Фантазия-экспромт

Как холодна и беспокойна татарская ночь. Город оплетали длинные черные тени: то гнались по пятам, покусывая душу, то шипели на ухо, лязгая зубами, то манили к себе. Из-за обшарпанных углов низких зданий смотрели злые детские глаза беспризорников, из машин посверкивали такие же злые — но уже ожесточенные — взгляды авторитетов, в углах прохладных квартир клубился сумрак — будто все тревожные мысли поднялись небольшим черным облаком. Ильдар закурил. Он не любил ни Казань с её потусторонним тревожным духом, ни ночь, ни пустые квартиры. Конечно, за стенкой спала Света, изможденная от вечно понурых мыслей и слез. Но отчего же так пусто было в этой казенной кухне? Отчего же таким пронзительным сквозняком проносилось вдоль стен одиночество? Ильдар поежился, словно и правда только что ощутил этот порыв. Это все Андрей. Это все беспокойный и бестолковый Андрей. Это все его плутание в этой тьме. Он думал: она его не съест, не поглотит. Он играл с ней, с её дикими зверями в надежде, что они его не убьют. Какая наивность. Какая бесстыдная глупость. В коридоре нетерпеливо скрипнула дверь. С лязгом упали ключи на тумбочку. Послышались нервные быстрые шаги. — Стоять, — хрипло гаркнул Ильдар. В дверном проеме шелохнулась тень. Она остановилась и прошла на кухню. Подбитый глаз, рассекающие лицо, словно красная паутина, царапины, по привычке озлобленный взгляд. — Чё надо? — плевком спросил Андрей. — Шапку сними и пальто. Домой все-таки пришел. Он грубо стянул их и бросил прямо на пол. Так и стоял — в грязном синем спортивном костюме, сжав кулаки и челюсти. — Сядь. Разговор есть. — Не буду. — Да сядь-сядь. Все равно ведь спать не пойдешь. — Может, и пойду, — сквозь зубы ответил Андрей. Ильдар затянулся и покачал головой. — Ну хочешь — стой. Что, пацаны и не сидят теперь? — не без шутки спросил он. Андрей все-таки сел. Вблизи он казался ребенком: тревожно подрагивавшие светлые ресницы, мягкий изгиб раскрасневшегося от мороза носа, по-девичьи изящные пухлые губы. С каким сожалением Ильдар смотрел на эту грубоватую лысину, зная по промелькам старых фотографиях, что когда-то там были абсолютно восхитительные золотые кудри. Не иначе как Маленький принц. Маленький принц, свергнутый и выплюнутый на грязную зловонную дорогу отнюдь не благородной жизни. — Хочешь? — Ильдар протянул ему пачку «Мальборо». — Хорошие, между прочим, сигареты. — Я не курю, — брезгливо ответил Андрей. — Ну за компанию. Я ведь матери не скажу. — Не курю. Синие колючие глаза тонко вонзились в него. Андрей знал — ударить не может, вот и бил, пусть, и вскользь, глазами. — А я думал ты у нас взрослый: с пацанами гуляешь, дерешься, пьешь, куришь. А ты вон какой, — сардонически прошептал Ильдар. Он уже хотел было убрать пачку, как вдруг Андрей, резко выкинул ладонь и шлепком накрыл её. Взгляд ожесточился. — Давайте. Ильдар протянул сигарету. Андрей с детским удивлением повертел её и наконец зажал между зубами. Вкрадчиво чиркнула зажигалка. Зашипело пламя. Андрей затянулся — по-взрослому, легко и уверенно. Но ему не шло. Все это было вынужденным. Ильдар еще раз с тоской взглянул на его профиль: словно смазанный, нарисованный чужой рукой, но отчего-то такой близкий и знакомый, будто сам Ильдар своими неумелыми грубыми руками и начертил его на рваном куске желтой бумаги. Андрей положил ладонь на стол и еле уловимо начал постукивать пальцами, будто наигрывая мелодию. Оббитые костяшки, запекшаяся кровь, грязные ногти. Да, такими ладонями только и оставалось фальшиво, в пустом запале, сыграть одну из тех гремучих песен, что так любили мальчишки. Какая тут симфония? Какой, к черту, фортепианный концерт? — Что играешь? — спросил Ильдар. — Чего? — Ну я же вижу, ты что-то пальцами наигрываешь по привычке. — Это просто. — Неужели? — прищурился Ильдар. Андрей быстро отвернулся и убрал руку. Ильдар хорошо знал эту изящную в своей нездешности привычку. В школьные годы он сидел за партой с таким же Андреем, юным и хрупким, с такими же прекрасными выдресированными пальцами, отбивавшими в минуты тревоги причудливый ритм. Раз-два-три. Сильная доля и слабая. Такт за тактом. После школы он, подхватывая налету портфель и отнекиваясь от житейских мальчишеских разговоров, бежал в музыкальную школу. Андрей быстро жал ему руку на прощание и легко отпускал пальцы. А Ильдару стыдливо, до оглушающего стеснения хотелось в один момент благородно подхватить эти пальцы, сжать и легко поцеловать, словно отдавая дань Прекрасной Даме. Ведь что у Ильдара? Вечно озлобленный отец, поколачивавший на досуге и забитая блеклая мать. А у Андрея — музыка, Шопен, мазурки и вальсы, кружащие в своем перезвоне и отдаляющие от мира. Тени в углах зашипели громче — из них тонкими нитями засочились воспоминания. Ильдар отвернулся. Вот в чем дело было. Не в Свете одной. Как неуловимо было прошлое, как оно вдруг вылезло ножом, как ударило в нужный момент. — Что с Вами? — раздалось рядом. Андрей смотрел на него с усталым вымученным сочувствием. — Да ничего. — Что врете? У Вас лицо другим стало. Вытянуть опять что-то хотите, да? Ильдар усмехнулся и непринужденно взмахнул руками, отнекиваясь и отгоняя тьму. — Хорошая у тебя чуйка. Да нет. Так, усталость. — Ну тогда я пошел. — Куда? — Спать. Он встал и с жалостью, граничившей с отвращением, взглянул на Ильдара. Конечно, что ему с него взять? Он ведь крутой пацан, а пацаны с людьми в мундирах дел не водят. Как кошки и собаки. Как хищники и травоядные. Как огонь и пламя. Андрей все еще стоял в проеме, а Ильдар понуро смотрел на него. — Что Вы так смотрите? — с вкрадчивой злостью спросил он. — Так на людей не смотрят. За такое на районе получить можно. — Да мне вспомнилось тут… — Ильдар нервно пожал плечами. — Как давно ты не играл? — Не помню. Неделю, наверное. — Я про нормальную музыку. Что вы там обычно играете? Моцарта, Баха, Бетховена? Шопена? Андрей потупил взгляд и тоскливо прислонился к спине, крепко сжав позади руки. — Разное обычно играем. Играли, точнее. — Сыграешь мне? — Что? Ильдар сделал последнюю затяжку и потушил сигарету о ребристый край стеклянной пиалы. — Ну, Шопена там, например. — Вы пьяный что ли? — Нет. Просто хочется… — Ильдар поежился, словно вновь почувствовал тот щекочущий сквозняк прошлой тоски. — Просто хочется иногда чего-то человеческого. Я же на концертах не бываю, в театр мне водить некого, а душе хочется. — У Вас будто душа есть, — фыркнул Андрей. — А у тебя? У тебя она есть, Андрюша? Он стремительно поднял взгляд. На Ильдара глядело совсем другое лицо — до непозволительной нежности робкое, рассеянное, расправившееся от внезапно проступившей мягкости. Андрей чуть приоткрыл рот, словно хотел сказать, но тут же сердито поджал губы и отвернулся, стесняясь этого светлого проблеска. — Не зовите меня так, — еле слышимо пробормотал он. — Почему? — Папа так звал. С такой, — Андрей тревожно запнулся, — с такой же интонацией. Ильдар вздохнул и поднялся. От его шагов клубившийся в углах сумрак зарокотал, зашипел сильнее. Шаг. Второй. Скрип половиц, вой ветра. Третий. Вблизи от Андрея пахло морозом и грязью улиц. Ильдар аккуратно положил руку на его плечо — оно чуть уловимо вздрогнуло. Он провел рукой ниже, к локтю, коснулся запястья и подхватил пальцы — огрубевшие, потрескавшиеся, еще холодные с мороза. Ильдар поднял его ладонь и сжал её — какими, оказывается, небольшими и хрупкими были вблизи. Нет, нельзя такие пальцы подставлять в драке, нельзя ими касаться той необузданной своры диких детей, нельзя держать в них, пускай, и дорогую сигарету. — А ты бы хотел, чтобы я был твоим отцом? — Нет. Мне не надо. — Замерз ты, конечно. Вон руки-то все обветренные, холодные. Ильдар чуть раскрыл кокон своих ладоней и, склонившись, подул на пальцы Андрея. Тот хотел было быстро выпустить руку, но Ильдар не позволил — сжал цепко, со сноровкой. — Руки отпустите. — А ты мне сыграешь? — Да что Вы прицепились-то? — знакомый оскал обидчивых губ. — Чё прицепились с этой игрой? — Шопена. — Шопена! — передразнил Андрей. — Да я Шопена неделями учил, как я Вам такое сбацаю? Чё я вообще играть Вам обязан? — А ты сыграй, и я отстану. Неделю к вам ходить не буду. Пойдет? Слово пацана даю. Андрей недоверчиво покосился на него, поджал губы и что-то шикнул себе под нос. — Только у нас пианино нет. Даже синтезатора. — А мы не тут. — Где? — Давай завтра в ДК около девяти встретимся, и ты сыграешь. Около черного входа. Ильдар все еще держал, поглаживая, его ладонь. Андрей нетерпеливо вздохнул, выпустил руки и поплелся в комнату. Послышался пронзительный хлопок двери. Ильдар еще прислушивался к возне, прислонившись ухом к стене, но больше так ничего и не услышал. Медленно, в отчаянной усталой попытке он сполз вниз и сел на пол. Как холодна и беспокойна татарская ночь. Как выкручивала она изнутри, как свирепела, с какой неистовой сила гнала свои ветра, вскруживая воспоминания. Ведь Ильдар бы никогда не вспомнил о том Андрее, Андрее Михальченко, своем Андрее — метр шестьдесят пять, щуплом, со светлым рыжеватом лицом и с неизменной нотной папкой в портфеле. Ничего из своей юности не помнил — приказал не помнить. А вот как оно случилось: один неосторожный вечер, один неприкаянный мальчик и одно огромное, наваливающееся, как правило, в бессонный час, одиночество. Пожалуй, они всегда были так похожи — просто Ильдар отказывался видеть. Кажется, это то единственное светлое, что осталось в его юности. И где сейчас Андрей? Говорил, в консерваторию поедет, пианистом будет. Где он сейчас? Где сам Ильдар сейчас? И только вьюга заметала следы этих ответов.

***

Трескался от мороза воздух. Город отрастил зубы и скалился длинными, поблескивавшими в свете фар сосульками. Ильдар ждал Андрея у облезлой железной двери с боковой стороны ДК. Сегодня он был тих: ни рева дискотеки, ни рокота, ни полупьяного надрывного пения. Да, Ильдар ждал. Так, пожалуй, ждут свидания — в общем-то, обреченного с самого начала на разрыв, пустого и пошлого. На часах было пятнадцать минут десятого. Торопливый бег рядом. Из-за угла вылетел Андрей, быстро поднял глаза и остановился. Он одернул распахнутое пальто, деловито сунул руки в карманы и размеренно, с насмешливой медлительностью, кичась авторитетом, подошел к Ильдару. — Явился, не запылился. А я думал, ты не придешь, — усмехнулся Ильдар, выбрасывая в сугроб затухавшую сигарету. — Уйти, что ли? — хмуро спросил Андрей. — Да нет, пойдем. Только когда они поравнялись, Ильдар заметил в разбухшем кармане Андрея свернутые в тугое кольцо ноты. Старался. Бежал, черт побери. Андрей, почувствовав его взгляд, поправил ноты, запихнул глубже и опустил голову. Внутрь пахло потом и плесенью. Кругом — пыльная полутьма. Андрей, оступившись, запнулся — Ильдар крепко подхватил его под локоть. — Не надо. Я сам бы. — Да ладно. Пойдем. Я знаю куда. Они свернули на левую сторону от большого зала и зашли в другой, в два раза меньше, с крохотной низкой сценой и роялем в углу. Ильдар включил свет — протяжно затрещали лампочки. Андрея, все еще в пальто и этой дурацкой шапке, поднялся на сцену, смело открыл крышку рояля и попробовал наиграть. Ильдар прикрыл дверь и подошел к первому ряду — шаги гулким металлическим эхом отскакивали от стен. — Что играть хоть будешь? — Чайковского. — Шопена не потянешь? — Почему? Потянул бы, — он неряшливо вздернул плечами. — Я хотел Шопена. Я люблю его, на самом деле. Играется, правда, тяжело. Его как отыграешь — всю душу из себя вывернешь. Пальцы сами не свои. Нервно. Понимаете? Ильдар сел на низкое, с ободранной бархатной обивкой кресло и улыбчиво вздохнул. — Понимаю. Я и сам его люблю. Пожалуй, единственное, что люблю из музыки. Ты знаешь, я когда в школе учился, знал одного товарища. Он, как и ты, в музыкалку ходил. Вот он мне и играл Шопена. Андрей тоскливо обернулся. Растерянный светлый взгляд, кажется, был светлее всех лампочек. Ильдар в который раз отметил, как все похоже, как все повторяется: такой же облезлый ДК, такой же зал, такой же рояль и такой же мальчик. Фантазия-экспромт. Кажется, так называлась та мелодия. — Его даже звали так же. Андрей, — улыбнулся Ильдар. — Удивительно? — Удивительно, — пусто повторил Андрей. — Вы поэтому ко мне прицепились? — Ты играй лучше. Андрей достал из пальто ноты, спешно скинул его на пыльный пол и стянул шапку, положив её на рояль. Пальцы испуганно легли на клавиши. Сквозняк подхватывал и трепетал смятые листы. — Я «Лебединое» играть буду. Вступление. — Ну играй. Мне похлопать? — сардонически спросил Ильдар. — Не надо так. Андрей нажал на клавиши. Робко, неуверенно, словно прорезающиеся сквозь густой туман волны озера, зажурчала музыка. Тревожная и печальная, она отчего-то с первых тактов кольнула Ильдара. Конечно, чертово «Лебединое озеро». Как, оказывается, оно подходило. Вот Андрей — несмелый, невинный мальчик, правильный, с белыми аккуратными пальцами, с дрожащим взглядом — само воплощение лебедя. Вот — взмах крыла, хтонические чары — и Одетта превращается в Одиллию: резкую, одиозную, появившуюся с легкой подачи руки злого волшебника. Как все это было невыносимо, как невозможно было разрушить эти чары злого озера. Андрей смазанно окончил и победоносно ударил по клавишам. — Довольны? — Пойдет. Грустно только. — Будто Шопен Ваш — веселуха. Он еще держал пальцы на клавишах — готовый вот-вот начать сначала. — Дурацки ты, конечно, смотришься со своим прикидом у рояля, — пробормотал Ильдар. — Тебе это не идет, ты знаешь? — А Вы людей по обложке судите? — Ну как-то трудно представить бритого пианиста с оббитыми костяшками в концертном зале. — А мне не надо. Ильдар медленно поднялся на сцену. Под его шагами сердито поскрипывали ступеньки. Андрей так и не повернулся — только по-прежнему держал руки на клавишах. — Это ты пока так говоришь. Потом локти кусать будешь. Я тебе, можно, честно скажу? Не той ты породы, Андрей. Не пацанской, понимаешь? Ильдар опустил ладонь на его плечо и мягко — хотя и двусмысленно — погладил его. Андрей взбрыкнулся, ощетинившись. — А я не собака. — Вот я и говорю. Ты же нормально жил. Окончил бы девятый класс, поступил бы в музыкальное училище. Может, и не тут. Учился бы, играл. Жил бы, — не без сожаления, словно вспоминая свою затерянную жизнь, прошептал Ильдар. Чувствуя напряженность мальчишеского плеча, он отпустил его и, аккуратно поддев пальцами разбитый грязный подбородок, поднял лицо Андрея к себе. — Ты не такой. Я знаю. Его полупрозрачные затуманенные глаза вдруг распахнулись шире — заплескалась, завертелась на дне тревога. Знакомый страх: он — не такой, таким — не стать. Как удобно только это пряталось за нахмуренным взглядом и низкой шапкой. Губы Андрея странно сжались то ли в подступающей улыбке, то ли растерянном оскале. Он мягко отстранился и снова втянул голову. — Ладно. Сыграю Вам Вашего Шопена. Только не околачивайтесь больше рядом. — Ну уж… — Все! Хватит! Пальцы со всей отчаянной силы ударили по клавишам — рояль пронзительно взревел. Заструилась, заколыхалась музыка. Его кисти, лихорадочно скользя вдоль клавиатуры, заметались, словно беспокойный зимний ветер. Мягко, хотя и рвано пронеслась по залу знакомая мелодия. Ильдар поднял взгляд — на желтых потрескавшихся стенах вдруг вихрем стали появляться кадры воспоминаний, словно он смотрел кино. Раз — старая, еще дореволюционной постройки школа, по лестницам которой несся его Андрей; два — они сидят в кабинете биологии, и он знакомо настукивает в тревоге что-то пальцами; три — он играет ему на немецком рояле в сжатой комнате коммуналки; четыре — его улыбка после последнего аккорда; пять — музыкальная школа, Андрей в красном галстуке играет на сцене; шесть — он отпускает его руку на прощание. И так по кругу. А Андрей — тот настоящий Андрей, Андрей Васильев, в пропахшем потом спортивном костюме, с оббитыми замерзшими руками — играл быстрее, отчаяннее, осекаясь и тут же исправляясь: словно и сам вынужденно возвращался в прошлое, словно это прошлое его раздирало и кружило, как и Ильдара. Хотя какими разными были их воспоминания. — Все. Не могу! Андрей вздернул руки, словно обжегся, и шумно захлопнул рояль. Он тяжело и сипло дышал, переминая в тревоге напряженные кисти. Ильдар, казалось, и сам забылся. — Что же… Браво, — натянуто прошептал он. — Теперь могу идти? — Да, конечно. Андрей спешно поднялся и, словно что-то его быстро одернуло, остановился и виновато, жалостливо взглянул на Ильдара. Конечно, ему было стыдно за эту слабину, за эту прорезывавшуюся сквозь неказистую маску лиричность и мальчишескую трогательность. Ильдар попытался ему улыбнуться — Андрей только понуро отвернулся. — Я… — только начал он. В ту же секунду Ильдар легко подхватил его кисть и, притянув вплотную, коротко и горячо поцеловал костяшки. Так они и стояли — вместе и одновременно порознь. А за окном, разгораясь и шипя языками, смелела все та же холодная и беспокойная татарская ночь.