Девушка из ниоткуда

      «Если очень постараться — можно получить всё, что пожелаешь» — по такому принципу жил Лис.       Появившись на свет, он делал всё, дабы достичь желаемого — убивал, очаровывал, врал, подставлял. Он добивался цели всеми грязными и алчными методами — потому что в итоге, если бы он получил своё, то все совершённые поступки стоили того.       Но как бы ни изворачивался Лис, одно оставалось для него недосягаемым — сердце хозяйки гор. Забавно: он мог низвергнуть врагов, подчинить себе армии смертных, превратить в прах любого дерзнувшего перечить, но так и не сумел завоевать расположение единственной сущности, к которой был привязан.       Да, он мог бы пленить её силой, но сердце её никогда бы ему не принадлежало. И потому, обуздав собственную хищную натуру, Лис десятилетиями вынужден был склоняться перед нелюдью, которую в любую секунду мог стереть в пыль простым щелчком пальцев.       Наверное, глупость хозяйки гор была всё-таки заразной.       — Пощадите! Господин Лис, пощадите! — жалобно взвыла нелюдь, скрученная Змеёй, настолько огромной, что та бы без труда могла проглотить несколько коров и быков.       Змея, а точнее Змей, лишь сильнее стиснул свою жертву, перевернув её вверх тормашками. Наблюдающий за этой картиной речной владыка, брезгливо скривил губы.       — Ты планировал вторгнуться на земли моей хозяйки гор.       Перепуганная нелюдь заверещала, как резаная свинья, активно пытаясь выбраться из змеиной хватки.       — Я не хотел… Я не знал, пощадите…       Алые глаза Лиса сощурились.       — Знай своё место, — цокнул языком он и махнул рукой, дав сигнал Змею раздавить жертву заживо.       Раздался хруст костей и громкое хлюпанье, сопровождаемое чавканьем Змея, который начал поглощать расплющенную жертву. Высунув окровавленный язык, нелюдь довольно взглянула на своего владыку:       — Будут ещё распоряжения, хозяин?       Алые дорожки крови побежали по влажной земле, едва достигая ног Лиса. Лис сделал шаг назад, отряхнув невидимую пыль с блестящего шёлка кимоно.       — Продолжай следить и дальше за границей земель горной наико и не подпускай к ней чужаков.       Змей лениво скользнул навстречу своему хозяину, не спеша с ответом. От тяжёлого свинцового запаха у Лиса защипало в носу — сколько бы он ни убивал или ни приказывал убивать, к такому зловонному запаху было привыкнуть сложно — что было иронично при том, что у речного владыки были руки по локоть в крови — не сосчитать, скольких нелюдей он убил.       — Хозяин… — шипяще протянул Змей, — но зачем вам склонять голову перед этой кошкой?       Лис скривил губы и мгновенно отрезал:       — Делай, что я говорю, и не задавай вопросов.       Змей промолчал, понимая, что спорить с Лисом бессмысленно. Он покорно склонил голову и медленно уполз в густые заросли, оставив за собой след из раздавленных внутренностей поверженного врага.       «Вот почему я предпочитаю видеть нелюдей в получеловеческом облике», — подумал речной хранитель, слабо вздохнув ртом, чтобы не втягивать зловоние носом.       Смахнув мешающиеся пряди со лба, Лис в несколько прыжков оказался на ветвях могучих деревьев, направляясь в сторону своих владений.       «В последнее время на земли хозяйки зачастила чужая нелюдь, — раздражённо подумал он. — Особенно всякие облезлые, дворовые кошки».       С лёгкостью тени нелюдь скользил меж ветвей, раскинув руки в порыве стремительного полёта. Алое кимоно речного владыки развевалось за его спиной подобно крыльям огненного феникса, опаляющего воздух своими яростными взмахами. В этот миг он напоминал скорее хранителя огня, чем повелителя холодных речных вод — яркий, сверкающий искрами, подобный всплеску живой энергии солнца.       Но это была лишь обманчивая оболочка его лика.       Преодолев немалое расстояние, Лис остановился у подножия каменных ступеней, ведущих к его обители. Когда-то её чертоги гремели от гулких пиршеств, звенели песнями и весёлыми кликами призванной нечисти. Теперь же они тонули в тяжёлом безмолвии. С тех пор как по землям разнёсся слух о мрачном настроении речного владыки, даже самые отчаянные из нелюдей избегали его владений. Ведь все прекрасно понимали: в ярости он не щадил ни врагов, ни друзей.       Медленно поднимаясь по ступеням, Лис позволил мраку обширного поместья поглотить себя целиком. Как бы то ни было, от этих пиров не было особого проку — даже если бы хозяйка узнала о них, она не удостоила бы владыку ни словом. А затевать вновь наигранные пляски не хотелось — настроение было неподходящим.       Впрочем, шумные пиршества в принципе никогда не вызывали в нём восторга — лишь холодное равнодушие, иногда перемешанное с тенью брезгливости. Все эти увеселения были не более чем призрачным утешением, способом разбавить томительное течение времени. За долгую жизнь владыка вкусил всё, что только можно было вкусить, и потому даже самые яркие наслаждения постепенно поблекли, утратили вкус и превратились в бесцветные воспоминания. И, как ни странно, единственной радостью, которая не угасала с годами, а лишь разжигала пламя в его груди, была хозяйка гор, наполнявшая его существование хоть каким-то смыслом.       Сбавив шаг, Лис петлял по длинным, погружённым во мрак коридорам опустевшего дома. Казалось, теперь это место обрело истинный облик души своего владыки — напыщенная маска слетела, и под ней показалась зияющая бездна, в молчании вглядывающаяся в равнодушные очи той, с появлением которой потерялся покой.       Нелюдь замер у высоких резных дверей и, хмыкнув себе под нос, отворил их. Внутри, вопреки внешней суровости обители, помещение встретило его мягким теплом и приглушённым сиянием магических свечей. Это была особая комната, не похожая на другие в поместье, защищённая мощными чарами, чтобы никто, кроме Лиса и истинной хозяйки дома, не смог переступить её порог.       Комната утопала в почти удушливых ароматах благовоний. Всюду, словно случайно рассыпанные, лежали сокровища: тончайшие шёлковые кимоно, расписанные рукой искусного мастера; лакированные шкатулки, полные золота и драгоценных камней; свитки с поэзией; мебель, созданная на заказ умелыми ремесленниками. Помещение пестрело богатствами, собранными из разных эпох и земель, — и всё это предназначалось лишь одной: той, что должна была стать хозяйкой поместья речного Лиса и госпожой его владений.       Лис замер перед огромным портретом во весь рост, с которого на него смотрела до боли знакомая нечисть — её бледное лицо озаряла непривычная улыбка, фиолетовые глаза сияли счастьем, а алые пряди волн, купаясь в медовом свете, нежно струились по хрупким плечам. Протянув руку, речной владыка едва коснулся кончиками пальцев нарисованных губ той, что навеки поселилась в его сердце.       — Моя хозяйка гор… — тихо выдохнул Лис. — Знала бы ты, как безумен я без тебя.       Однако, если бы наико узнала всю правду о безумии Лиса, она бы сделала всё возможное, чтобы уничтожить его. Несмотря на её попытки отгородиться от него сейчас, прошлые деяния владыки наверняка заставили бы её действовать гораздо решительнее. Лениво шагнув в сторону, он рухнул на шёлковое ложе, сжав в кулаке мягкую ткань. Перевернувшись на спину, нелюдь скользнул взглядом по стенам, сплошь покрытым портретами хозяйки гор, написанными его рукой, и затем устало уставился в потолок, бессмысленно отбивая ритм пальцем.       Интересно, как бы она отреагировала, узнав, что тогда… он намеренно разрушил камень, сдерживающий Змея? Что не было никакой случайности?       И всё лишь для того, чтобы увидеть, как она будет ползать у его ног, моля о помощи. Конечно, было занятно играть свою роль, помогая ей поймать нелюдя — разве мог он отказать своей госпоже? В любом случае, камень рано или поздно раскололся бы и сам — Лис лишь ускорил предначертанное, чтобы испытать наико. К его разочарованию, она справилась безупречно. Хотя чего же ещё он ожидал? Она была совершенна.       В ней было идеально всё — от чарующих фиолетовых глаз, пронизанных холодной жестокостью, до искрящейся на кончиках пальцев магии, вызывающей в его груди волнительный трепет.       Достаточно было лишь однажды встретить её взгляд — и он пропал. Смертные называют это «любовью с первого взгляда». Возможно, именно это и испытал Лис, ведь иначе он не находил объяснения тому, почему снова и снова мысли его возвращались к хозяйке гор. Едва он силой изгонял её образ из сознания, как уже в следующее мгновение он заставал себя за рисованием её портретов. Стоило ему попытаться разорвать алую нить, связывающую их, как накатывала такая всесокрушающая волна боли — и физической, и душевной, — что не оставалось ничего, кроме как смириться.       Речной владыка закрыл глаза, вспоминая, как нежно, почти ласково касались его отголоски энергии хозяйки гор — несмотря на её дикий нрав, её сила отзывалась в нём, переплеталась с его сущностью, пела и тянулась к нему всем своим существом. Порой ему даже казалось, окажись эта энергия у кого-то другого — всё могло бы сложиться иначе.       Лис резко открыл глаза.       «Глупости».       Он медленно раскинул руки, и пальцы его правой ладони легли на шёлковую вышивку ликориса.       «Но куда глупее моя госпожа, что забавляется со своей жертвой… Что ж, пускай… Посмотрим, удастся ли ей на сей раз противостоять атаке врага. Жду с нетерпением…»       На его губах появился болезненный оскал, и пальцы Лиса впились в шёлк, безжалостно сминая ликорис.

⋇⋆✦⋆⋇

      Матерь наико медленно склонила голову, всматриваясь помутневшим взглядом в бледнеющий рисунок ликориса на своей правой руке — цветок распускался прямо на ладони и пускал свои стебли по тонкому запястью, доходя до локтя. Узоры были тонкими, белыми, едва различимыми, словно маленькие шрамы, оставленные тонким лезвием в прошлом.       Кошка дрожащей рукой натянула рукав кимоно, пряча печать под тканью — её позорное клеймо и доказательство того, что она использовала запретную чёрную магию. Матерь выпрямила спину и устремила пустой взгляд вдаль — это всё, что ей оставалось теперь: смиренно доживать отпущенное время. Бессильная, опустошённая, она была подобна оболочке без сердцевины, медленно рассыпающейся снаружи, неспособной не только колдовать, но даже переступить порог комнаты, терзаясь отвращением к себе при одном воспоминании о взгляде старшей дочери.       Матерь наико была виновата во всём — и расплачиваться за её грех суждено тысячам невинных душ, чьи судьбы были безжалостно исковерканы её вмешательством.       Когда родились её дочери, она не ощутила ровным счётом ничего — до того мига, пока одна из новорождённых, едва разомкнув веки, не ухватилась крошечными пальцами за её указательный палец. Тогда в груди матери шевельнулось странное, незнакомое ей прежде чувство. До их появления она существовала, поддерживая порядок, и породила их для той же цели — чтобы каждая оставалась на своём месте, исполняя предначертанную роль. Но то, что зарождалось в ней после, не имело ничего общего с долгом хранительницы равновесия.       Единственное, что от неё требовалось, — вырастить сильных и крепких преемниц. Ей вовсе необязательно было обнимать каждую из дочерей, прижимая к сердцу, ласково напевая колыбельную перед сном. Никто не обязывал её с трепетом следить за тем, как они взрослели. Никто не велел ей привязываться к ним… и, тем более, учиться любить.       Разрушение началось с момента, когда неизведанная хворь унесла самую младшую её дочь. По порядку природы это был закономерный процесс — слабые умирали, выживали сильные. Матерь наико должна была просто смириться и создать новую дочь взамен ушедшей. Но что-то в её груди надломилось и сломилось, и вместо того, чтобы поддержать порядок, она впервые нарушила его, посеяв раздор в природе.       У каждого в этом мире своё предназначение, и если нарушить роли, то начнёт ломаться целый механизм, выстроенный вселенной. Роли начнут подменяться, путаться, что приведёт к неправильным поступкам, кровопролитию, раздору и жестокости. В результате чего природа начнёт гибнуть, как и волшебство, до тех пор, пока хаос не разрушит всё на своём пути и не начнёт запускать процесс с самого начала, с правильной точки.       И матерь кошка прекрасно это знала, ведь была одной из тех, кто руководил балансом. Как наико, она принимала необходимость жертв. Но как мать, лишённая своего ребёнка, она не могла принять эту боль — время не затягивало рану, а лишь оттачивало её остриё, превращая скорбь в вечную спутницу её сердца.       Наверное, поэтому, гуляя в пик багряной ночи, на перепутье между людским и потусторонним, она отозвалась на плач младенца и отчаянно кинулась на его зов — не как изголодавшаяся нелюдь, а как мать, потерявшая своего ребёнка. Тогда, на огромном валуне, она отыскала взглядом свёрток с младенцем, и стоило наико заглянуть в фиолетовые глаза малышки, она поняла — это её дочь. Они не были связаны кровью, ни чем-либо иным, но это не помешало прижать тогда малышку к своему сердцу, моментально приняв её как родную.       Для настоящей матери не было понятия чужого ребёнка. Потому хозяйка гор без колебаний забрала младенца, не позволив ему пасть жертвой багряной ночи. А после — пошла на безумный, отчаянный шаг, насильно привязав малышку к себе, прибегнув к чёрной магии.       Тем самым, нарушив весь порядок в природе, и накликав не только на себя беду, но и на всё живое.       У каждого в этом мире было своё место — и этому ребёнку было суждено умереть в багряную ночь, а потом переродиться, начав новый цикл, переплетая свою судьбу с теми, с кем предначертано. А старшей наико было суждено создать себе новую дочь. Но вместо этого матерь наико нарушила баланс и перемешала роли, которые в последствии начали приводить природу к разрушению.       Не переродившись снова, это дитя лишилось своей предначертанной дороги и не запустила цепь нужных событий. Вместо этого она приняла на себя чужую жизнь, чужие выборы, чужие сердца, сталкиваясь поневоле с теми, с кем не должна.       Вот такую судьбу навлекла на свою приёмную дочь матерь наико, пожалев об этом далеко не сразу.       Поначалу всё было прекрасно, несмотря на беспокойство, посеянное внутри поместья: дитя быстро прижилось и росло здоровым. Всем дочерям, кроме старшей, было безразлично появление новой «сестры», и жизнь текла своим чередом — пока однажды не увяла зачарованная вишня, веками цветшая в садах наико. То стало первым гулким звоном колокола, чьё эхо с годами лишь нарастало, возвещая о надвигающейся беде: всё вокруг неумолимо увядало, и свернуть с протоптанного пути нет ни малейшего шанса.       И когда пришёл час отправить повзрослевшую младшую дочь на «её» земли, матерь с горечью осознала: они больше никогда не встретятся. А дочь, быть может, так и не узнает всей правды. Лишь тогда матерь в полной мере приняла весь кошмар содеянного. Но было уже слишком поздно — ужасающий водоворот событий развернулся с такой силой, что оставалось лишь смириться с его последствиями.       Искусственные нити, связывавшие человека и нелюдей, начали неумолимо истончаться и рваться. С каждым днём матерь слабела, а вместе с ней чахла и природа, — и всё сущее, в том числе, и само людское дитя наико. Однажды матерь расплатится за свою привязанность к человеку, природа увянет и возродится вновь. Но для дитя, которого матерь против воли втянула в беспощадный круговорот судьбы, исход был куда страшнее. Её дочь, её драгоценное дитя утратит все силы, вернувшись к истокам своей человеческой природы. А затем жизнь окончательно покинет её тело — ведь время, отпущенное ей как человеку, давно закончилось.       Всё вернётся на свои круги: матерь отдаст долг за грехи, природа восстанет вновь, и на месте угасшей кошки родится новая. А дитя, которому судьбой был отпущен короткий век, однажды закроет глаза навсегда.       Одинокая слеза скатилась по щеке наико. Как же ей хотелось в последний раз взглянуть в лицо своей дочери, объясниться, попросить прощения… Как же жгуче она желала открыть ей всю правду ещё тогда, когда отпускала её — но ни тогда, ни за все последующие годы храбрости так и не хватило. Пусть лучше дитя доживёт отпущенное время в сладком неведении, чем будет терзать себя долгие годы знанием о том, что борьба бессмысленна.       — Прости меня… — шепнула она в пустоту.

⋇⋆✦⋆⋇

      Всё, что когда-либо волновало Миюки, постепенно теряло значение, уступая место всепоглощающему желанию, которое набирало силу в такт безумному биению её сердца. Она уже не помнила и не понимала, как покинула свою комнату и оказалась перед сёдзи, ведущими в спальню Кёджуро. Её мысли были заняты лишь им — самым желанным существом на свете.       Рука наико, словно движимая неведомой силой, мягко отодвинула сёдзи, и Миюки, затаив дыхание, переступила порог комнаты.       «Нет, нельзя, прочь отсюда!» — отчаянно кричал в её сознании последний остаток разума.       Она часто замотала головой, пытаясь избавиться от наваждения, но чары лишь крепче сжали свои тиски. Они обжигали кожу, разъедали нутро, рассылали по всему телу предательский жар, от которого кружилась голова и подкашивались ноги.       Настало время выпустить на волю кровожадное животное, дремлющее внутри неё всё это время, излить пьянящие чувства и показать свою истинную натуру, жаждущую одного-единственного человека на земле — Кёджуро Ренгоку.       Наико встретил холодный полумрак, едва разрезаемый призрачными лунными лучами. В центре, на татами, мирно спал Кёджуро. Его обнажённая грудь мерно поднималась и опускалась в такт спокойному дыханию. Лунный свет нежно скользил по рельефному телу охотника, вырезая из теней идеальный контур каждой мышцы. Одеяло, сползшее до талии, открывало взору откровенные очертания, давая волю фантазии.       Миюки ещё несколько мгновений сопротивлялась, но боль в плече только усиливалась, а внутренние порывы, ранее игнорируемые, становились громче голоса разума, заполняя её жилы незнакомым, странным и всепоглощающим голодом. Кончик языка скользнул по пересохшим губам наико. Где-то на краю сознания, в последнем бастионе стыда, теплилось слабое понимание происходящего и осознание той бездны, в которую она падала. Но её сердце уже было опьянено, искушено и пленено собственными чувствами. Разум умолк, захлёбываясь в волне желания, и хозяйка гор, побеждённая и окрылённая одновременно, сделала тихий шаг вперёд — навстречу своей погибели.       Миюки никогда прежде не испытывала ничего подобного — безумного, до одурения ревностного чувства, желания обладать кем-то, испить его энергию, утолить собственные страсти и выплеснуть наружу всё то пламя, что сдерживало её сердце. Даже рядом с Кадзуто она не ощущала ничего подобного — лишь Кёджуро смог пробудить в ней это странное, пугающе-сладостное ощущение.       В глубине её фиолетовых глаз вспыхнул и разгорелся странный, пугающий свет, и в тот миг, как контролирующая всё и вся наико уснула, пробудилась Миюки, жаждущая тепла любимого мужчины.       — Кёджуро… — прозвучал её голос хрипло, почти чужеродно.       Он лишь нахмурился во сне, никак не отреагировав и шумно выдохнув через ноздри.       Последняя ниточка сопротивления лопнула.       Тишину нарушало лишь его ровное дыхание и бешеный стук её сердца. Миюки на цыпочках приблизилась к Ренгоку. Весь дом давно погрузился в глубокий сон, а эта часть поместья была безлюдной, что означало лишь одно — ничто не могло помешать тому, что должно было произойти.       Опустившись на колени, а затем на четвереньки, она медленно подползла к нему. Оказавшись над ним, наико упёрлась руками в татами по обе стороны от его головы. Долгие мгновения она смотрела на него немигающим, светящимся в полумраке взглядом, изучая каждую черту дорогого лица охотника. Затем на её губах расцвела хитрая, торжествующая улыбка хозяйки, нашедшей свою потерянную драгоценность. Она наклонилась ниже и провела кончиком языка по его обжигающе горячей шее. Последний краткий протестующий импульс зашевелился внутри Миюки, но тут же угас, когда она вдохнула его аромат и ощутила привкус и тепло его кожи.       Время для стыда ушло до рассвета; настал час греха. Теперь Миюки не была осторожной, как прежде — она не кралась из тени, а намеренно позволяла охотнику обнаружить её как можно скорее. Поэтому, когда она через мгновение шумно шелохнулась, дыхание Кёджуро прервалось. Он резко открыл глаза и оттолкнул её, схватив за плечо, и в следующее мгновение уже сидел, опираясь на руку. Взгляд охотника был затуманенным, судорожно пытающимся сфокусироваться на причине, которая прервала его сон. Он моргнул раз, другой, пытаясь рассеять видение, не в силах до конца поверить, кто сидел перед ним под покровом ночи, но оно не исчезало. И тогда, наконец, осознав реальность происходящего, истребитель прошептал с неподдельным изумлением:       — Миюки? Что ты здесь делаешь?       Но Миюки не слушала и не хотела слушать мечника. Единственное, что её волновало, — его душа, его тело и энергия, с которыми она стремилась слиться воедино. Именно поэтому её пальцы внезапно вплелись в его волосы на затылке, и она притянула его лицо к своему так, что её пьянящее, горячее дыхание обожгло его губы.       Ах, как сладка была его энергия! Она искрилась и светила, подобно пламени, согревая изнутри, но разливалась по жилам, как мёд, дразня аппетит. Его энергия была приятна, ласкова и сладка, и невозможно было ею насытиться с одного раза… Хотелось больше и больше…       — Я хочу тебя, — прошептала она, обнажив своё самое сокровенное и пылкое желание.       Лицо Кёджуро мгновенно залилось густым румянцем — почему Миюки вдруг начала вести себя так странно? Его взгляд растерянно блуждал по комнате, цепляясь за всё, кроме самой говорящей, закутанной в тончайший дзюбан, который не скрывал, а лишь подчёркивал соблазнительные изгибы её тела.       — Миюки, давай я… я провожу тебя до твоей комнаты… — выдохнул он, стараясь отстраниться, но она была непреклонна.       Хищная улыбка тронула алые губы наико. Она приблизилась ещё ближе, и её влажные губы скользнули по его шее, прижимаясь к бешено стучащей артерии.       — Нет, — пьяняще прошептала она. — Сегодня ты мой и только мой… моя добыча…       Её губы оставили на его коже влажный, горячий след, а затем, неожиданно и резко, она вонзила в его плоть острые клыки. Кёджуро вздрогнул от боли, смешанной с невыразимым наслаждением, но не смог оттолкнуть её. Да и кого он пытался обмануть? Он сам жаждал её — безумно, неистово, не только телом, но и каждой частичкой своей души. Однако по натуре своей он не решался быть настойчивым и сделать первый шаг навстречу. Он лишь выжидал, внимательно наблюдая за её реакцией, стараясь уловить, не вызывает ли он у неё отвращения. Ведь больше всего на свете Кёджуро боялся быть отвергнутым и нежеланным той, что завладела всем его сердцем.       — Миюки… я не могу… нет… — произнёс он, надеясь, что она сама его оттолкнёт, сделает выбор за него и прервёт это демоническое наваждение.       Ведь иначе всё уже никогда не будет как прежде. А что, если она сочтёт это ошибкой, пожалеет и отстранится от него? Тогда былые отношения уже не вернуть, и между ними навсегда ляжет пропасть, которую не перешагнуть… Господь, он порой был готов сойти с ума от напряжения, не зная, что творилось в голове у Миюки.       Она и правда немного отстранилась, и лишь тогда он заметил, как её глаза слабо светились зловещим фиолетовым светом. Кёджуро напрягся, собираясь с силами для последнего довода, всё ещё ошеломлённый её пылким порывом, но она перебила его, лишая последней защиты:       — Ты меня не желаешь?       Охотник застыл, не отводя от неё взгляда. Если бы она сказала что-то другое, он, возможно, сумел бы солгать. Но сейчас, находясь в такой откровенной и непростительной близости, он был беззащитен перед её напором. Казалось, в этот миг им с Миюки выпал шанс сбросить невидимую ношу, обнажить сокровенные чувства и стать отважнее, чем при свете дня. И потому, вместо спасительной лжи, глядя в её глаза с трепетом и страстью, он смог произнести лишь одно:       — Желаю, — сорвалось с его губ мучительное признание.       Как он мог её не желать? Как мог он не видеть среди тысяч женщин только её одну? Как мог не ревновать каждое мгновение, боясь навсегда её потерять?       Её губы расплылись в торжествующей улыбке.       — Тогда проведи со мной ночь, — сказала она и тут же впилась в его губы с жарким, безжалостным, обжигающим поцелуем.       В этот миг все оковы, что могли существовать, рухнули. Исчезли цепи Миюки, долго сдерживавшей себя, разрывающейся между прошлым и настоящим. Спали путы и с Кёджуро, который до этого момента боялся своих чувств, своей страсти, своего права мечтать о большем.       С хриплым выдохом, в котором было всё — накопившееся напряжение, облегчение и яростная, всепоглощающая жажда, — он резко обнял её. Посыпались страстные, ненасытные поцелуи, в которых утонули все мысли и сомнения. Она притянула его ближе, а он, прикусив её нижнюю губу сквозь поцелуй, сдавленно, словно дикий зверь, зарычал от нахлынувшего удовольствия.       Его руки скользнули вниз по её дрожащей спине, прижимая её к себе ещё теснее, срывая с неё ненавистную тонкую ткань одежды. На мгновение в воздухе повисла неловкая пауза, когда он отстранился, и его взгляд упал на её обнажённое, стройное тело, с пышной грудью и твёрдыми, словно жемчужины, сосками.       Кёджуро шумно втянул носом воздух.       Он часто представлял её обнажённой в своих самых сокровенных мечтах, но реальность оказалась куда более соблазнительной.       Его ладони заскользили по её коже, исследуя каждый изгиб, каждый сантиметр, с благоговением и в то же время с пылкостью, выражавшей всю накопившуюся страсть и обожание. Её руки отвечали ему тем же, срывая с него остатки одежды, пока они не предстали друг перед другом полностью нагими, дрожащими от предвкушения. Кёджуро всё ещё пылал от смущения под её проницательным взглядом, но решительность Миюки разбивала его последние пути к отступлению, заставляя обнажать перед ней не только тело, но и всю свою пылкую, до сей поры скрываемую натуру.       Как же она была прекрасна в лунном свете — самая желанная, самая очаровательная женщина в его жизни. И только его.       Но вместе с одеждой на пол упало и злополучное перо. В тот же миг на голове Миюки, среди алых кудрей, появились два кошачьих ушка. Охотник замер, и его взгляд стал растерянным. Почему она была так спокойна? Неужели Миюки решила больше не скрываться перед ним? Или она была настолько увлечена, что просто не заметила этого… Однако все его мысли рассеялись, когда он проследил за пылающим взглядом своей возлюбленной. Он покраснел ещё сильнее и инстинктивно попытался сдвинуть ноги, чтобы прикрыть своё явное, пульсирующее возбуждение. Она лишь игриво хмыкнула. Ему хотелось спросить про уши, про появившийся хвост, но она была настолько увлечена, что попросту не давала ему шанса для вопроса. Может, она и правда решила таким образом открыться перед ним?       — Позволишь приласкать тебя? — промурлыкала она, облизнувшись. — Поверь, тебе понравится…       Кёджуро застыл, чувствуя, как сердце бешено заколотилось в груди. Он боялся предположить, что именно она подразумевала под «лаской». Но Миюки не стала ждать ответа. Она вновь приблизилась к нему, впилась в его губы в поцелуе, а затем стала опускаться ниже, оставляя влажные, обжигающие следы своими губами на его груди, на напряжённом животе, пока, о боже, не остановилась у самого основания его пульсирующего члена.       — Смотри на меня, — приказала она тихим, властным шёпотом, обхватив ладонью его пылкую плоть.       Кёджуро смущённо взглянул на неё снизу вверх, едва сдерживая стон, пока её пальцы — неловко и неумело, но настойчиво — исследовали его тело. Она массировала основание, скользила вверх, задерживаясь на нежной головке, лаская её подушечкой большого пальца.       Безумие… Это было чистое безумие.       А затем она склонилась… и провела кончиком языка по всей длине его члена. Кёджуро до боли впился зубами в губу, не в силах оторвать взгляд от зрелища, будто сошедшего с полотна его самых сокровенных и запретных грёз. Она замерла на мгновение, чтобы затем прикоснуться влажными губами к самой чувствительной точке, пылающей головке, беря её в рот. И Кёджуро, повинуясь неосознанному рефлексу, подался бёдрами вперёд. Мысль о том, почему Миюки вела себя так и откуда в ней эта хищная, неукротимая страсть, промелькнула и тут же испарилась, сожжённая огнем ощущений.       Это было слишком… слишком хорошо. Она начала двигаться, вверх-вниз, и каждый её плавный, медленный толчок заставлял его виски пульсировать, а в животе закручиваться тугой, сладкий узел. Не в силах вынести это исступление, он зажмурился, пытаясь сдержать нарастающую, всесокрушающую волну, что грозила вот-вот выплеснуться наружу. И хотя со стороны действия Миюки могли показаться уверенными и пылкими, многое, что она делала, сопровождалось робким движением рук и мучительно-томительным вздохом, словно две её противоположные сущности слились воедино, раскрыв её в новом, совершенно безумном амплуа.       От осознания, что свою первую близость он познал именно с Миюки, у него перехватывало дыхание. В эти мгновения Кёджуро казался себе таким нелепым — они оба были уже взрослыми людьми, но её взгляд, каждое движение заставляли его робеть, а сердце — бешено биться.       Тем временем её губы и язык продолжили свою работу, сводя его с ума. И в какой-то момент его терпение лопнуло. Что-то внутреннее, инстинктивное, животное взяло над ним верх — охотник запустил пальцы в её волосы, сжал их у затылка и с тихим рычанием начал направлять её, навязывая свой ритм, заставляя её принимать его всё глубже, сильнее, до самого основания. Миюки на мгновение подавилась, её тело напряглось, но она быстро восстановила дыхание, и, подчиняясь Ренгоку, лишь ускорила темп, отдаваясь моменту.       Сдавленный стон всё же вырвался из его груди, когда волна экстаза накрыла его с головой. Он на долю секунды замер, пытаясь удержать в памяти каждое мгновение блаженства, а затем кончил в неё — а она приняла всё до последней капли, не отрывая от него тёмного, затуманенного взгляда.       Изогнув спину, Миюки медленно сглотнула. Капля спермы скатилась по её подбородку, и она провела по ней пальцем, слизывая. Ренгоку тяжело сглотнул, давно позабыв о её кошачьих ушах и магии. Осталось лишь безумие, которое они творили вместе. Была только она. Миюки. Невероятно, божественно сексуальная. Их губы вновь встретились в жарком, пылком поцелуе. Ошеломлённый и опьянённый ею, Кёджуро позволил своим рукам вести себя туда, куда жаждало его существо.       С лёгким нажимом он перевернул её, и Миюки послушно легла на живот, подставив его взору свою спину, тонкую талию и соблазнительный изгиб ягодиц. Он склонился над ней и начал покрывать её кожу поцелуями и лёгкими, дразнящими укусами, от которых по её телу бежали мурашки. Его ладонь нежно скользила по её бёдрам, сжимала упругие ягодицы, робко разводила её ноги в стороны.       Его пальцы дрогнули, неловко скользнув по её промежности. Она вздрогнула и чуть сжалась, но не отпрянула. И тогда охотник, ведомый слепым порывом и её едва слышными вздохами, начал водить пальцами по её нежной, влажной плоти. Ренгоку был неискушён, его прикосновения робели и колебались — точь-в-точь как её — но он учился с каждым мгновением, читая её тело как открытую книгу: по трепету, по срывающемуся дыханию, по тому, как Миюки непроизвольно выгибалась навстречу его ладони. Когда её тело содрогнулось от спазма наслаждения, это придало ему уверенности. Тогда охотник, ещё страшась причинить боль, всё же решил осторожно углубить ласку. Один палец медленно вошёл в неё.       Миюки уткнулась лицом в татами. Он замер, давая ей время привыкнуть, ощущая, как её разгорячённая плоть пульсирует вокруг его пальца. Затем, набравшись смелости, он начал двигать им внутри неё — сначала медленно, потом всё быстрее, отыскивая нужный ритм.       Не удержавшись, Миюки издала сдавленный стон, вызвав у Ренгоку лёгкую ухмылку. Он продолжал двигаться, ощущая, как её наслаждение достигает невыносимой остроты. Едва сдерживая себя, он боролся с диким порывом — не потерять последние остатки разума рядом с ней. Ведь больше всего Кёджуро стремился подарить Миюки удовольствие и убедиться, что она жаждет этой близости так же, как и он.       Закончив ласкать её, он осторожно помог ей перевернуться на спину. Теперь он мог видеть всё её совершенство, освещённое лунным светом.       Он приник к ней всем телом, и она ощутила у своего бедра пульсирующую твердь его члена. Лёгкая дрожь пробежала по её коже, а разум Кёджуро окончательно уплыл, захлёстываемый волной чувств. Он опустился ниже — к груди, приняв в рот один из её налитых сосков, играя с ним языком, лаская и посасывая, пока она вновь не застонала, впиваясь пальцами в его спину. Одной рукой он сжал её мягкую, пышную грудь, начав массировать, скользя ладонью по боку, сжимая нежные бёдра… Господь, её кожа была нежной, едва ли не шелковистой, из-за чего ему хотелось касаться её снова и снова, исследуя каждый сантиметр ладонями — как же сладко было прикасаться к её телу.       Наконец, не в силах более терпеть, он навис над ней, поддерживая свой вес на локтях. Его взгляд, полный вопроса, встретился с её фиолетовыми, затуманенными желанием глазами. Он молча спрашивал разрешения. Она же, вся пылающая, с румяными щеками и тяжёлым дыханием, ничего не сказала. Её действия были красноречивее любых слов: она лишь раздвинула ноги шире и обвила его шею руками, притягивая к себе с улыбкой. С тихим выдохом облегчения он прижался к ней и, опустившись на локти, начал входить. Он старался быть предельно медленным и нежным. Она инстинктивно сжалась и дёрнулась, когда он начал продвигаться вглубь, и Кёджуро тут же замер, давая ей привыкнуть, прежде чем продолжить, чутко прислушиваясь к каждому её вздоху и движению. И после тихого «не останавливайся» — продолжил.       Когда он вошёл в неё полностью, они оба замерли на мгновение. Он вновь дал ей время отдышаться и привыкнуть к новым чувствам, и только когда она коснулась его мочки уха своими горячими губами, прошептав его имя, он позволил себе возобновить темп. Миюки шумно задышала ему в шею. Он начал двигаться, сначала медленно, почти робко, но с каждым толчком его движения становились всё увереннее и быстрее.       Её аромат, голос, тепло — всё это сводило Кёджуро с ума, заставляя его утопать в вихре чувств, теряя голову. Неужели она действительно открылась ему? В это было трудно поверить, особенно когда она с таким будоражащим наслаждением выдыхала его имя. Что же произошло с Миюки, что она стала так себя вести?       И когда волна наслаждения достигла своего пика, он с глухим, сдавленным криком заполнил её собой целиком, вжимаясь в неё. Миюки задрожала под ним, царапая его спину и закатывая глаза от наслаждения. Он продержался ещё несколько мгновений, а затем, полностью опустошённый и обессиленный, с тихим стоном приподнялся и рухнул на бок рядом с ней.       «Как же ты прекрасна…» — подумал он, чувствуя, как с новой силой начал привязываться к хозяйке его сердца.       Однако не успел он отдышаться и прийти в себя, как ощутил резкое движение с её стороны. И уже в следующий миг она оседлала его. Кёджуро смущённо выдохнул, смотря на неё снизу вверх, совершенно очарованный и пленённый её видом.       — Я не наелась, — произнесла она хриплым, низким голосом.       Кёджуро с трудом сглотнул, когда её влажная, обжигающая промежность принялась ёрзать по его члену, который мгновенно отозвался на ласку. Ренгоку судорожно втянул носом раскалённый воздух, — какая же она ненасытная… Его руки сами потянулись к её бёдрам, обхватив их и начав направлять её ритмичными движениями вперёд-назад. Его взгляд, затуманенный желанием, блуждал по её телу, наблюдая, как в такт их движениям подпрыгивали груди, как учащённо вздымалась её грудная клетка, как раскраснелись от бесчисленных жарких поцелуев пухлые губы.       И тогда, глубоко внутри него, сквозь приятную истому, вновь разгорелось пьянящее, всепоглощающее желание. Желание обладать ею, любить её, растворяться в ней снова и снова, до самого рассвета. И они предавались этому чувству — сначала нежно, почти робко, как бы заново открывая знакомые, но такие манящие грани. Затем — с яростной страстью, что пылала в них, как неугасимое пламя. Их тела, сливаясь в едином порыве, говорили на языке, понятном лишь влюблённым, — языке вздохов, стонов, поцелуев и нежных прикосновений.       Так они и провели всю оставшуюся ночь, пока за окном не начал разливаться первый свет зари. Лишь тогда, полностью истощённые, но безмерно счастливые, они уснули в объятиях друг друга. Однако, прежде чем сон окончательно сомкнул его веки, Кёджуро, помня о странном превращении любимой, осторожно протянул руку к забытому на полу вороньему перу. Аккуратно, чтобы не разбудить её, он вплёл тёмное перо в её шелковистые волосы, и кошачьи ушки исчезли, оставив лишь прекрасную, умиротворённую Миюки, спящую на его груди — на случай, если кто-то осмелится прервать их близость…       «Всё потом…» — подумал охотник, наблюдая за дорогой сердцу женщиной.       Сейчас он хотел лишь одного — любить и быть любимым.