Я сегодня утром… пока обходил территорию, — произнёс глава дома, — встретил Кавасаки…       — Миюки?       — Нет. — Шинджуро покачал головой. — Тех Кавасаки, которые всегда здесь жили. Они вернулись.       Непонимание в глазах Кёджуро всё усиливалось — поведение главы дома и сложившаяся обстановка лишь добавляли тревоги. Охотник скрестил руки на груди и нахмурился.       — Так это же хорошо… — на выдохе ответил мечник.       — Вот только, — перебил отец, и в его голосе сквознула усталость, — ни о какой Миюки они слышать не слышали…       Секунда, другая — и Кёджуро внезапно осенило… После этого в комнате вновь воцарилась тишина — ещё более тяжёлая, чем прежде. Воздух стал плотным, и даже утренний свет, пробивающийся сквозь окна, казался тусклым. В глазах и Шинджуро, и Кёджуро читался немой вопрос: «Кто же ты на самом деле, Миюки?»

⋇⋆✦⋆⋇

      Лис рьяно прильнул к Миюки, жадно впиваясь в её губы в пылком поцелуе, и волны возбуждения прокатились по всему её телу. Хозяйка гор зажмурилась, не в силах сдержать тихих стонов, которые вырывались из её горла, чувствуя, как его руки начали исследовать её тело, скользя по коже с такой страстью, что у неё перехватило дыхание. Лис не был нежен, медлителен и ласков — он двигался как искусный любовник, который, заполучив в свои объятия желанную добычу, заставлял её медленно, но неумолимо таять от его прикосновений.       Его ладони плавно скользили по изгибам её бёдер, пальцы жадно сжимали её плоть, вызывая у кошки дрожь. Хозяйка гор шумно выдохнула через поцелуй, а он — лишь едва заметно улыбнулся уголками губ. Затем его руки переместились на её талию, обвивая её, прижимая к себе ещё крепче. Но это было лишь начало, потому что в следующий миг его ладони накрыли грудь хозяйки гор, и Миюки не смогла сдержать томного стона. Её тело сладко откликалось на его прикосновения, и она почувствовала, как её бёдра непроизвольно подаются ему навстречу. Всё её существо трепетало в предвкушении, жаждая большего. Она запрокинула голову, обвив руками шею нелюдя, прижимаясь всё крепче, теснее, жарче — с неутолимой жаждой. А Лис и не нуждался в просьбах о такой близости — достаточно было просто оставаться в его объятиях, чтобы он уже ловко перенял на себя всю инициативу, покрывая белоснежную кожу наико влажными, горячими поцелуями, которые сопровождались не менее жадными укусами. Следующее прикосновение его губ пришлось на её пульсирующую шею, отчего Миюки сладко задрожала, зажмурившись. Затем он слегка прикусил её кожу и провёл по покрасневшему следу шершавым кончиком языка.       Воспалённый разум наико окончательно помутился, и она уже не стеснялась представлять на месте Лиса своего Кёджуро. Его сильные руки, его страстные губы — всё это рисовалось ей с такой яркостью, что казалось почти реальным. Это видение лишь усиливало её возбуждение, и хозяйка гор чувствовала, как её тело наполнялось неконтролируемым жаром. Однако это состояние длилось недолго. В какой-то момент в голове Миюки что-то резко щёлкнуло, словно лопнула невидимая нить, и её с силой выдернуло из пучины наслаждения. Разум одолел инстинкты хозяйки гор, остудив её пыл, и на смену страсти пришло осознание — она целовала не Кёджуро, а Лиса. Чёрт возьми, Лиса!       Глаза наико распахнулись от шока, и в них отразился весь ужас происходящего. Сила отвращения и разочарования нахлынула на хозяйку гор, и та с громким криком оттолкнула от себя Лиса. Нелюдь отлетел назад, глядя на наико с нескрываемым удивлением, после чего из его груди вырвался тяжёлый, удручённый вздох. Хозяйка гор отступила, пытаясь обрести ясность мыслей, осознавая, что её желания и реальность оказались в мучительном разрыве. Дрожа, она натянула на себя дзюбан, надеясь, будто тонкая ткань могла защитить её от тех мерзких эмоций, что рвались наружу. Её грудь тяжело вздымалась, сердце трепетало в панике, а спину обжигала необъяснимая боль. Ещё немного, и она могла бы прямо сейчас отдаться Лису, не заботясь о том, что их могут увидеть. В этом злосчастном месте. Проклятье.       — Нет… нет! — выкрикнула она, отступая, словно загнанный зверёк. — Это неправильно…       Лис на мгновение замер, глядя на неё, и, хотя он не произнёс ни слова, этого было достаточно — ведь самое главное читалось в его глазах: боль и любовь, сплетённые в единый узел. Несколько мгновений он молчал, а затем тихо прошептал:       — Почему же? Что я сделал не так? Хозяйка, вы… Ты же сама… ты ведь тоже этого хотела, разве нет?       Она замотала головой, зажмурившись, будто пытаясь стереть всё происходящее.       — Я не понимаю, что со мной происходит… Я не контролирую это. Я не могу…       Он сделал ещё один шаг, приближаясь, но не касаясь её, глядя сверху вниз с нескрываемой тоской в глазах.       — Моя глупая, милая госпожа… Сколько же ещё ты будешь терзать меня? — спросил он, горько усмехнувшись. — Конечно, я сам позволил этому случиться. Сам дал себе надежду, — перешёл он на опасный шёпот, от которого по спине Миюки пробежали мурашки. — Знаешь… почему? Потому что ради одного лишь мгновения с тобой я бы отдал всё. Даже свою жизнь.       Наико крепче сжала ткань у груди, и её губы задрожали, пытаясь произнести беззвучное «прекрати», но слова застряли в горле.       В следующую секунду в глазах Лиса промелькнула непостижимая эмоция, и он опустился на колени перед Миюки, глядя на неё с неподдельным обожанием. В его взгляде не было ни похоти, ни иных низменных чувств — лишь искреннее стремление обрести хоть крупицу счастья от осознания, что он рядом с ней, хотя бы на мгновение стать желанным, любимым, привлечь её внимание.       Он протянул руку, поймал дрожащие пальцы хозяйки и прижал к своей щеке. Его кожа пылала, а сердце, казалось, разбилось на тысячи осколков.       — Я знаю, что для тебя это ничего не значит, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Я знаю, что ты никогда не видела во мне ничего, кроме легкомысленного хранителя реки. Но для меня… для меня ты — всё. Ты — свет, который я боюсь потерять. Ты — единственная, ради кого я готов на всё.       Миюки не знала, что сказать. Она никогда не видела его таким — таким… открытым, таким уязвимым. Если быть честной, то сколько она знала Лиса, ей всегда казалось, что его поверхностный флирт — лишь пустые слова, брошенные на ветер. Они были знакомы очень давно, но она до сих пор не представляла, кем он был на самом деле, чем жил, чем интересовался. Он просто не вызывал у неё интереса. Для неё он был таким же нелюдем, как и множество других. Конечно, в её глазах он был, безусловно, сильным, но в то же время непредсказуемым — Миюки не могла угадать, что у него в голове. Из-за этого каждое сказанное им слово она воспринимала с долей сомнений — ведь Лис на то и Лис, что ему свойственно лукавить.       — Я всегда оставался верен тебе, всегда был рядом, но ты предпочла мне обычного смертного, который, узнав, кто ты на самом деле, скорее всего, отвернётся от тебя.       Миюки нахмурилась, выдернула свою ладонь и резко отступила на несколько шагов. Лис, всё ещё стоя на коленях, бросил на неё взгляд исподлобья и горько рассмеялся, низким, надломленным смехом.       — Знаешь, я действительно стал одержим тобой. Ты всегда живёшь в моих мыслях, ты — мой сон и моя боль. Ты стала моим смыслом, но для тебя я, кажется, не имею никакого значения. И, возможно, если отнять у тебя всё… если ты останешься ни с чем, ты наконец-то заметишь меня. Может быть, тогда ты выберешь меня…       Его глаза вспыхнули странным, пугающим огнём, от чего кошка ощутила тревогу, граничащую с безумием. Он тяжело выдохнул, широко улыбнувшись, затем поднялся и отряхнул одежду.       — Я ненавижу тебя, — сказал он, и его голос дрогнул, — за то, что люблю до боли. За то, что ты не можешь любить меня в ответ. Я ненавижу своё сердце… потому что оно принадлежит тебе, а ты его не хочешь.       Наико чувствовала, как её нутро сжималось от его страданий, но вместе с тем в ней росло чувство беспомощности. Она не знала, как помочь Лису, и это лишь усиливало её растерянность. Наико уже много раз отказывала ему — и в шутку, и всерьёз. Она не могла заставить себя полюбить его и не чувствовала в этом обязанности.       Но, к счастью, спасение пришло оттуда, откуда его не ждали.       — Думаю, пора заканчивать эту драму, — раздался совсем рядом знакомый голос.       На плечо хозяйки гор легла чья-то рука. Кошка вздрогнула и повернула голову, чтобы увидеть рядом с собой Ворону. Та была чуть запыхавшаяся, но с криво-ехидной улыбкой на губах.       — Я же могу теперь украсть мою госпожу? — спросила она, не глядя на Миюки, а устремив колючий взгляд прямо на Лиса.       Лицо Лиса мгновенно изменилось. Любовь и боль, только что отражённые в его чертах, исчезли без следа. Всё потускнело, поблекло. Его выражение стало мрачным, и в алых глазах вспыхнула бездна злобы.       — Делай что хочешь, — процедил нелюдь.       — Прекрасно, — отозвалась Ворона с ледяной вежливостью.       Не дожидаясь дальнейших слов, она развернула Миюки к себе, и её пальцы крепко обвили запястье кошки. Затем Ворона почти поволокла её прочь, и, хотя хозяйка гор не оглядывалась, она отчётливо ощущала на себе пронзительный взгляд Лиса, который вызывал в ней тревожный холод. Речной владыка же оставался на месте, неотрывно следя за удаляющимися силуэтами двух нелюдей. Несколько мгновений он оставался неподвижен, и лишь когда они скрылись в лесной чаще, его лицо исказила гримаса гнева, а в глазах вспыхнула жажда крови. Он брезгливо сморщился, мельком взглянув на то место, где недавно стояла Ворона, и цокнул языком.       — Я хотел по-хорошему, Миюки… — опасно протянул Лис, и в его голосе послышалась едва сдерживаемая угроза. — Хотел, чтобы ты была со мной. Добровольно. По любви. Но раз ты не поняла… — его тон стал ледяным, — будет по-плохому. Ведь так или иначе, ты всё равно станешь моей. Обязательно. Хоть без рук, хоть без ног, сломленной, но моей.       В листве что-то зашевелилось, и в следующий миг из тени появилась змеиная голова, скользнув к ногам Лиса. Существо, покрытое чешуёй, с внимательными глазами и раздвоенным языком, с любопытством смотрело на нелюдя.       — Хозяин, мне убить их? — раздалось змеиное шипение.       Лис насмешливо изогнул бровь.       — Не стоит, пока рано что-либо делать, — скучающе протянул он. — Я дам моей госпоже ещё немного времени. А если она не одумается… — речной владыка сделал зловещую паузу, — тогда придётся доставить ей немного хлопот.       В ответ на его слова змея довольно зашипела, а над верхушками деревьев опасно загудел ветер, предвещая о грядущей беде.

⋇⋆✦⋆⋇

      Миюки не могла точно сказать, сколько они шли. Ворона просто уверенно вела её, а кошка, испытывая искреннюю благодарность за своевременное появление мастерицы маскировки, не сопротивлялась. Их путь завершился на вершине горы, где они с облегчением подставили лица свежему ветру, безмятежно наблюдая за облаками, плывущими по небу. Сев на самом краю обрыва, нелюди устремили взгляды вдаль — на бескрайние леса, людские поля и жилые дома, разбросанные до горизонта.       Они долго молчали, погружённые в свои мысли, каждый уносился в собственные размышления. Миюки, например, предавалась ностальгии, вспоминая их необычное знакомство с Вороной. Оно случилось само собой, совершенно случайно. В какой-то момент они просто столкнулись друг с другом, познакомились и, вопреки всем ожиданиям, подружились. Конечно, сначала они не очень ладили — ведь мастерица маскировки была остра на язык, как и сама наико, и найти точки соприкосновения и понимания было непросто. Как ни странно, их сплотили другие бестолковые нечисти, от комментариев и действий которых они не смогли удержаться. Кажется, тогда какой-то неловкий нелюдь не смог поймать свою добычу, и, наблюдая за этим безобразием со стороны, Ворона и Миюки одновременно рассмеялись, а затем и разговорились. С тех пор минуло много лет, и теперь они живут как мирные соседи, верные союзники и настоящие друзья, поддерживая друг друга в этом непростом мире. Удивительно, как порой случается: сначала ты абсолютно один, а затем, внезапно, кто-то вторгается в твою жизнь, переворачивая всё вверх дном, и становится неотъемлемой частью твоего настоящего, без которой привычное уже не имеет смысла.       Нарушить молчание решилась первой Ворона.       — Начудила же ты сегодня, — хмыкнула Ворона, проведя пальцами по тёмному камню. — Лис теперь как заколдованный. Вскружила ему голову окончательно.       — Я не хотела… — тихо ответила хозяйка гор. — Оно как-то… само.       — Конечно, само, — фыркнула мастерица маскировки, но голос её был мягким, почти ласковым. — Но всё же. Думаю, тебе стоит почаще оставаться у Ренгоку. Мне так спокойнее.       Кошка чуть приподняла голову, взглянув на подругу.       — А если я наврежу им? Из-за того, что сейчас происходит со мной…       Ворона ненадолго замолчала, и её взгляд скользнул по спине наико. Как только они оказались здесь, уверенные, что их никто не услышит, кошка рассказала мастерице маскировки всё — от своего состояния до встречи с Лисом. Ворона сразу же осмотрела хозяйку гор, но ничего подозрительного не заметила. Конечно, самое волнительное подтвердилось: у Миюки неожиданно начался «Амариск», к которому ни одна нелюдь никогда не будет готова. Но, вопреки её сомнениям, это был естественный ход событий. Лис тут ни при чём — просто так сложились обстоятельства. В остальном у кошки проблем не было.       Однако это не приносило Миюки покоя. Она была уверена, что что-то не так, но не могла понять точно, что именно. Недавно она внезапно лишилась сил, теперь у неё пробудилась весна, и каждый раз рядом оказывался речной владыка. Любой на её месте заподозрил бы неладное. Тем не менее, она доверяла Вороне, которая была убеждена, что на Миюки нет потустороннего влияния — она чиста и не подвержена чужим чарам. А, значит, так и было.       — Ну, переспишь пару раз с тем человечишкой, ничего с ним не случится, если будешь держать себя в руках, — сказала Ворона, закатив глаза. — А потом, возможно, поищем кого-нибудь другого, кто сможет соответствовать твоей энергии, если этот… не оправдает ожиданий.       Миюки вспыхнула, сама того не осознавая, и неловко заёрзала на месте. С трудом подавив нахлынувшую волну чувств, она сосредоточила взгляд на спутнице, решив задать вопрос, который не давал ей покоя:       — Но почему ты говоришь, что мне лучше быть с ними? Ты же всегда была против. Против людей. Против всего, что с ними связано.       Она давно заметила странное отношение Вороны к этому вопросу. Много лет назад мастерица маскировки и слышать бы не пожелала о том, что Миюки как-то связана с человеческим родом, а теперь добровольно толкала её в их объятия. Что же повлияло на решение мастерицы?       Ворона ответила не сразу, её взгляд был устремлён вдаль, на мир нечисти, граничащий с людским. Было видно, что эта тема была ей неприятна. Она едва заметно закусила губу, а затем сделала глубокий вдох, прежде чем заглянуть хозяйке гор в глаза.       — Котёнок, я устала, — наконец, сказала она. — Устала делать вид, что ничего не понимаю. Я всё вижу. Вижу, как ты улыбаешься людям. Вижу свет в твоих глазах, когда ты смотришь в их сторону… света, которого не было уже давно. Может, никогда.       Ворона слабо улыбнулась, её губы задрожали, а глаза заблестели. В следующий миг по щекам мастерицы покатились слёзы, превращаясь в маленькие жемчужины, которые со звоном ударялись о камень и разлетались в разные стороны. Миюки замерла в изумлении, задержав дыхание. Если мгновение назад она была уверена, что самое шокирующее событие для неё было связано с Лисом, то теперь она была готова пересмотреть своё мнение. Конечно, наико давно заметила странности в поведении Вороны — эти перемены не произошли внезапно. Сначала мастерица просто чаще подталкивала её к Ренгоку, ещё в далёком прошлом, прикрываясь образом «тётушки Кавасаки», а затем начала совершенно спокойно, даже равнодушно относиться к людям, окружающим Миюки.       — Как бы я ни пыталась, я не смогу сделать тебя счастливой — никто из нас. Ни я, ни Лис, ни другая нечисть. К сожалению, на это способен лишь один-единственный человек, с которым, по иронии судьбы, у тебя заключён контракт, — произнесла Ворона. — Я боюсь, — продолжила она почти шёпотом, — боюсь, если ты отдалишься от людей, ты снова потеряешь себя. И больше уже не найдёшь. Лучше проживи свой короткий век счастливо, чем столетия, медленно умирая изнутри, — шептала она, всхлипывая и шмыгая носом.       Миюки не выдержала. Она резко придвинулась ближе и обняла подругу, крепко, как только могла. Ворона не оттолкнула её. Только спрятала лицо на её плече, позволив себе быть слабой хотя бы на мгновение.       — Прости меня, — порывисто произнесла наико, и эти слова говорили о многом.       «Прости меня, что когда-нибудь, уйдя, сделаю тебя несчастной».       «Прости меня, что снова поступаю так глупо».       Когда-то Миюки обещала, клялась Вороне, что выберет себя. Но уже тогда она понимала — это невозможно. Видимо, такова участь хозяйки гор — отдать свою жизнь ради другого. Но она ни о чём не жалела. Ей не страшно умереть ради Ренгоку, ей не страшно отдать всё ради того, кто стал ей так дорог. Не страшно было когда-то отдать всё ради Кадзуто… Всё-таки именно благодаря этим людям она узнала, каково это — чувствовать. Возможно, именно для этого она и была рождена — чтобы прожить свою жизнь, отдав её другому. И Миюки была готова к этому.       «Сколько ни думаю о них двоих, всегда прихожу к мысли, как они похожи», — с горькой усмешкой подумала хозяйка гор. Интересно, как бы отреагировал Кадзуто, если бы она успела отдать ему свой последний хвост? Будет ли по ней горевать Кёджуро? Станет ли кто-нибудь оплакивать такую, как она?       В сердце хозяйки поселилась щемящая тоска, и она почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Ей не было страшно, она была ко всему готова, но, чёрт возьми, как же ей не хотелось умирать… Пожить бы ей ещё немного, хотя бы чуть-чуть — увидеть, как сложится в будущем жизнь у семьи Ренгоку. И было бы уже прекрасно…       «Вот бы звон колокольчиков раздался как можно позднее», — мысленно взмолилась Миюки, ещё не представляя, что у судьбы на этот счёт были иные планы…