Штрихи

      — Знаешь, когда за тебя решают, кого любить, это совсем не круто, — говорит Чанбин, устраивая вытянутые ноги на коленях Минхо. — Чувствуешь себя бесправной марионеткой.       Минхо тяжело вздыхает, молча похлопывая его по плечу. Он как никто другой понимает Чанбина.       — Опять ты за своё, хён, — ноет Чонин, коалой вцепившийся в Чана, будто тот хочет, а главное может удрать. — Вот увидишь, судьба не ошибается! — Он утыкается носом в щёку Чана, довольно жмурясь. Тот расплывается влюблённой улыбкой. Между ними такая нежность, что больно смотреть.       — Скажи это Минхо и его говнарю! — выпаливает Чанбин и тут же осекается, бросая виноватый взгляд на Минхо. — Прости хëн, — добавляет смущённо.       Минхо машет ладонью, мол «ерунда», и подставляет плечо, на которое вспыливший Чанбин опускает голову. И только по подрагивающим пальцам, касающимся его руки, Чанбин понимает, что старшему до сих пор больно.       — Чанбина можно понять, — мягко заступается за него Чан, готовый поддержать в любую минуту. — Он просто на нервах перед завтрашним днём.       — Не хочу, чтобы он вообще наступал, — бурчит Чанбин в руку Минхо, всё ещё утыкаясь в него носом. Ему хочется зарыться в тёплого хёна, закрыть глаза, ощущая исходящий от него запах кошачьего корма, чувствовать ненавязчивое поглаживание дрожащей ладони, и не думать о несправедливости жизни.       Казалось бы, всё просто: завтра ему исполнится двадцать два и на теле проявится метка с именем соулмейта — найди его и живите счастливо. Только Чанбин уже испытывает отвращение к незнакомцу, предназначенному ему судьбой.       — Я не собираюсь влюбляться в непонятного хера с горы. Тем более испытывать к нему симпатию только потому, что его имя будет написано на моём теле. — Чанбин ёжится от пришедшей в голову ассоциации: его пометят как товар в магазине.       Чонин хихикает от услышанного ругательства — он всё ещё такой ребёнок. Чан на него шикает, но вопреки грозному виду выходит чертовски мило.       — Чего смеёшься, мелкий? — Поддразнивает Минхо. — Твоё имя написано у Чана на заднице!       Чонин кивает в подтверждение его словам и светится так, будто выиграл в лотерею джекпот. Его имя буквально там, выведено чернилами судьбы. Потому что Чонин на самом деле мелкая упёртая задница, влюблённая в Чана с четырнадцати лет.       Только не всем так везёт, понимает Чанбин. Напротив счастливой истории чанчонов — как парни их называют, вгоняя Чана в ещё большую краску — у него разбитый Минхо. Его самый близкий хëн. Предназначенный Минхо дал ясно понять, что не любит его, что у них ничего не выйдет. Минхо не разговаривает с ними об этом, не делится переживаниями и прячет метку, как нечто постыдное. Как будто он виноват в произошедшем. Минхо всегда был таким: тихим и надёжным, не желающий обременять их своими проблемами.       Он как кот, жизнь которого потискала так, что он не ищет близости с окружающими, но всегда готов быть рядом. Минхо справляется в одиночку, Чанбин сам так не может. Поэтому бессовестно пользуется его добротой, чуть ли не урча в его руках. Минхо давно бросил попытки отпихнуть тактильного Чанбина, поэтому сейчас только булькает что-то на своём кошачьем, продолжая гладить младшего.       Чанбину совестно по многим причинам, но ему так комфортно в объятиях Минхо, страхи легко притупляются его нежным голосом, и Чанбин не собирается двигаться с места, пока Минхо сам его не прогонит. А тот никогда не поступает так с младшим.       Все присутствующие в комнате знают, что Чанбин ненавидит соулмейта Минхо. Он проклинает его при любом удобном случае и невпопад, он так злится, думая о том, как тяжело старшему чувствовать себя отвергнутым и ненужным. Потому что он знает, как Минхо верил в эту романтическую лабуду, хоть не говорил об этом вслух — видел по его задумчивому взгляду, по надежде на радужке глаз, по тому, как он ласково отзывался о человеке, с которым только предстояло увидеться. А потом всё рухнуло, но Минхо продолжает его защищать, и самое горькое — любить.       Чанбин ненавидит соулмейта Минхо всем своим сердцем за то, что тот заставляет хëна страдать. Ещё больше Чанбин ненавидит его за то, что тот украл у него любовь хëна. Об этом никто не знает и Чанбин не признается ни одной живой душе, что влюблён в старшего с их первой встречи. С первого пластыря, наклеенного хëном на разбитую коленку и добродушного «ну ты и растяпа». С обречённого «ладно, пошли с нами», когда в итоге они вдвоём смотрели ужастики и Минхо прикрывал ладонями ему глаза на страшных моментах. Только Чанбин и так не смотрел на экран, зачарованно наблюдая за тонкими пальцами хëна, за трепещущими пушистыми ресницами и голубыми бликами от экрана, скользящими по ровной линии носа и скул. Он влюбился в небрежное «впервые его вижу», брошенное профессору, когда Минхо точно знал, что именно младший избил Сонки на заднем дворе универа средь бела дня. Защищая Чонина — вот только узнали они об этом значительно позже. Влюбился в робкое «ты испачкался», палец Минхо в уголке своих губ и заминку, в течение которой их лица были так близко, что он ощущал дыхание старшего, пока сам не смел выдохнуть. Как влюбился и в требовательное «никогда не смей сомневаться в себе, понял?», сказанное в лицо, зажатое в тёплых ладонях, и уверенное «давай посмотрим, что с этим можно придумать». Окончательно Чанбин пропал в тот вечер, когда Минхо пришёл в клуб с кольцом на губе. С колотящимся сердцем младший выискивал его в толпе, а найдя они оба были будто под кайфом: Минхо танцевал для него, маня к себе пальцем, а Чанбин не мог отвести жадного взгляда. Он сам не понял, как оказался на расстоянии одного шага, как Минхо, держась за его шею, в танце творил невообразимые вещи. Чанбин был не в себе, но мог поклясться, что между ними в тот вечер искрило по-настоящему.       — Было больно? — вместо «тебе чертовски идёт».       — Оно не настоящее, — вместо «хочешь дотронуться?».       — Не носи его больше, — обиженно восхищённое.       Они никогда не говорили о произошедшем, а Минхо, словно в отместку, до сих пор надевает кольцо каждый вечер.       Чанбин может до бесконечности перечислять причины — Минхо весь соткан из миллиона моментов, тысячи слов, взглядов и действий, когда он просто не мог в него не влюбиться. Чанбину проще сказать «потому что он — Ли Минхо», и быть абсолютно правым и честным. Только ответить так некому, ибо судьба решила иначе, а Чанбин слишком боится потерять ещё и лучшего друга, признавшись в ненужных тому чувствах.       — Мне жаль, — говорит Минхо, проводив его до общежития. Его проникновенный взгляд делает Чанбину больно. Минхо чувствует себя виноватым, понимая, что завтра в Чанбине безвозвратно сломается нечто важное.

***

      Чанбину тоже жаль, поэтому он сопротивляется появлению ненавистной метки даже во сне. Всю ночь он ворочается в постели, находясь на грани сна и реальности, не в силах раскрыть отяжелевшие веки. Словно в отместку, неминуемая и неизбежная, метка проявляется медленно, с мучительной болью. Выжигается глубоко на самом уязвимом месте, где видно синие линии вен.       Чанбин смахивает десяток уведомлений «с ДР» не читая. Ещё столько же сообщений, орущих капсом, приходят от любопытного Чонина.       Чанбин упорно дожидается проявления последней буквы, хотя и без неё всё предельно понятно — на его запястье красноречивое «Ли Минх». Чанбин смотрит на метку, переводит взгляд на телефон, словно среди поздравлений и писем сможет найти подсказку. И снова на метку: на красной и чуть раздражённой коже определённо «Минхо». Но ведь у старшего уже есть имя предназначенного и это не Чанбин. Значит вселенная прокатила его со взаимностью? Садись и страдай рядом с хëном. Чанбин снова хватается за телефон, листает диалоги до переписки с Минхо (там всё очень коротко и по делу). От старшего пришло душевное поздравление, но только оно. Никаких намёков или вопросов. А если, Чанбин пытается рассуждать логически, это другой Ли Минхо? Может, даже тот актёр из дорам...       Боже, что за глупые мысли! Чанбин обдаёт лицо холодной водой, в спешке собираясь. Ему не нужен актёр из дорам, не нужен какой-либо другой Ли Минхо, только его хён.       Именно так он и говорит ошарашенному Минхо на пороге его квартиры.       — Мелкий был прав, я так зациклился на этой предназначенности и метках, что совершенно упустил тот факт, что с ними или без них, я могу за тебя бороться. Хён... — Чанбин останавливает признательную тираду, переводя дух. Он отвлекается на заспанный вид старшего, невольно улыбаясь растрёпанному гнезду на его голове. В груди растекается нежность, придавая сил говорить откровенно. — Хëн, я хочу за тебя бороться. Позволишь? Пофиг на метку и на твоего говнаря.       — Ты и есть мой говнарь, Бини, — впервые Минхо выглядит смущённым. Он читает в глазах младшего непонимание и поясняет: — Не надо бороться, моя метка с твоим именем.       — Тогда почему ты раньше ничего не сказал? — Чанбин сбит с толку. — То есть... Ох... чёрт, прости! — Чанбин начинает пятиться назад, понимая, какой он дурак. — Тебе это не интересно, я понял. Прости.       Он отворачивается, чтобы Минхо не увидел предательски подступающих слёз. Только Минхо удерживает его за край футболки, не давая сбежать.       — Ты чётко дал понять, что не хочешь быть частью этой системы. Сказал, что ненавидишь своего соулмейта.       — Чтоб меня, — стонет Чанбин, понимая, что каждый день, из года в год он говорил Минхо, что буквально его ненавидит. А тот слушал, терпел, ни разу ему не врезал! — Я был зол, думая, что твой соул не я!       — Погоди, тут что-то не сходится...       Чанбин видит как старший сильно закусывает губу, что-то решая. Его рука, держащая край футболки, дрожит, и Чанбина накрывает. Осознанием и болью, которую всё это время испытывал Минхо. Не сдерживая слёз и не боясь выглядеть ещё бóльшим придурком, Чанбин сгребает хрупкого с виду, но стального внутри Минхо в свои объятия, пряча лицо, умоляя «Прости. Мне так жаль». Ему безумно стыдно и горько за причинённую хёну боль.       — Чего ты ревёшь? — смеётся Минхо. — Я же сказал, что тебе не нужно бороться. Или уже передумал? — Чанбин поднимает на него заплаканный взгляд, Минхо улыбается чеширским котом. — Эх, Бини, такой большой, а такой дурачок. — Из уст Минхо это звучит так нежно. Чанбин краснеет, будто ему сделали комплимент. Он ведь и правда дурак. Глупый и очень влюблённый.       — Так значит, я тебе нравлюсь?       — Представляешь, я влюбился в какого-то хрена с горы! — передразнивает Минхо. Чанбин не может на него за это сердиться.       — Покажешь метку, хëн? Где она? — допытывается Чанбин.       — Неа, — дразнит Минхо. — Мы ещё не на том уровне отношений!       — Не забывай, что ты всё ещё находишься в захвате из моих рук, — предупреждает Чанбин, выгибая бровь. Минхо многозначительно облизывается. Чанбин не уверен, но кажется они открыто флиртуют друг с другом.       — Ладно, — говорит Минхо знакомым до трепета тоном. — Заходи и посмотрим, что с этим можно придумать.       Дверь в квартиру закрывается, а на телефоне Чанбина до самого вечера остаётся непрочитанным сообщение от Чонина: «Я ЖЕ ГОВОРИЛ!!!!!!».