Повод

Ризли мягко проводит рукой по серебристым волосам, накручивая одну из прядей на палец. Смотрит он тоже по-странному мягко. Влюблённо, может. Нёвиллет впитывает это чувство. Видятся они до сих пор донельзя редко, да и только по делу. Их отношения до сих пор деловые, полные ненужной, но привлекательной чопорности, сквозящие правилами этикета и приторно сладкой вежливостью, от которой болят зубы и почему-то скачет сердце. Судья лежит на диване, а точнее на чужих коленях. На улице глубокая ночь, которая скрывается за закрытыми шторами кабинета, через щели которых проникают полосы лунного холодного света, который поблёскивает на металле украшений и слегка растрепавшихся волосах. — Знаете, иногда я вам даже завидую, — полушёпотом говорит Ризли, словно это что-то сокровенное, хотя они, наверное, были единственными присутствующими во Дворце Мермония. — Что? — глупо говорит Нёвиллет, оторвавшись от размышлений. Он смотрит в чужое лицо, на котором сверкает удовлетворение. — Время идёт, а вы всё так же прекрасны. Я бы даже сказал, что вы как вино — с годами становитесь всё лучше, — он многозначительно проводит по судейскому бедру, — и вкуснее. — Ризли, — с укором говорит он, отводя взгляд в едва уловимом смущении. — Вам нравится. Просто вы в этом не признаётесь. Юдекс молчит, а рука с бедра так и не уходит. Как и в волосах, только она медленно перемещается ближе к лицу, и сухая ладонь гладит его по щеке. — Была бы моя воля, я бы вам рассказал таки-и-ие вещи… — с нескрываемой улыбкой говорит герцог. — Что вы бы попросили рассказать ещё. А потом… Селестия знает, что потом. Вы непредсказуемы. — То же самое я готов сказать и о вас. Между, прочим, каков повод? — В плане? — Вы продолжаете улыбаться по меньшей мере десять минут. Хотя, можно ли это было назвать прямо-таки улыбкой? Больше вздёрнутые уголки губ, что больше похоже на хитроватую усмешку, нежели на что-то более простое и искреннее. За этими губами прячутся слова, которые нельзя говорить на публике, и даже не столько что-то вульгарное, сколько полное противоречивых чувств. Нёвиллету хочется верить, что в этих чувствах скрывается доверие. По крайней, мере, стремление к этому. Эмиссар вопросительно наклоняет голову, и его полусерьёзное лицо приобретает слегка комичную задумчивость. Право, это умилительно. Ризли вечно хмурит брови, поджимает губы, когда разбирает в голове тонны тяжёлых мыслей. Сейчас же он похож на доброго маленького щенка, которого только за ухом трепать да радоваться его существованию. Кажется, в его голове двигаются шестерёнки, причём довольно быстро, ведь в бледных глазах проскальзывает понимание, и герцог щурится, улыбаясь ещё сильнее. — А нужен ли повод? С вами его не нужно. Но сегодня же особенный день, господин судья, — Ризли со скрытым намёком проводит большим пальцем по чужой нижней губе. — Какой? Рука остановилась, а вместе с тем преобразилось и лицо эмиссара. Удивление, медленно перетёкшее в что-то сроду непониманию. — Нёвиллет. — Что? Правда, я не знаю, что сегодня такой за день. Ризли почему-то начинает смеяться. Тихо, простодушно, и как-то по-своему привлекательно, что тянет прикоснуться к этим губам и впитать этот смех. Кто его остановит, не так ли? Поэтому он протягивает руку к герцогу, берёт его за подбородок и приподнимается сам, затягивая в мягкий поцелуй. На секунду Нёвиллет жалеет, что не снял перчатки. Когда они отстраняются, Ризли всё так же мягко смотрит на него, но теперь в его глазах искрится веселье. — Сегодня ваш день рождения, Нёвиллет. Ох. Он забыл. По правде говоря, юдекс не любил как-то праздновать этот день. Это лишь означало то, что прошёл ещё один год с того момента, как ему была поручена важная цель, и что он до сих пор её не исполнил, несмотря на столько лет. А сейчас… Сейчас это ощущается как-то проще. Поздние дни декабря в Фонтейне, по обыкновению, холодные и промозглые, если погода не сулит ничего хорошего даже при неплохом климате, поэтому Нёвиллет проводит этот день у себя в кабинете так, как проводит обычно. Конечно, его друзьями остаются графин с родниковой водой, которую он пьёт сугубо в праздничные дни, и кусок торта, который каждый раз суёт ему госпожа Фурина с непревзойдённой улыбкой. — Никаких дел в Эпиклез сегодня, Нёви, — деловито говорит Архонт каждый раз, когда на календаре оказывается восемнадцатое декабря. — Это приказ. И ему ничего не остаётся, кроме как послушаться. Иногда ему и вправду нужны были эти свободные дни, которые он тратил на вещи, свойственные людям: почитать книгу, пройтись по улице, понаблюдать за заходом солнца и проводить глазами угасающие в домах огни. Это первый раз, когда в этот неспешный порядок дел в день рождения вклинивается вечер с Ризли. Хотя, какой уж тут вечер. Им обоим стоило бы уже спать спокойным сном под убаюкивающий ветер, гуляющий по тёмной улице. — Знаете, я догадывался, — снова говорит эмиссар, — что вы не придаёте таким праздникам какой-то цены. Но знайте, что я помню. Помню, и буду помнить всегда. И буду делать этот день хоть чуточку более притягательным. Все средства хороши, я прав? С этим Ризли вновь целует его, но уже в скулу. И Нёвиллет не может не улыбнуться. — Тогда я вверяюсь вам. Вы смыслите в подобном больше меня. — Рискованно говорить такие вещи, особенно мне. Звучит двусмысленно, господин судья. — В этом и смысл. И герцог снова улыбается, показывая зубы. В кабинете, на самом-то деле, холодно. Но юдекс прикрывает глаза и чувствует, как что-то тёплое растекается в груди. Да. В этом и смысл.