Антигалатея

Ранним утром вопль разбудил всех, кто спал в доме скульптора Нафона. Ган сквернословил похлеще грузчиков, которые доставляли поделочный камень для работы. — Тварь! Ублюдочный кот! Мерзопакостное животное! Я убью тебя, если только посмеешь теперь показаться мне на глаза! У-у-у! Скотина! Первой выскочила к двери тётушка Прик, спустя минуту к ней присоединился разбитый недосыпом и усталостью Скай. В холле бесновался босой Ган с искажённым яростью и покрасневшим лицом. К двери жалась хрупкая юная девушка, которая, очевидно, пришла вместе с ним. — Зачем ты так кричишь с утра пораньше? И кого привёл в мой дом? — у Ская не было сил на скандал, но горечь понимания разъедала его сердце. На девушке красовался кулон, который он всего три дня назад подарил возлюбленному, выпросив взамен поцелуй. — Это и мой дом тоже, а твой мерзкий кот нассал в мои тапки! Они мокрые и вонючие! Как и мои ноги теперь!!! Ты сам называл мои ступни самыми совершенными в мире, но теперь они осквернены отвратительным животным! — И чего же ты хочешь, Ган? — сердце Ская обливалось кровью. Но голос был ледяным, как ветер в горах. Быть мягким и податливым он позволял себе лишь в кругу близких людей. Тётушка Прик исчезла по знаку его руки, поспешив за тазиком тёплой воды. Благо, уже успела разжечь очаг и поставить на огонь котёл. — Выгони его из дома. А лучше — убей, чтобы не смел так со мной обращаться! — Ган так злобно посмотрел на Ская, что показался тому совершенно уродливым на миг. Он, наконец, перестал скакать по полу и сел на комод, держа испачканные ноги на весу. Девушка попыталась незаметно выскользнуть за дверь но её остановил тихий голос скульптора. — Подождите, госпожа. Украшение, которое на вас, вам не принадлежит, ведь так? Скажите, это подарок или плата? — Не смей ему отвеча… — вскрикнул было Ган, но девушка перебила его: — Плата. Но товар не был получен, а потому я оставлю её здесь, — она сняла подвеску и оставила на ручке двери, покинув дом. — Почему же столь красивому мужчине приходится покупать себе женщин для утех? — голос Нафона был пропитан ядом. — Я не покупал её, лишь захотел украсить. — огрызнулся Ган, но в холл вошла тётушка Прик с тазом и тряпками, и он замолчал. Она обмыла его ноги и вымыла полы, и Скай увидел, как сжав злые губы, Ган исчез в своей комнате, заперев дверь, чего раньше никогда не делал. Произошедшее совсем разбило Ская и лишило его сил. Он отказался от завтрака, приготовленного тётушкой, не стал работать, даже рисовать не захотел, лишь беспокоился, что нигде не видит Пирожка. К обеду он обыскал свой двор, позже вышел на улицу и прошёл её в оба конца, заставляя соседей и прохожих удивлённо пялиться на него. Скаю очень нужен был тёплый и уютный кот, чтобы прижать его к себе и выплакать в шерсть, нежно пахнущую каменной пылью, всё своё разочарование и боль предательства. Но Пирожок исчез. Скай лишь радовался, что в этом не было вины Гана, иначе душа его разорвалась бы надвое. Он любил своё совершенное творение и ненавидел то, как искажало его то, что делало статую живой. Душу, которая, как и предупреждал старец, не приняла любовь скульптора. Что делать с этим, Скай не имел понятия. «Бери то, что подарят тебе Карма и Будда»… Он всё ещё чувствовал, что в ответе за то, что оживил Форта, позволив тому стать Ганом. Творение его собственной гордыни унижало и уничтожало его любовь. И виноват в том был лишь он сам. Но как ему отказаться от той любви, которую он всё ещё питал? Домой Скай вернулся лишь когда стемнело. Тётушка принесла ему ужин и жасминовую воду, сказав, что Ган так и не покидал свою комнату. Пирожок тоже не появился. Измотанный терзаниями, Скай отправился спать. Размолвка оказалась долгой — ни один не сделал первый шаг к примирению. Испорченные тапки тётушка выкинула, купив новые, но вонь и отвращение словно остались в доме, не давая его жителям прийти к согласию. А Пирожок так и не появлялся, доставляя скульптору дополнительные страдания. Ему этими одинокими ночами так не хватало тёплого шелковистого бока под усталой рукой. Удивительно, насколько, оказывается, ободряюще и исцеляюще действовал на него Пирожок. Как много значил в его жизни. Как искренне любил его. На листах для рисования всё чаще появлялась круглоглазая пухлая мордашка, топорща пышные усы. Скай скучал. И по тому, кто был для него злом, и по тому, кто относился к нему с заботой. Тётушка старалась развлечь грустящего хозяина, пересказывая ему слухи, которые носились по городу, растекаясь с рынков и от храмов. Однажды принесла особо трогательную историю о жестоком мужчине, который привёз с собой в столицу мальчика для постельных утех, наряжал его, теша своё самолюбие, таскал на балы и рауты, хвастаясь его непревзойдённой красотой, а когда бедный красавец влюбился в прекрасную девушку, ответившую ему взаимностью, проклятый мужеложец запер несчастного юношу в своём доме, жестоко надругавшись над ним, а его прекрасную возлюбленную избил, облив мочой и выгнал из дому с позором. Тётушка так увлеклась пересказом истории, что и не взглянула на внезапно побледневшего Ская. — Значит, я запер его в доме и надругался над ним? Скажи, тётушка, не приходили ли к нам приглашения? — он говорил севшим охрипшим голосом, сдерживая слёзы своего сердца. — Да вон у двери в корзинке целая гора скопилась, я выбросить не смею. Принести? — Принеси. Перерыв немалую пачку картонных и шёлковых карточек, Скай выбрал ту, что была самой свежей. Завтрашний вечер, на котором будут и те, кого он сам давненько не видел. Его клиенты. Его поставщики. Госпожа Небесная Апсара. Следующим вечером тщательно одетый и богато украшенный, Скай прибыл на вечер, затмив своим внезапным визитом абсолютно всех — так давно он никуда не выходил. Гости смотрели только на него — кто-то с изумлением, кто-то с явным презрением, а некоторые — едва сдерживая гнев. — Вы всё же решили посетить мой вечер, господин скульптор, — услышал он из-за спины и, обернувшись, увидел Небесную Апсару. — Это смело, учитывая, какие слухи нынче ходят о вас повсеместно. — Я ничего не знаю о слухах, моя госпожа, — Скай вежливо и уважительно сделал вай красавице и незаметно окинул взглядом залу приёма. Почти все взгляды были устремлены на них, а те, кто стоял к ним близко, постарались приблизиться ещё, чтобы наверняка расслышать всю их беседу. — Пойдёмте, господин Нафон, — хозяйка вечера увлекла его за собой, и он повиновался, слыша за спиной тихий ропот голосов, недовольных то ли его присутствием, то ли тем, что им не удастся теперь их подслушать. Госпожа Ам привела его в небольшой кабинет с изящной мебелью и тщательно заперла дверь. — А теперь расскажите мне, господин Нафон, как из любящего человека вы превратились в тирана и мучителя? Не будь у меня доказательств, я бы не поверила грязным слухам, которые уже добрую неделю кочуют из дома в дом и по всем улицам. — Небесная Апсара нахмурилась и топнула маленькой ножкой, проявляя скрываемый до этого гнев. И Скай опешил. Какие доказательства? Чего? Откуда? — Тиран и мучитель? Я? Даже не знаю, что вам ответить, моя госпожа, — он в растерянности сделал пару шагов взад-вперёд, пытаясь собраться с мыслями. — На днях моя экономка рассказала мне историю о злобном мужчине-мужеложце, который похитил себе красивого мальчика, сперва хвастался им, а затем надругался и запер в доме. Если вы сейчас об этом, то я в полном недоумении, какие могут быть доказательства того, что герой этой истории именно я. — Письма того самого мальчика, — госпожа Ам подошла к столу и вынула из шкатулки несколько сложенных листов. — Пока вы заперли в своём доме Гана, обвиняя его в воровстве и изменах, он писал мольбы о спасении всем, кто был участлив к нему до этого из уважения к вам. Получив первое письмо, я не поверила, но он прислал второе и третье. И вера моя пошатнулась. Я прислала в ваш дом несколько приглашений, чтобы выяснить правду, но ни вы, ни он больше не появлялись в свете и не ответили мне. И я, как многие другие, сочла это подтверждением написанного. Также, как и горе одной юной особы, которое разбивает сердца её родителей. — Значит, действительно есть девушка, которая желала выйти замуж за Гана? — Скай пошатнулся, услышав это. Он любил Гана, но не посмел бы встать на пути его собственного счастья и, знай он о девушке, постарался бы стать своему любимому братом и порадоваться его любви к другой. Теперь же это было словно камень на едва бьющемся сердце — очень больно и тяжело. — Вы же сами выгнали бедную малышку из дома, когда жених привёл знакомить её с вами, разве не так? — Погодите, умоляю. Я не понимаю, о чём речь. Я не делал ничего такого! — Скай с трудом дышал, ему было страшно. Неужели все его действия по отношению к любимому человеку были злом? И вместо того, чтобы сказать об этом ему, Ган принялся жаловаться другим? — Присядьте, господин Нафон, — Апсару тоже взволновал его измученный поражённый болезненный вид, и она налила скульптору стакан воды, пока он обессиленно упал на резную деревянную скамью и откинулся на спинку. — Я не делал ничего ни Гану, ни незнакомой мне девушке. Я не запирал никого и не прогонял побоями. Я не удерживаю в своём доме никого насильно. — Скаю было ужасно стыдно всё это произносить, словно оправдываясь в том, о чём он и понятия не имел. Как может он доказать то, что сейчас произносит? Что обелит его в глазах всех тех, кто получил от Гана письма о помощи? — Где же сейчас ваш любимый? Почему он не с вами? — в голосе госпожи Ам не было упрёка и раздражения, и это позволило Скаю поднять на неё глаза, посмотрев открыто и прямо. — Он дома, заперся у себя и уже несколько дней при мне не покидает своей комнаты. Тётушка Прик приносит ему еду несколько раз в день и, насколько мне известно, заходит к нему для уборки, но только тогда, когда сам я в мастерской и занят работой или вышел из дома по делам. Никто не удерживает его насильно, да и как это было бы возможно — он взрослый и сильный мужчина. — А девушка? — В моём доме я лишь раз видел с ним девушку. Они пришли очень рано и, видимо, тайком. Но вышло так, что разбудили и меня, и тётушку. И пока Ган изливал свой гнев, девушка поспешила скрыться. Но она не была похожа на богатую наследницу, скорее — на продажную женщину, сказав, что Ган заплатил ей золотым украшением. Которое, впрочем, она оставила, уходя, на ручке двери. — Скай закрыл лицо руками. Было так сложно поверить в то, что с ним можно было поступить вот так жестоко, извратив его слова и поступки. — Значит, всё написанное в этих письмах — ложь? — госпожа Ам едва ощутимо коснулась плеча горюющего Ская, пытаясь утешить. — Я не знаю, что именно в них написано. Я рассказал вам, что произошло в моём доме. — Спасибо вам. Увы, но теперь, когда слухи расползлись по всему Бангкоку, я вряд ли смогу вам чем-то помочь. Так просто восстановить ваше имя будет очень сложно, но… — Мне стоит покинуть город? — Думаю, да. — Но… Куда мне бежать? Нужно будет время, чтобы найти какое-то жильё… — Тут я, пожалуй, могу вам помочь. Впрочем, буду честна — не просто так. Я постараюсь проверить всё, о чём написано в письмах, а вы, тем временем, можете перебраться в деревню, откуда я родом. Это далеко, в провинции Пхрэ. Вряд ли туда доберутся слухи о вас. Однако взамен оставьте мне все ваши работы. Я продам их, но часть денег верну. Я тоже скоро собираюсь покинуть столицу, и мне понадобятся средства, чтобы достойно прожить остаток жизни. — Я оставлю вам всё — и работы, и деньги за них. И уеду отсюда как можно скорее, — Скай печально вздохнул. Он бы отдал и всё нажитое им достояние, только бы не испытывать причинённую ему Ганом боль. — Что ж, вот вам название деревни. Я провожу вас через другой выход. Но не тяните с отъездом, я слышала, кое-кто желал бы вашего ареста за незаконные деяния. — Спасибо вам, госпожа, за вашу доброту. — Пойдёмте, я вернусь к гостям, а вам покажут выход. Вернувшись домой, Скай упал в кресло в полном потрясении. Значит, Ган решился на то, чтобы оклеветать его? Ради чего? Впрочем, Скай мог бы догадаться, что попади он в руки властей за преступление, всё имущество его — и дом, и скульптуры, и деньги с драгоценностями, — остались бы в руках Гана, позволив тому вести роскошный образ жизни. Но неужели ни капли благодарности не оказалось в сердце, которое билось в алебастровой груди? В кабинет, громко мяукая, забежал Пирожок и заметался по комнате, то кидаясь на Ская, то отбегая прочь. Он даже оцарапал протянутую к нему руку, чего раньше никогда не позволял себе. Удивлённый донельзя, Скай решил, что кот зовёт его куда-то и пошёл вслед за взволнованно орущим котом. Тот бежал прямиком к комнате Гана, дверь в которую впервые за много дней была приоткрыта. И Нафон встревожился — вдруг что-то случилось с тем, кого он до сих пор любил? На большой кровати с балдахином вытянулся в полный рост Ган, создание его рук, очернённое вселившейся в него душой. Сейчас, обнажённый по пояс, лежащий на спине, он снова походил на алебастровую статую, бледный, почти недвижимый, словно окаменевший. Скай испугался, что он умирает, и кинулся к кровати, но Пирожок опередил его, вскочив на голую грудь Гана и занося над ним когтистую лапу. Скай не успевал защитить любимого, но сильные руки стиснули бока кота и отвели его на безопасное расстояние, а затем откинули прочь без лишней жестокости. Ган сел на кровати и открыл глаза, взглянув на Нафона. Скаю показалось, что радужки неуловимо поменяли оттенок, полыхнув золотисто-медовым, а взгляд был наполнен нежностью и, совсем немного, усмешкой. Кот, приземлившись на все четыре лапы, снова ринулся на Гана, но Скай отловил питомца и выставил за дверь, плотно закрыв ту. — Почему? — спросил он, снова оборачиваясь к Гану, который откинулся на поставленные за спину руки и разглядывал его, словно видел впервые, заставляя себя чувствовать смущённым. — Я не смогу ответить тебе на этот вопрос, — промурлыкал Ган. Голос его был прежним, но интонации изменились полностью. — Почему? — Скай прислонился к запертой двери, за которой бесновался и орал кот. — Я не тот, кем был ещё вчера. Я не Ган. — Но кто тогда? — Я твой кот. — Кот? — М-м-да. Пай. Думаю, это будет звучать лучше, чем если ты будешь называть меня Пирожком, как раньше. — А… А Ган? Где теперь Ган?! — За дверью. Бесится, что теперь ему придётся всю жизнь гадить на улице и вылизывать себе яйца. — Но как? — А вот на это я ответить смогу. Иди, приляг, ты так устал. Ты отдохнёшь, а я расскажу тебе, как я поменялся с ним местами. Словно заколдованный бархатным голосом и медовым взглядом, Скай подошёл и лёг на кровать. Ган… Нет, Пай, плавным движением перетёк в положение полулёжа и склонился над ним, осторожно касаясь растрепавшихся волос. — Как давно я мечтал коснуться тебя по-человечески, — улыбнулся он, не разрывая взгляда, а потом лёг поудобнее, опираясь на локоть. — Мне всё ещё немного непривычно, но через пару дней я освоюсь. — Ты уходил так надолго, чтобы найти способ стать человеком? — М-м-да. Пришлось побегать, знаешь ли. Но благодаря твоему амулету, — Скай схватился за шею и только сейчас обнаружил, что амулета на ней нет. — Именно благодаря ему всё оказалось проще ожидаемого. Я узнал необходимое заклинание и разорвал вашу связь душ, подменив твою своей, а затем силой своего стремления и с помощью небольшой магии поменял наши с Ганом души местами. Это было немного больно, но я считаю это небольшой ценой за возможность быть с тобой. — Со мной? — Помнишь, это ведь я нашёл тебя. — Да, но почему? — Думаю, мы связаны с тобой прошлыми воплощениями. Иначе почему меня так тянуло к тебе всегда? — Пай нежно провёл подрагивающими пальцами по щеке Нафона, разгладил морщинку между его бровей и поцеловал в лоб. — Я думал, что мне придётся бесплодно прождать эту жизнь, чтобы быть с тобой в следующей, но твоя затея со статуей оказалась тем шансом, что свёл нас вместе. Скай был шокирован. Он и верил, и не верил в то, что слышал сейчас. Ган, если это был всё ещё он, слишком изменился. Цвет глаз, тембр и интонации, язык тела… Как скульптор и художник, Скай не мог пренебречь такими деталями. От потрясения всё плыло перед глазами, и он закрыл их. — Спи, мой хороший, теперь всё у нас будет хорошо, — прошептал ему на ухо Пай и снова нежно погладил по голове. За дверью отчаянно взвыл взбешённый кот. Наутро к огромному потрясению тётушки они вместе вышли из спальни Гана к завтраку. Скай следил за каждым движением и словом Пая и находил всё новые отличия, Пай же, словно огромный кот, ластился, то и дело прикасался к Нафону и старался всё время быть рядом. После завтрака скульптор принялся упаковывать свои готовые работы, чтобы отослать их госпоже Ам в полной сохранности, а Пай пытался ему помочь как умел, время от времени роняя упаковочный материал и приговаривая: «Упс, а что ты хотел, у меня лапки». И каждый раз Скай искренне смеялся. Несмотря на то, что его жизнь была практически полностью разрушена, он чувствовал себя счастливее, чем когда бы то ни было. Кот с душой Гана из дома исчез, но никого это не беспокоило, тётушке Прик Пай шепнул что-то на ушко, сделал почтительный вай, и она разулыбалась, помолодев лет на десять. Упаковав и отправив в дом госпожи Ам большую часть своих работ, Скай присел отдохнуть в кабинете у приоткрытого окна, освежаясь лёгким сквозняком, а Пай сел у его ног, откинув голову ему на бедро. — Скажи, я часто видел, как вы словно ссорились с Ганом. Неужели он понимал то, что ты говорил? — М-м-да, он прекрасно меня понимал. И мы действительно с ним ругались. Я очень переживал, что ты мало спишь и много работаешь, а от него каждый раз пахло разными людьми, он изменял тебе. Я был оскорблён его поведением. — А тапки? — Что — тапки? — Пай смутился и опустил голову. А Скай, не сдержавшись, принялся перебирать густые переливающиеся на свету пряди, поглаживая кончиками пальцев голову Пая. — Мокрые тапки — это ты? — Нет… — Что? Прости, я не расслышал. — Это не я. Я бы до такого не опустился. Это соседский Сунь. — Сунь? — Полосатый кот, который живёт на той стороне улицы через три дома. Я уговорил его… За котлетку тётушки Прик. — Во-о-он оно что. А ты мстительный, да? — Я заботливый, — Пай поднял голову, глядя в лицо Нафона и облизнулся, — И очень любящий. — Ох, пора продолжать сборы и послать тётушку Прик нанять машину, чтобы завтра же уехать отсюда. — Скай с трудом оторвал взгляд от розового языка, мелькнувшего между пухлых губ. Глаза Пая горели золотым огнём. Уже через день они отправились в путь, оставив тётушку продать дом скульптора и ненужные вещи. Сидя в тесной кабине, Скай мысленно прощался с привычной ему жизнью, городом, людьми, а потом, искоса бросая взгляд на довольное лицо сидящего рядом Пая, понимал, что ни капли не жалеет ни о чём, что оставляет позади, ведь впереди его ждёт другая, но такая счастливая жизнь. И, словно читая его мысли, Пай бережно сжимал его ладонь, поглаживая тонкие пальцы.